Из неопытности

      Соткан из солнечного света.       Потушен в городской мгле. В мраке заливистого шороха дождя.       — Здравствуй.       Здесь нет напряжения.       Ты красивый.       — Командующий, финансовый отчет принят. — Короткий рапорт. Достаточный, чтобы дождаться только холодного четкого кивка. В кабинете холодно и душно, словно пропахло запахом мокрой бумаги. Осень.       Он — всего лишь человек. Что за удушливое ощущение боли протягивается, как только переходишь за порог. Все еще светел. Все еще прекрасен.       Наш разговор — все такой же емкий. Строгий, тяжелый, как капли дождя, стучащие по крыше. Твои движения — робкие, терпкие. Ты никогда никого не любил?       — Командующий! — голос ржавый, как сточные трубы, бурчащие металлом. Но ржавый щелкает ключ в двери. Твой кабинет в самом сердце нашего государства напоминает клетку, но эта клетка — достойна меня.       Руки шарят по одежде неловко.       Ты никогда никого не любил. Откуда бы тебе, такому поистине элитному и элитарному касаться чужих тел? Ты не ловил баб в подворотнях. Ты не трахал мужиков в туалетах и душах казарм. Ты слишком бел для того, чтобы этого касаться.       — Леви, я… — Утони. Утони в моем поцелуе, порви собственный рот, желая меня. Желай.       — Вы? — Никакого сопротивления. Я заперт и мне этого достаточно, чтобы весь мир сейчас ограничился только нами. Хочешь, так все и останется?       Ты следил за мной. Смотрел. Искоса. Думал, что я не замечу. Думал, что не учту, как ты ерзаешь на больших совещаниях. Я был рядом. Всегда.       Твое всегда — ощущать руки на своем ремне.       Твое всегда — вырванный стон. Я бы вырвал твой язык с корнем, ведь ты стонешь как малолетний подросток, которого лишает девственности какая-то подворотная шлюха за пару медных монет.       И я — она?       Нет, я твой элитный солдат. Но грязный — бесконечно грязный, бесконечно развратный. Познавший все там, где нет солнца. Ты хочешь?       И я повторюсь:       — Ты хочешь? — сминая твой стояк под тканью.       — Да. — Ответишь, вслушиваясь в шаги столичных чинуш за дверью.       Кто-то постучит, и ты замрешь, как уличенный воришка, но только я тебя разрушу до самого основания, взяв твой член в свой мокрый рот. Стук будет изнутри моей головы, когда ты просто обопрешься о дверь, едва подрагивая от каждого моего движения. Кровь побежит по венам, меняя осень на весну.       Я знал, что ты меня хочешь. Но мог ли я тебе позволить себя взять? Не знаю, я никогда не думал об этому. Никогда не хотел этого знать до того момента, как ты прижал меня к двери. До того момента, как перестал говорить о том, о чем гудит Разведкорпус. О чем говоря чиновники.       Ты перешел на совсем другой язык — тот, что ясен мне лучше, чем тебе.       Тот, что для тебя — всего лишь выученный, а я говорю на нем как носитель.       Как носитель похоти, разврата, но вряд ли ты с этим согласишься, ведь даже сейчас, стоя на коленях и отсасывая тебе медленно, ты все равно думаешь о том, как я прекрасен. Ты не только хочешь. Ты знаешь, что ты хочешь.       Я похож на предчувствие твоего праздника и твоего позора.       У тебя огромный член. Не заглотить с первого раза. Я не практиковался в этом никогда. Лишь могу только знать, что тебе нужно. Это желание или я просто хочу быть тебе выгодным — реши сам. Потому что сейчас я увлечен настолько, что даже мои нелепые попытки заглотить тебя полностью вызывают у тебя только восторг и фейерверки. Тебя так просто удивить.       