Чужие руки

      Правила в этот раз изменили, и это изменение било прямо в цель, превращая привычную игру в настоящее испытание на прочность их самообладания. Арсений стоял впереди, а Антон — за его спиной. Чтобы соответствовать новым условиям, Арсений завел свои руки назад, крепко обхватывая Антона в своеобразном, вынужденно тесном объятии. Руки же Шастуна, обвивая талию Арсения, вытягивались вперед сквозь его подмышки, становясь его «чужими руками».       Это была обжигающая, тотальная близость. Грудная клетка Антона плотно прижималась к спине Арсения, их бедра соприкасались, а каждое, даже самое микроскопическое движение одного мгновенно и отчетливо передавалось другому. Голова Антона тяжело и доверчиво покоилась где-то между лопаткой и шеей Арсения. Игра в кондитерской шла полным ходом. Гостья, Люся Чеботина, активно участвовала в процессе, используя свои собственные руки, в то время как «руки» Арсения безраздельно принадлежали Антону. Шастун, войдя в роль неуклюжего, но полного энтузиазма кондитера, с особым усердием месил воображаемое, а порой и вполне реальное тесто. В какой-то момент, увлекшись, он просто потер пальцы, липкие от густой белой сладкой массы, о рубашку Попова. Ткань мгновенно стала липкой и холодной, но место прикосновения обожгло кожу Арсения огнем.       — Ой, смотрите, — звонко рассмеялась Люся, указывая на спину Арсения. — Какой узор красивый на рубашке получился! Прямо как современное искусство!       Арсений даже не дрогнул. Он смотрел прямо на Люсю, сохраняя ледяное, невозмутимое выражение лица дивы, и сухим, абсолютно ровным голосом бросил:       — Да, это мне жена с утра сделала.       Зал взорвался хохотом, но для Арсения звук словно приглушился, уйдя на задний план. Всё его внимание было приковано к тому, как грудная клетка Антона за его спиной завибрировала от сдерживаемого, бархатного смеха. Эта вибрация прошла прямо по позвоночнику Арсения, вызывая предательскую дрожь в коленях.       «Он специально это сделал», — пронеслось в голове у Арсения. — «Провоцирует как всегда. Но почему от этого небрежного, почти хулиганского прикосновения внутри всё сжимается в сладком, тягучем узле? Я чувствую каждое его движение. Его руки на моей талии кажутся такими тяжелыми и одновременно такими родными. Мне нужно сосредоточиться на игре, но все мои нервные окончания кричат о том, что он здесь, что он мой.»       Арсений чуть откинул голову назад, инстинктивно ища опоры, и позволил своему затылку на долю секунды коснуться щеки Антона. В ответ он почувствовал, как руки Шастуна на его талии дрогнули и сжались чуть крепче, чем того требовала игра. Это был не игровой жест. Это был ответ. Антон, стоявший сзади, чувствовал, как тепло тела Арсения проникает сквозь слои одежды. Запах его парфюма, смешанный с ванилью декораций, слегка кружил голову. Когда Попов произнес фразу про жену, Антон не смог сдержать легкой, теплой улыбки, которую, к счастью, скрывала спина партнера.       «Если бы они знали», — думал Антон, аккуратно, почти невесомо проводя пальцами по крему. — «Если бы они знали, как сильно я хочу, чтобы это объятие длилось вечно. Арс такой теплый. Такой родной. И сейчас он полностью в моей власти, его руки держат меня, а я готов отдать всё, чтобы просто быть его продолжением.»       В какой-то момент, когда Люся отвлеклась на реквизит, Антон чуть подался вперед. Он не мог увидеть лицо Арсения, но мог сделать кое-что другое. Он незаметно, почти невесомо, выдохнул горячим воздухом прямо на чувствительную кожу шеи Арсения, чуть ниже уха. А затем, словно случайно, его губы на миллиметр прикоснулись к плечу, скрытому воротником. Арсений замер, забыв о правилах, о камере, о гостье. Его дыхание сбилось. На секунду они просто существовали в этом крошечном, невидимом для зала пузыре, и в этом прикосновении не было места для импровизации — только голая, неприкрытая нежность, которую они так тщательно прятали от всего мира.       