Станет легче

Последний раз Московский плакал в девяностых, Саша это точно помнил. Ну как плакал, это слово кажется совсем не применимым к Мише, скорее просто проливал несколько слезинок, как бы странно это ни звучало. На Сашиной памяти это был первый и последний раз. Конечно, Романов был совсем не против, даже в какой-то степени рад, что Миша доверяет ему на таком уровне. Иногда после тяжёлого дня спрашивал: «Ты как?», но Московский каждый раз отвечал: «Нормально». Или отшучивался. Иногда это даже раздражало, но Питер всё равно был твёрдо уверен в том, что, как только станет хуже, первым, что сделает Миша, — расскажет. Ночные рейсы в Москву отменили из-за непогоды, именно поэтому сейчас Московский может себе позволить в ночь с воскресенья на понедельник лежать в чужой (хотя не очень-то и чужой) кровати. Наконец-то можно расслабиться, Саша растреплет его волосы, расскажет о новых зданиях, которые нужно реставрировать, может, если будет хорошее настроение, приготовит пышки или будет повторять, что нужно обязательно в ближайшие выходные съездить поиграть в любимый Сашин гольф или в очередной раз пойти на «Лебединое озеро». Которое Романов, кажется, уже выучил наизусть. Бытовуха, но какая любимая бытовуха! Миша не жалуется, наслаждается. Вечереет быстро, пора ложиться спать, всё-таки они уже не такие молодые, как раньше, когда могли не спать целыми ночами. По крайней мере, Саша не может. Недавнее собрание было тяжёлым, в принципе, как и любое другое, но в этот раз проблем навалилось больше, чем обычно. И проблемы эти нужно было решать срочно. Из-за этих мыслей Мише сложно уснуть, точнее, ещё сложнее, чем обычно. Тавтология, конечно, но как есть. Московский думал, что родные стены помогут избавиться от этого, вылечат, но несколько месяцев в перманентном стрессе так просто не уйдут. Собрание, оказывается, было просто финальной точкой. Миша кликает два раза по экрану телефона, дисплей включается. Московский хмурится от яркого света телефона, экран показывает: «Понедельник, 3:54». У столицы тяжёлое чувство в груди, нужно подумать об экологических катастрофах, старых зданиях, распределении бюджета, докладах, отчётах, подумать и о дипломатических отношениях с другими странами, и о многом другом — это даже не капля в море. Миша — столица, должен взять всю ответственность. Московский точно не хочет заботиться об этом в четыре утра, но не может перестать. Саша уснул ещё в двенадцать, кажется. Миша приподнимается на локтях, позже всё-таки садится. Ему кажется, что в квартире холодно, хотя ещё днём это было не так. Стресс убивает, даже бессмертных. Москва сам не замечает, как по щеке скатывается слеза. Глубоко вдыхает, пытается беззвучно выдохнуть. Усилием проводит руками по лицу сверху вниз, сжимает переносицу двумя пальцами, зажмуривается. Миша пытается поправить волосы, ком подступает к горлу, неприятно. Москва больше не хочет разбираться со всеми проблемами, пить горький кофе, чтобы взбодриться, исправлять чужие тупые ошибки. Одеяло сзади шуршит, похоже, всё-таки разбудил. Тёплые руки ложатся на плечи, Сашина макушка ложится на то же плечо. На Московского не смотрит, не хочет смущать. Пока что. Руки теперь обнимают, оба молчат, слова сейчас лишние. Поговорить они ещё успеют. Сколько времени прошло? Не знает никто, по ощущениям секунды три. Но ощущения обманчивы. К эмоциональности Романова Миша давно привык, а Саша к таким внезапным, хоть и скудным, проявлениям эмоций у Московского не привык. Но всё равно же знает, что делать, чувствует. — Легче? — спрашивает наконец-то Романов, поднимает голову с плеча, кажется, что шея даже успела неприятно затечь, но на это он не обращает внимания. — Да, — коротко отвечает Миша. Московский пролил всего несколько слезинок, но яркие голубые глаза будто успели выцвести, стали тусклее. — Сложности с работой? — Нет, просто навалилось всё, разберёмся. Теперь уже Саша вздыхает, хочется задать ещё много вопросов: «Как долго ты не спишь?», «Почему не сказал?», «Возьмёшь отпуск?», но сейчас не до этого, сейчас нужно ложиться спать, поспать хотя бы несколько часов, обнять ещё крепче, погладить по волосам, пожелать спокойной ночи, а позже и доброго утра. Московский словно читает чужие мысли. — Я не смогу взять отпуск. Я же не просто офисный планктон. — В этот понедельник без тебя не пропадут, значит, и вторник смогут, а может, и среду. Миша улыбается, слабо, но улыбается. Мотает головой, мол: «Нет». Но по Сашиному «утром обсудим» можно понять, что он не отступит со своим предложением. — Да, ты прав, давай ложиться. — Московский, вдруг захотевший выразить свою привязанность, накрывает своей рукой чужую, что всё ещё обнимает и, кажется, не очень-то хочет отпускать. — Я тебя люблю. Сашу такая фраза каждый раз вгоняет в краску, заставляет фарфоровую кожу краснеть, а губы глупо улыбаться. А когда такая фраза сказана ещё и в такой интимный момент, то Романов смущён ещё больше. Намного больше. Он не сразу собирается с духом, словно ребёнок, чтобы ответить тем же. — Я тоже тебя люблю, — ему хочется быстро изменить вектор темы, чтобы Миша не понял, какое влияние он оказывает на Сашу такой простой фразой. — А теперь давай спать. Миша только кивает, знает ведь, какое это влияние. Разговор, а скорее будущий допрос Московского о его моральном состоянии, было решено перенести на утро. Саша уверен, что у них ещё весь понедельник, вторник и среда впереди.