Положи мне руку на голову. Покажи, чего ты хочешь. Как ты хочешь. Знаю ли я это?       Просто быть твоей шлюхой, знать, как это делается, когда ты с другой стороны — это совсем одно. Но я чувствую себя чем-то другим. Вижу твои глаза, испуганные и восхищенные. Сминая ткань рубашки — едва ползу руками выше, пытаясь скрыть свое дыхание. Мне тяжело. Не хочу думать, что ты можешь этим сделать.       Но ты слишком юн. Слишком мал. Слишком увлечен. Ты просто ребенок, которому купили на ярмарку игрушку, когда безропотно расстегиваешь собственную рубашку.              Ты руководишь жизнями. Посылаешь на смерть. И видишь только черное, но в нашей игре я ставлю на белое.       У тебя прекрасная кожа. Мягкая. Ты пахнешь солоно. Уткнуться в волосы на лобке носом — едва ли возможно заглотив, но только от самой головки — длинной тонкой стрелкой слюны касаться тебя от уздечки и до самых яиц.       «Тебе нравится?» — я бы хотел спросить, но одна рука твоя пытается хватать воздух и не оцарапать дерева двери, а другая — неловко держит полы собственной рубашки. Ты смотришь, закусывая губы. Красные.       Моего рта недостаточно, чтобы ублажить тебя. Но его хватает, чтобы опустившись совсем вниз погрузиться в ворох светлых волос — кружево, не иначе. Пахнет моей слюной. Пахнет потом — пряным, соленым. Запах меня сводит с ума больше, чем твое удивленное лицо. Погружать в рот медленно, зная, как тебе это трепетно и важно — иначе ты бы не хватал ртом воздух, пытаясь смириться с судьбой.       Не смей с ней мириться.       — Леви… — Только и слышно. Повтори. Еще раз. И еще. Я превращаюсь в слух, прикрывая глаза. Под языком — шершавая кожа, под ней — чуть прохладное напряжение. Чувствуешь?       Чувствуешь — еще раз восторженный кидая выдох в воздух, разбавляя дождь чем-то очень ярким. Радугой — когда подушечкой большого пальца, как по лезвию ножа, веду только от самой уздечки до своего лица — мягко, упругим нажимом. Я проверяю тебя. Вижу только, как неловко улыбаешься. Фанатично, словно священник культа Стен.       Я не знаю, чего ты хотел.             Знаю только, что могу тебе преподнести.                   Вылизанные яйца, вылизанный член. Тебе же будет этого мало?       Хватаешь себя за накачанную грудь и ладонь ведешь робко, словно у тебя горит сердце, но у тебя горят только бордовые капли сосков. Сверху вниз ты смотришь, словно пытаешься в реке выловить свое отражение. И взгляд уже не такой наивный. Он похож на дождь за окном — мрачный, едва высокомерный.       Оглушающий.       — Сделай… еще раз. — Ты прерван в своем дыхании, когда я пытаюсь тщетно засунуть твой член себе в рот. Влажное горячее — тебя тянет как бабское лоно. Но я только давлюсь, подавляя рвотные позывы. Ты простишь мне это, верно?       А тебе и достаточно, когда острое кольцо моей ладони начинает скользить по твоему члену. Нравится? Иначе ты бы не дышал так грубо, надсадно.       — Еще? — И язык снова опускается на уздечку, лениво облизывая ее еще раз. И еще. В твоих глазах горят городские огни столицы, едва пробивающиеся через окна. Или это просто твоя похоть?       — Да, вот так… — И в воздух — словно выстрел признания. Меня заводит. Треплет. Хочешь еще? Проси. И я прекращаю. Во мне же могла еще остаться гордость? Или уже нет? Разочарование? Я бы ждал чего угодно. Но только под словно далекое урчание грома — чужой сип. Желание — хватаешь меня за волосы, надеясь, что тебе этого хватит. Хватит, чтобы я продолжил.       И я продолжу. Хочешь, я буду делать так постоянно?       Мой юный Эрвин Смит.