Игра перешла к этапу украшения торта. Антон, чьи руки теперь были послушным продолжением его собственной воли, медленно, с дразнящей, почти гипнотической плавностью направил их к миске. Он выбрал крупную, темную, упругую голубику. Но вместо того чтобы просто положить её, он сыграл на грани. Сначала он медленно, с легким нажимом, прижал прохладную ягоду к сомкнутым губам Арсения, вынуждая их невольно поддаться и едва заметно приоткрыться. А затем, пользуясь этой микроскопической уступкой, Антон протолкнул голубику внутрь. Вслед за ягодой, нарушая все негласные границы дозволенного, внутрь проскользнули и сами пальцы. Прохладные, влажные от сладкого крема подушечки на мгновение задержались на горячем, бархатистом кончике языка Арсения, ласково и дерзко очертив его форму, прежде чем быстро отдернуться. Это было короткое, но невероятно интимное вторжение. Скольжение плоти по плоти, от которого по телу Попова мгновенно пробежала электрическая, обжигающая дрожь. Арсений резко, судорожно втянул воздух сквозь зубы. Его глаза на мгновение расширились, зрачки мгновенно потемнели, выдавая шок. Он тут же взял себя в руки, заставляя мышцы лица застыть в ледяной, невозмутимой маске, но внутри всё перевернулось и сжалось в тугой, пульсирующий узел.       «Это слишком», — пронеслось в его голове, пока кровь приливала к щекам. — «Блять, это чересчур интимно для шоу. Я чувствую тепло его пальца на своем языке, и мой мозг на секунду отключается. Он хочет со мной поиграть снова, отомстить за предыдущие игры и... возбудить? Будто вне съёмок таких игр нам мало. Что он со мной творит...»       Антон, стоявший сзади, чувствовал, как тело Арсения на мгновение окаменело, а дыхание стало прерывистым. Эта реакция опьяняла. Шастун чуть подался вперед, его губы оказались опасно близко к мочке уха партнера.Следующим заданием был перенос «тяжелого инвентаря». Антон, изображая суету на кухне, неловко перехватил поднос с бисквитным коржом. Он сделал это слишком резко, без должного баланса. Поднос опасно накренился. Корж почти что соскользнул, чуть не полетев вниз.       Рефлексы Арсения сработали быстрее, чем любой сценарий или правило. Его собственные руки, которые должны были быть намертво прижаты к талии Антона, вырвались из «объятий» и метнулись вниз, проскальзывая под руками Шастуна.       Студия на секунду замерла, а затем разразилась оглушительным хохотом. Арсений медленно выпрямился, возвращая руки в исходное положение за спину Антона. Он не видел лица Шастуна, но он чувствовал его. Грудная клетка Антона за его спиной ходила ходуном от беззвучного, сдавленного смеха. Арсений физически ощущал, как растягивается в широкой, хищной и торжествующей ухмылке рот Антона, прижатый к его лопатке.       «Вот козёл», — с запоздалым осознанием понял Арсений. — «Он знал, что я не удержусь. Он знал, что у меня рефлексы слишком хорошо работают. Да ещё и ухмыляется, мерзавец.»       Арсений медленно повернул голову настолько, насколько позволяла поза, и сделал лицо капризной, оскорбленной дивы. Он демонстративно, с преувеличенной медлительностью, снова завел руки назад, нащупал предплечья Антона и с силой притянул их к себе, восстанавливая нарушенные «объятия». А затем его пальцы нащупали бок Антона, сквозь ткань, и резко, больно ущипнули его за мягкую ткань на талии.       Антон вздрогнул всем телом. Из его горла вырвался тихий, сдавленный звук, похожий на сдавленный стон или резкий выдох. На долю секунды он замер, а затем, вопреки боли, прижался к спине Арсения еще плотнее, словно это было его естественной потребностью.       