Новые ощущения дома

Наступающее, но не так скоро утро разразится ещё не очень сильной летней жарой. Не душно, пока – приятно и как положено в эту пору. Сезон закончился, остаточная феерия практически сошла на «нет». Вкладки сайтов браузера по приобретению авиабилетов по рейсам в Новосибирск или в Батуми остались нетронутыми в спящем режиме ноутбука. Всё где-то осталось на периферии, никто домой не поедет. Пока что. И пока что – идёт привыкание к чему-то новому. Съемки предстоящего, уже третьего «Реванша» впереди, и Анзор ни за что не пропустит это событие, пусть давно известно, – даже, когда оно ещё не началось – каков будет итог. Смешно. Но сейчас – лето, то самое, непривычно пока что насыщенное от того, что все и всё уверенно оторвались от весны. Впереди его перенасыщение, а пока – отдых, хотя бы немного, хотя бы улавливая каждую такую возможность. Спать хотелось всю эту неделю практически всегда. Все слишком устали. Семён не стал бы говорить за всех, но утро после финала было крайне разбитым по состоянию. Все остальные дни занятость была минимальной, но она была, и всё оставшееся время, согласованное с подобным состоянием у Анзора, ведьмак проваливался на умеренно мягкую поверхность нового дивана съемного жилья. Он закрывал глаза, не всегда погружаясь в сон, зная, например, что через пару часов нужно выехать на эфир пост-финала или чего-то вроде этого. С закрытыми глазами он также себе твердил о том, что чуть-чуть после стоит задуматься о снова финансовой части своего пребывания в обществе. Чуть позже. Просто – немного времени. В его родных краях люди, работающие на вахте из года в год, чувствуют себя под её конец также? Иногда грузин к нему присоединялся, предпочитая готовится потихоньку к новым съёмкам и испытаниям, работая над собой и с собой. Одишария подумал о том, что, зная их довольно прочную на ином уровне связь, восстанавливаться вместе будет проще, уделяя время и по отдельности – каждый в своём месте. Каждый в своём, так или иначе, но чужом месте, далеко от дома. И они не разлучились глобально после финала в течении последней недели, всё время возвращаясь к вечеру на этот приятный усталому организму зеленый раскладной диван. Всё изменилось и всё продолжается. По идее, должно быть именно так. Но однажды вечером, когда Солнце ещё не село, а в комнате был привычный полумрак, Семён, лежавший с краю, повернулся на бок, не открывая глаз, к Анзору, который лежал расслабленно после горячего душа, и вспомнил то, о чём они когда-то друг другу обещали: – Пока не получится и… как-то не в состоянии. Будто бы я не готов. – Ехат’ домой? – улавливает, уточняя на всякий случай Одишария, и поворачивается к ведьмаку расслабленно, немного борясь со сном. Семен кивает утвердительно из своего положения. – Надо восстановит’ся. Я понимаю, я тоже… не готова, – но на последнюю фразу грузин только облегченно улыбается себе, прежде всего, зная, что его, в общем-то, никто не увидит. Но ведьмак открывает глаза и видит. Ощущения этого настроения передается и ему самому. Лесков кладёт свободную ладонь на диафрагму мужчины и глубоко совместно делают вдох и выдох. Такой уже давний для них «ритуал близости» давал понять друг другу истинные намерения без слов, не дополняя и не заканчивая некоторые фразы, которые, как кажется, вовсе не уместны. Или мужчинам, в общем-то, так не принято говорить, тем более друг другу. Тем более, если они отличаются, их иномерные ощущения, связь… Это не повод вести себя неестественно. Дело не в воспитании, как таковом, а самому для себя уясненному. Но что-то меняется. Люди полностью – не меняются, конечно, и тогда – что-то раскрывается, с другой стороны, с той же самой. Давно наступило время принимать. Давно ушло – совсем иное, когда почему-то не боялся что-то потерять. Вернее, кого-то – по собственной глупости. Остальное, конечно, что не под силу – того да, не избежать, впрочем… – Я имет’ ввиду, – Анзор всё же принялся объяснять, наверное, даже для самого себя он это делает в первый раз: так себя раскрывает. – Представляеш’, если я сейчас приеду, если бы смогла, не было скоро съемки? Меня не поймут и не узнают. Я не изменит’ся, конечно, но… Я так наполнена. Все же родные всё заметит', увидет’. Будут задават’ вопросы. Одишария в уточнении, сжимает прохладные пальцы ведьмака и улыбается, очень ярко. Если бы не полумрак в комнате, то его пылающие щеки стали бы причиной резко положительных ощущений где-то глубоко в груди у Лескова. Конечно, Семён это всё прекрасно понимает. Не поймут – это одно, здесь лучше вообще не комментировать неприязнь подобного рода (пусть никто, на самом деле, действительно не знает, какого вообще именно и уникального), это бесполезно. Сейчас – все окончания (не анатомические) обострены до невозможности, разбалансированы в связи с переутомлением, стрессом и нагрузкой. А чувства… те самые – кажется, понятие «влюбленности» не то, что давно перешагнули, а… вообще не познали. Это заменили, наверное, те «всполохи», всплески в начальных готзалах. – Ты очень правильно озвучил. Мне не было понятно, почему именно так… – безусловно согласился Лесков. Разговаривать иногда, всё же, необходимо, хотя бы для разнообразия и прояснения. Лесков поднял глаза, и у него в груди приятно запылало. Будто было так ясно, как никогда. Будто бы сейчас вообще не обязательно было ехать домой. Стремиться туда, чтобы получить какие-то ощущения. Будто бы сейчас это всё и происходит, когда он держит за руку грузина, горячей крови которой хватит на двоих. А ощущения нужной (иной раз) прохлады ведьмака компенсируют перегревы и сбои. И Семён потянулся к всё ещё улыбающемуся молодому кавказскому мужчине, прохладно, будто бы немного отрезвляюще (подразумевая не озвученное: «мы здесь и сейчас, никакого полумрака и полусна, это точно») выдохнул в обрамленные растительностью пухлые губы Анзора, заключив те мягко своими. Одишария мгновенно среагировал, притянув парня к себе ближе, практически закидывая того своими сильными руками на себя, погружаясь пальцами одной руки в темные обстриженные волосы, другой – придерживает спину ведьмака, от худощавости которой по ребрам ощутимо улавливается оглушительное, но стабильное биение горящего сибирского сердца. Так далеко друг от друга даже территориально, потом – ментально, они должны были бы находиться всегда. И в то же время – не всем суждено прожить жизнь у себя дома. Через какое-то мгновение грузин прерывает такую редкую в последнее время для них тесную физическую взаимосвязь (не это было и является первоочередным), наконец, почти решаясь озвучить уже то следствие всего этого: – Я тебе так и не сказат’… Вслух. Прямо. Мне нравит’ся всегда говорит’ прямо. – Я знаю, – схватившись за момент паузы, вдруг пытается будто бы оттянуть момент Семён. – Но твои действия более точные, верные, более… красноречивые. – Ты же вед’ сказал, почему я до сих пор не мог, – продолжает настойчиво, но очень мягко, негромко Анзор, снова запуская руку в волосы Семёна, но в нужное мгновение останавливаясь. – Я люблю тебя. Я очен’ рад… Я не хочу… – улыбаясь, чуть не проглатывает эти самые, – слёзы. Это очен’ трудно, я не привык, но… Грузин всё же себе противоречит: не обещанием поездки домой, а тем, что… Нет, сейчас не могут быть слёзы: не потому, что он так себе обещал и потому, что так не должно быть. Потому, что сейчас этот полумрак будто бы стал очень светлым. Семён увидел плавную не вспышку, а приятное свечение, как где-то за полярным кругом. Ведьмак видит ощущения мужчины, и это – облегчение, ему хочется опустить голову куда-то в район шеи и плеча Анзора, но вместо этого дотрагивается до его лица губами сначала в лоб, потом в нос, потом коротко в губы и, наконец, осуществляет желание. Но ненадолго, отрываясь, смотрит в переливающиеся внутренним и естественно-искусственным светом с улицы глаза грузина. – Я рад, что мы с тобой сейчас дома, – ошарашивает исключительно верным заявлением Лесков. Конечно же, он считает себя безусловно немногословным, но эта фраза добила не только другого ясновидящего в этой комнате. Но не только слова – в первую очередь, всё же действия. И первое из таковых: это принятие друг друга, конечно же, и, согласно своим ощущениям. Далее – немного, но – удивление: Лесков бы не подумал, что у властного, и как положено, как должно быть по стереотипам кавказского мужчины, появляется это самое первое, добавляя ещё и «смирение». Одишария позволяет всё ведьмаку, по какой-то причине, а не берет «во власть» прохладного сибиряка. Грузин давал Семёну и возможность, которая была тогда необходима Лескову: когда тот потерял эту уверенность в себе. И теперь, не менее уставшему и даже огорчённому Анзору это всё так также необходимо, что Семён пока не может даже думать о поездке домой, только как кроме этой – каждый вечер возвращаться сюда, на эту квартиру к своему кавказскому … пока ещё очень смущенно для истинной правды: коллеге, так или иначе. Хотя, понятно, что у них, на самом деле… А никто не знает, что у них на самом деле, кроме их самих. Отдыхая сейчас, Лесков всё равно думает о том, как помочь грузину вновь зажечь свой (и для себя, не просто для кого-то – как противоречиво и неэгоистично – не так, как все про Анзора думают) тот самый огонь. То истинное, имеющееся у него, что поможет дальше на пути. И Семён знает, что это – лично ему никогда не навредит. Он уверен. Ведь теперь – он уверен. Даже, несмотря на то, что он устал. Когда-то ведь он был полон сил, но не уверен. Связь слишком сильная, чтобы просто так её разорвать. Настоящий дом – так далеко, чтобы просто так – даже в случае чего – там оказаться. Сейчас ехать никуда не надо. Пока другого не получится. Пока всё так, конечно же, как быть не должно. Но. Пока что каждый из них спокоен за