Танец смерти ★

Гудит мотор «Пантеры», но Клаус Ягер не слышит его. Сквозь броню, сквозь сталь и порох он чувствует только одно — его. Русский в своей новенькой «тридцатьчетвёрке» снова ушёл из-под удара, и это не везение. Это танец. Каждый манёвр Ивушкина — как движение бёдер вальсирующей пары, только вальс этот — смертельный. Ягер сжимает рычаги, и его танк послушно рыскает, пытаясь поймать в прицел эту юркую, нахальную тень. Но русский не прячется. Он дразнит. Выскакивает оттуда, откуда нельзя выскочить. Бьёт наверняка, но… всегда оставляет лазейку. Миллиметр, мгновение, щепотку шанса. И Клаус понимает это с удушающей ясностью: Ивушкин знает. Знает, что за ним наблюдают. Что сквозь прицел в него не просто целятся — им болеют. Каждый выстрел «тридцатьчетвёрки» — это удар хлыста, от которого под рёбрами вспыхивает не страх, а липкое, жаркое возбуждение. Это бесит. Это унижает. Это заводит сильнее, чем тысяча побеждённых врагов. Ягер ловит себя на том, что ему уже не нужно уничтожить русский танк. Ему нужно, чтобы этот парень смотрел прямо на него, в самую душу, через перекрестие прицелов. Чтобы в последнюю секунду их глаза встретились — через сталь, через ненависть, через эту невозможную, извращённую нежность снайпера к своей цели. «Пантера» ревёт мотором, делая резкий рывок. Ягер ведёт её вперёд, забыв о тактике, о приказах, о фюрере. Сейчас есть только двое — охотник и заяц, который сам охотится на охотника. И в паху тяжелеет от каждого рискованного, дерзкого выпада русского. Бой превращается в предоргазменную агонию, в танец смерти, который слаще любого бала, а Ивушкин… этот Ивушкин ведёт свой танк так, будто дразнит любовницу. И Клаус Ягер, впервые в жизни, молится не о победе. Он молится о том, чтобы этот русский не умер слишком быстро. Чтобы смотрел. Ещё. Только на него.