Воздух между ними стал густым, наэлектризованным до предела. Игра продолжалась, но маска профессионализма треснула, обнажив нечто гораздо более опасное и притягательное. Эта немая капитуляция и готовность терпеть даже легкую боль ради близости обожгла Арсения изнутри. Они замерли в этой новой, предельно тесной сцепке, и именно в этот момент Люся решила продолжить игру. Она подхватила со стола ягодку голубики и, прицелившись, кинула её прямо в лицо Арсению. Тот моргнул, не успев сфокусироваться, и ягода с тихим стуком ударилась о его подбородок, упав на столешницу. Арсений уже открыл рот, чтобы отшутиться, но Антон опередил его. Не разрывая их объятий, Шастун плавно, но решительно высунул голову из-за плеча Попова. Его щека на долю секунды коснулась щеки Арсения, нарушая личное пространство, но тут же отстранилась. Люся, подхватив азарт, кинула следующую ягоду. Антон поймал её зубами с первого раза, торжествующе глядя в камеру, но его тело при этом оставалось намертво вжатым в спину партнера. Именно этот триумф, смешанный с адреналином от предыдущего ущипывания, заставил Арсения потерять бдительность. Азарт и нарастающий, неконтролируемый жар на секунду затуманили разум. Он ослабил хватку на талии Антона и сделал шаг вбок, намереваясь развернуться.       — А давай я буду тебя кормить так же, как гостья? — бросил Арсений, и в его голосе прозвучала опасная, вызывающая нотка.       Антон резко подался назад, своей тяжестью вынуждая Арсения остановиться, и его руки, продетые сквозь подмышки Попова, крепко перехватили его запястья, не давая развернуться.       — Встань на место, — хрипло, почти шепотом отрезал Антон. В его тоне не было ни капли привычной иронии, только глухое предупреждение. — Она же будет мстить.       Он был прав. Люся, не желая упускать контроль над ситуацией и явно наслаждаясь этой динамикой, демонстративно обмакнула обе руки в миску с остатками густого крема. Она подошла к Арсению и с громким, заразительным хохотом вытерла их о его рубашку. Холодная, липкая масса мгновенно впиталась в ткань, заставив Арсения судорожно втянуть воздух. Но его мысли были уже не о креме. Антон, воспользовавшись моментом, снова придвинулся вплотную, восстанавливая нарушенную на секунду дистанцию и вынуждая Арсения снова обхватить его сзади. Голова Шастуна тяжело легла Арсению на плечо, нос уткнулся в шею. Со стороны это выглядело как комичная попытка спрятаться от мстительной гостьи. Но Арсений чувствовал всё. Горячий, прерывистый выдох Антона обжигал чувствительную кожу под ухом. А затем, почти незаметно, скрытый от глаз зала, Антон слегка, едва ощутимо прикусил кожу на сгибе шеи Арсения, тут же сменив укус на мягкое, влажное прикосновение губами.       Арсений замер. Его пальцы, обхватывающие Антона сзади, невольно впились в его бока. Они стояли вплотную, и теперь, когда игра требовала от них статичности, реальность их тел стала невыносимо очевидной. Каждое их дыхание, каждое микро-движение заставляло их бедра соприкасаться. Сквозь плотную ткань брюк Арсений отчетливо, пугающе ясно ощущал твердый, напряженный член Антона. И с глухим, тягучим ужасом он понимал, что его собственное тело реагирует абсолютно так же. Между ними возникло невидимое, но осязаемое трение. От малейшего покачивания из стороны в сторону, которое они не могли контролировать, это давление усиливалось, заставляя по животу Арсения разливаться тяжелое, пульсирующее тепло.       «Блять», — пронеслось в голове у Арсения, когда пальцы Антона на его талии дрогнули и сжались крепче, словно ища опоры в этом хаосе. — «Он чувствует, что я возбужден. И он сам... Мы стоим здесь, перед сотней людей, а я готов провалиться сквозь пол от этого жара. Почему он прижимается еще сильнее? Я не могу тут выскочить и сказать, что мне нужна пауза.»       «Не двигайся», — мысленно умолял сам себя Антон, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается, а кровь стучит в висках. — «Если ты сейчас хоть чуть-чуть подашься вперед, это трение сведет нас обоих с ума. Его спина такая горячая, он весь напряжен. Я не могу больше притворяться, что это просто игра. Я хочу прижать его так сильно, чтобы он забыл, где мы. Но я могу только это. Только тереться об него незаметно, пока мы тут.»       Зал продолжал смеяться над репликами, но для них двоих мир сузился до точки соприкосновения. До тяжелого дыхания на шее. До запретного, пульсирующего давления между их бедрами, которое они оба отчаянно пытались игнорировать, но которое делало каждое следующее мгновение мучительно сладким. Они были заперты в этой позе, и выход из нее казался невозможным.       Арсений, чьи мышцы уже ныли от неестественной позы и постоянного напряжения, крепче обхватил Антона за талию, стабилизируя их шаткое равновесие. Шастун направил свои руки к миске. Пальцы Антона дрогнули, схватили ягоду, но вместо того чтобы аккуратно поставить её на торт, он резко сжал её в кулаке. Сладкий сок брызнул им на пальцы.       — И... готово! — провозгласила Люся, и в ту же секунду прозвучал сигнал об окончании игры.       Зал взорвался аплодисментами, но для Арсения этот звук стал командой к побегу. Он резко, почти грубо разжал руки. Холодный воздух студии мгновенно ударил в спину, туда, где еще секунду назад горело тело Антона. Эта потеря контакта была настолько резкой, что Арсений пошатнулся. Антон тут же отступил, выдергивая свои руки из рукавов рубашки Попова. Он выглядел взъерошенным, его грудь тяжело вздымалась, а взгляд был расфокусированным.       — Спасибо, ты умница, — бросил Арсений гостье, даже не пытаясь изобразить свою фирменную любезность. Его голос звучал хрипло и отрывисто.       Он развернулся и почти бегом направился к кулисам, не дожидаясь Антона. Но шаги за его спиной были такими же быстрыми и тяжелыми. Они неслись по гулкому коридору, оставляя за собой шлейф из ванили, нервов и невысказанных слов. Арсений чувствовал, как липкий крем на его боку холодит кожу, а рубашка противно прилипает к телу. Ему нужно было смыть это. Нужно было остаться одному.       Они ворвались в гримерку. Арсений с размаху захлопнул дверь и щелкнул замком. Едва звук замка отсек шум коридора, как пространство комнаты сжалось до предела. Арсений рванул воротник своей испорченной рубашки, пытаясь расстегнуть пуговицы дрожащими пальцами.       — Дай я, — голос Антона прозвучал прямо за его спиной, низкий и вибрирующий.       Прежде чем Арсений успел возразить, Антон перехватил его запястья. Его хватка была жесткой, требовательной. Он рывком развернул Арсения к себе и с силой прижал его спиной к холодной деревянной двери гримерки. Арсений ахнул, когда тело Антона вплотную вжало его в дверь. Никакой дистанции. Бедра Антона жестко уперлись в его бедра, восстанавливая то самое запретное трение, от которого у Арсения мгновенно перехватило дыхание.       — Вот ты козёл, я чуть с ума не сошёл, когда ты ко мне прижался, — выдохнул Арсений, но вместо того чтобы оттолкнуть его, его руки сами собой метнулись вверх, судорожно вцепившись в плечи Антона.       — Я сошел с ума еще там, на сцене, — прорычал Антон. Его лицо было в сантиметре от лица Арсения. Глаза темные, зрачки расширены. — Ты думаешь, я не чувствовал, как ты дрожишь? Как ты прижимался ко мне, когда я делал вид, что работаю со сливками?       Антон резко провел рукой по мокрому от крема боку Арсения, сдирая липкую ткань рубашки с кожи. Арсений вздрогнул, выгнув спину, и это движение лишь сильнее прижало их друг к другу.       — Антон... — имя сорвалось с губ Арсения как мольба и как вызов одновременно.       