то, что с ними происходило и за то, что уверенность возвращается. Всё, чего по мнению большинства «быть не должно», как правило, как обычно и происходит – идёт к лучшему и всё ещё – не для этого большинства. В этой приближающейся ночи Анзор, спокойно и расслаблено обнимая Семёна, улавливает ход его мыслей и энергетики, позволяя себе чуть больше. Одишария чувствует пульсацию, не понимая иной раз – она своя или ведьмака, которая только усугубляется в виде возбуждения. Уже другого. Чрезмерно перенасыщенного этим… чувством, принятием и друг друга вблизи. Кажется, пора. И давно пора. И по поводу уверенности. Грузин плавно, после получения какого-то условного сигнала от Лескова, ведёт крепкой рукой от груди, заводя за шею, притягивая того себе – чуть более властно, очень – снова же – уверенно, задавая всего один вопрос. По поводу конкретной уверенности. – Ты уверен? Готов? – пока другая рука грузина уже в районе поясницы Семёна, всё же считает необходимым проявить уточнение через слова. Одишария уже нависает над ведьмаком, который не сопротивляется, а мысленно поддерживает грузина, но тот всё ещё ждёт ответа… … И не торопится дальше, получая всё же положительный уверенный кивок. То, что грузин сказал вслух впервые сегодня, подтверждается это не совсем силой и властью, а медленным, нежным удовольствием, пронизывающего Семёна в каждом ответвлении органов чувств. Анзор касается тягуче, плавно, касаясь губ и углубляясь дальше, пока прохладные пальцы погружаются осторожно вовнутрь ведьмака, останавливаясь, когда ощущения обостряются от переизбытка, вернее, недостатка чрезмерных действий. Когда, наконец, сладкие, в хорошем смысле, мучения прекращаются, но лишь на мгновение, чтобы продолжить дальше, полноценно и, как, конечно же, положено, Анзор искренне всё ещё улыбается – пытается, но даже лицо, как и всё тело пробирает приятной дрожью и где-то – судорогами, которые могут привести в любой момент к взрыву и кульминации. Лесков притягивает к себе, привыкнув и, насладившись, этими, по-прежнему неожиданными от грузина сильно-нежными действиями. Ведьмак будто просит, выдыхая в губы, прислонившись. Сильнее. Ничего не бойся: мне навредить. Ты ведь меня уже сделал сильнее. Одишария следует просьбе и его сладко-мучительные микросудороги переходят в давно горящее пламя, не обжигающее, но проходящее по всем сосудам, артериям и венам – не только анатомических. Грузин двигается резче, не чересчур, действительно сильнее, но не со стороны той самой всем известной внешней силы. Он проникает глубже, пусть физически в этом, всё же, ограничены. Он толкается уверенно и решительнее, попадая в самую цель, Семён ощущает прилив жара и прохлады, тут же компенсирующее то самое «чрезмерно». Лесков не успевает переводить дыхание, но энергетически выдает те же самые всплески, почти резонирующие. Недостаток попаданий в частоту ускоряют их практически одновременное приближение. Всё схлопывается, или взрывается. Пока не понятно, пока – одновременно. Анзор сжимается весь, сжимает руку Семёна на подушке и, немногим позже, освобождает себя – в таком же двояком смысле, вскрикивает, тем самым, усилив ощущения ведьмака, который ещё раз напрягся – и весь его организм, наконец, выдохнул. Всё получилось, даже сейчас, дальше – тем более. Грузин, вспомнив, видимо, тут же о самоконтроле, не стал падать сверху на молодого человека, опустившись рядом, будучи… Нет, не обессиленным. Кажется, им отдохнуть за последнюю неделю всё же хоть немного, но удалось. Одишария прижимается вновь слегка взмокнувшими волосами к уже почти прохладному худощавому плечу Семёна (от характеристики которого грузин продолжает вынашивать эту мысль и попутно реализовывать: готовить для Лескова и правильно настраивать его питание). Ведьмак инерциально поворачивает и наклоняет голову, теперь соприкасаясь лбами с Анзором, делает завершающиеся глубокие вдохи и выдохи – дыхание почти восстановлено. Как и всё остальное. Семён видит остаточные явления в полной уже темноте этих разнотермальных волнений, как ощущений в своём теле, но уже совершенно точно, четко чувствует сильную руку, его обнимающую, пространство, время и уверенность. Так или иначе, не удерживаясь от этого вопроса, больше риторического, но почему-то желаемого озвучить: – Что же ты со мной делаешь? Ответ не находится незамедлительно, он будто бы давно есть. Одишария где-то улыбается, плечо ведьмака это ощущает, пусть он этого не видит. А как обычно – чувствует, а теперь – и слышит: – Возвращаю тебя домой. Семён улыбается в глубочайшей темноте – никакого света, ещё – никакого рассвета. Это, видимо, где-то не здесь. Но это – наступившее и прогрессирующее лето. Оно уверенно задаёт темп, время для отдыха от своего же термического переизбытка иной раз. В нём слишком много светлого времени. Именно в эту пору хочется видеть дом чаще. И такая возможность обязательно будет.