Антон не дал ему договорить. Его рука скользнула с бока Арсения на затылок, пальцы жестко запутались в его волосах, фиксируя голову. Антон наклонился, и его губы обожгли кожу на шее Арсения, но теперь это было не скрытое прикосновение, а жадный, властный поцелуй, заставивший Арсения глухо застонать и выгнуть шею, подставляясь.       — Ты не имел права разрывать объятия там, — прошептал Антон прямо в кожу, его дыхание было обжигающим. — Ты мой, а я твой. В этой игре и за ее пределами.       Арсений сжал кулаки на плечах Антона, притягивая его еще ближе, стирая последние миллиметры пространства между ними. Дверь за его спиной была единственным, что удерживало его от падения, но единственной опорой, которая имела значение сейчас, было горячее, тяжелое тело человека перед ним. Антон не дал Арсению времени на раздумья. Его рука, до этого сжимавшая затылок Попова, мягко, но настойчиво повернула его лицо к себе. Губы столкнулись жадно, с той самой отчаянной силой, с которой тонущий хватается за воздух. Это не был нежный, киношный поцелуй. Он был соленым от выступившего пота, сладким от остатков ванили и ягод, и обжигающе горячим. Арсений ахнул в этот поцелуй, и Антон тут же воспользовался этим, углубляя его, проникая глубже, словно пытался стереть последние границы между ними.       «Посреди съёмок», — пронеслось в затуманенном сознании Арсения. — «Его губы на моих, его руки на моей талии, и он не притворяется. Все эти годы шуток, намеков и украденных взглядов привели нас к этой запертой двери.»       Руки Арсения, до этого судорожно сжимавшие плечи Антона, скользнули ему на затылок, пальцы зарылись в короткие волосы, притягивая его еще ближе. Он отвечал на каждый напор, каждый укус нижней губы с такой же страстью, которую так долго прятал за ледяной маской невозмутимости. Холодная деревянная дверь за спиной и горячее, твердое тело спереди создавали невыносимый, сладкий контраст, от которого кружилась голова. Антон чувствовал, как Арсений поддается, как его тело перестает сопротивляться и начинает отвечать на каждое движение. Это знание опьяняло сильнее любого алкоголя. Он медленно, почти благоговейно провел ладонями вниз по спине Арсения, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого прикосновения, пока не уперся руками ему в бедра, прижимая их друг к другу с новой, осознанной силой. То самое трение, которое сводило их с ума на сцене, теперь было не запретным плодом, а закономерным продолжением. Они оторвались друг от друга лишь тогда, когда легким стало не хватать. Антон не отстранился далеко. Он уткнулся лбом в лоб Арсения, их дыхания смешивались в тесном пространстве гримерки. Глаза Антона, обычно такие насмешливые и хитрые, сейчас были темными, уязвимыми и невероятно теплыми. Он большим пальцем медленно, с нежностью, которой от него никто не ожидал, стер пятно белого крема с скулы Арсения.       — Ты же понимаешь, — прошептал Антон, и его голос дрогнул, выдавая всю глубину того, что он чувствовал, — что мы уже давно не можем делать вид, что между нами ничего нет?       Арсений медленно открыл глаза. Его взгляд был ясным, в нем больше не было ни тени сомнения или страха. Он поднял руку и накрыл ладонь Антона, прижимая ее крепче к своей щеке.       — Я и не хочу больше делать вид, — тихо, но твердо ответил Арсений. — Я устал притворяться, Антон. Я устал быть просто «партнером по сцене». Но мы оба знаем, что для работы это важно. Если мы прямо обо всём расскажем, то погубим себя и работу.       Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. Антон выдохнул, и это был выдох человека, который наконец-то сбросил с плеч неподъемный груз. Он снова прижался губами к шее Арсения, но на этот раз это был не укус, а мягкий, обещанный поцелуй, от которого по телу Попова разлилось теплое, успокаивающее спокойствие.       — Тогда не будем, — прошептал Антон ему в кожу. — У нас еще есть пятнадцать минут до следующего выхода. И я не собираюсь тратить их на какие-то пустые разговоры.       Арсений слабо, но искренне усмехнулся, чувствуя, как его собственное сердце бьется в ритме с сердцем человека перед ним. Он снова обнял Антона за шею, на этот раз не по правилам игры, не по сценарию, а потому что ему это было нужно. За дверью гудела студия, готовилась следующая игра, мир продолжал жить по своим правилам. Но внутри этой маленькой, полутемной гримерки время остановилось. Здесь были только они двое, запах ванили, испорченная кремом рубашка и долгожданная, хрупкая, но такая прочная правда, которую они наконец-то позволили себе произнести вслух.       И Антон был прав: эти пятнадцать минут они собирались потратить с умом.       Арсений не успел ничего ответить, как Антон снова сократил дистанцию. На этот раз он не просто прижался — он вплотную вжал Арсения в холодную деревянную дверь, и игнорировать физическую реальность их тел стало невозможно. Между их бедрами не осталось ни миллиметра воздуха. Твердый, напряженный член Антона отчетливо, неумолимо давил на пах Арсения, и в ответ он чувствовал точно такую же предательскую, пульсирующую твердость собственного тела. Раньше, на сцене, это было запретным трением, источником паники и сладкого ужаса. Сейчас, за закрытой дверью, это стало констатацией факта. Признанием, которое не требовало слов.       «Боже, как же сильно я этого хотел», — пронеслось в голове у Арсения, когда разум окончательно сдался, уступая место чистому, первобытному инстинкту. — «Вся эта броня, этот ледяной контроль... Он треснул, как только Антон коснулся моей шеи. И мне плевать. Мне плевать на все, лишь бы он не останавливался.»       Антон чувствовал эту сдачу. Он видел, как расслабились плечи Арсения, как тот подался бедрами навстречу, усиливая это обжигающее трение. Из горла Шастуна вырвался низкий, вибрирующий звук, похожий на рычание. Его руки, до этого сжимавшие талию партнера, метнулись к воротнику испорченной рубашки.       — Дай мне это снять, — потребовал Антон, и его пальцы, ловкие и нетерпеливые, уже распутывали пуговицы.       Ткань с тихим шуршанием разошлась. Прохладный воздух гримерки коснулся разгоряченной кожи Арсения, заставляя его вздрогнуть, но тут же это ощущение было вытеснено жаром ладоней Антона. Шастун провел руками по груди и животу Попова, смазывая остатки липкого крема, очерчивая рельеф мышц с такой собственнической нежностью, что у Арсения перехватило дыхание.       — Ты такой потный и липкий, — прошептал Антон, его губы снова нашли чувствительную точку на шее, чередуя влажные поцелуи с легкими, дразнящими укусами. — Весь дрожишь.       — Это ты меня довел, — выдохнул Арсений, запрокидывая голову и давая Антону полный доступ к своей шее. Его пальцы судорожно сжали короткие волосы на затылке партнера, притягивая его еще ближе, если это было вообще возможно.       Антон медленно, намеренно медленно, скользнул ладонью ниже, по плоскому животу, и его пальцы обхватили Арсения через ткань брюк. Жест был твердым, уверенным и обжигающе интимным. Арсений ахнул, его спина выгнулась дугой, прижимаясь к двери, а бедра инстинктивно подались вперед, в эту ласку. Ощущение было ошеломляющим: грубая ткань, твердая рука Антона и то самое пульсирующее напряжение, которое наконец-то получило разрешение существовать. Антон, чувствуя эту реакцию, усмехнулся прямо в кожу Арсения. Его собственное дыхание стало рваным. Он тоже был на пределе. Трение их бедер, запах ванили, смешанный с мускусом возбуждения, и вид Арсения — расстегнутого, с приоткрытыми губами и потемневшими от желания глазами — сносили крышу.