Милосердие палача

Звонкая, смачная и оглушительная пощечина эхом разнеслась по огромному залу особняка. Музыка оркестра мгновенно оборвалась на полуслове. Гости замерли на местах, бокалы застыли у ртов, воцарилась гробовая, звенящая тишина. Все они смотрели на Находкинса. На то, как его голова, не выдержав яростной силы удара, резко дернулась в сторону.  Шляпа чуть съехала набок, пара темных прядей упала на лоб, а на бледной, холеной щеке, прямо под скулой, стремительно разгорался ярко-красный, пылающий след от её ладони. Кожу жгло так, словно к ней прижали раскаленное клеймо, но этот физический пожар не шел ни в какое сравнение с тем, что творилось внутри. Парень застыл, не в силах даже выпрямить шею. Страх и беспомощность — удушливые, липкие, давно забытые им чувства из прошлого, когда он был лишь нищим неудачником, презираемым собственной семьей, — вдруг лавиной хлынули наружу. Он годами прятал их за шелками, высокими воротниками и миллионными чеками. Выстроил вокруг себя неприступную крепость, чтобы больше никогда, ни одна живая душа не посмела увидеть его слабым. Но почему именно сейчас, в момент триумфа, этим позорным чувствам так неистово хотелось вырваться наружу? Почему они так безжалостно рвали его изнутри, стремясь сломить прямо на глазах у сотен злорадствующих лицемеров? Находкинс чувствовал, как под пристальными взглядами толпы его безупречная, наглая осанка начинает предательски рушиться, а колени — подгибаться. Его авторитет, статус «воплотителя мечты» трещал по швам от одного удара девятнадцатилетней девчонки. В голове набатом стучал один и тот же сводящий с ума вопрос: почему? Ведь он добился неистовых высот, пути его дорог устланы золотом, народ ценит и равняется на Мисье Находкинса и его честный труд. Он был уверен, что застраховал себя от любых бед, обретя вечную любовь. Так почему эта любовь сейчас не защищала его? Почему она не стала его щитом, а превратилась в самое смертоносное оружие, ударившее в спину? Оглушенный пощечиной, Находкинс смотрел на Одри и сквозь пелену шока понимал то, чего секунду назад осознать не удавалось. Он был уверен, что сможет обладать этой невинностью, как очередным дорогим трофеем, подчинить её себе, но эта девичья чистота оказалась кремнем, о который он только что разбился вдребезги. А ведь еще совсем недавно эта полярность между ними рождала такую дикую, первобытную страсть, от воспоминаний о которой до сих пор сладостно сводило судорогой внизу живота. Взгляд задержался на тонкой талии, отчего в сознании яркой вспышкой пронеслись образы их безумных ночей. Какими же головокружительными были их ночи. Брюнет помнил атласную гладкость её бедер, то, как жадно он вжимался в её податливое тело, и то, с каким неистовым, почти животным упоением брал её снова и снова на шелковых простынях своей огромной кровати. В те часы Находкинс доказывал ей свою любовь каждым хриплым выдохом, упиваясь утонченной, сводящей с ума красотой. Грейс была совершенством: разметавшиеся по подушке волосы, раскрасневшиеся щеки, изящный изгиб шеи и этот тихий, надрывный французский полустон-полушепот, слетавший с её пухлых губ в моменты наивысшего наслаждения. Палач владел ею без остатка, чувствуя себя истинным королем. Память, словно издеваясь, подкинула самый первый, сокровенный фрагмент той ночи, когда всё только начиналось. Он помнил, как грубо и напористо, по своей привычке, повалил рыжую на шелковые простыни, тяжело дыша и сминая пальцами ткань её платья, уже готов был взять её с привычной эгоистичной жадностью, как вдруг её маленькие, изящные ладони уперлись ему в грудь. Одри остановила его. Подрагивая, твердо зафиксировала руки на его плечах и посмотрела своими зелеными, прямо в уверенные, цвета самого неба глаза. И Находкинс, знавший не одну юбку, к её же удивлению, замер. Без слов, по одному лишь прерывистому дыханию девушки и едва заметной дрожи пальцев, он всё понял. — Что? Первый раз? — тихо, с внезапно охватившим его трепетом спросил он, вглядываясь в её лицо. Она молчала. Хотелось закрыть лицо ладонями, подняться, собрать вещи и уйти отсюда, чтобы не слышать подобного еще раз. Какой странный вопрос, заданный столь юной незамужней девушке, для мужчины такого возраста! Невежа. — Да, — все же, едва слышно выдохнула Одри, не отводя взгляда. Она запомнит, хотя соврет, что забыла, а потом еще долго будет ему напоминать. Но не сейчас. Кто она, чтобы портить ему и самой себе столь важный в их жизни момент? Находкинс тогда мягко улыбнулся, растеряв всю свою развязность, и нежно коснулся губами её лба.  — Ну, как говорится.. À la guerre comme à la guerre, — прошептал он с легкой хрипотцой, тут же переводя её внимание на ласку, и стал действовать так трепетно и бережно, как не действовал еще ни с кем в своей жизни. Их общее время казалось ему ожившей сказкой. Ему безумно нравилось контрастировать с ней: его грубые, испачканные в мазуте пальцы инженера — и её фарфоровая, лавандовая кожа; его циничные шуточки — и её мягкие, но строгие замечания на французском. Одри любила в нем человека, а не магната. Она дарила ему тепло, заставляя забыть о бесконечной гонке за успехом. Когда они появлялись на публике, все взгляды были прикованы только к ним, ведь более контрастную пару трудно было себе вообразить. Он — высокий, эксцентричный миллионер в неизменном, бросающемся в глаза изумрудном кардигане, чья разгульная пластика и хищная улыбка выдавали в нем хозяина жизни, и она — миниатюрная, рыжеволосая, шедшая рядом с ним с кукольно-презентабельной осанкой, в простых, но идеально скроенных платьях. Находкинс, привыкший вести себя со всеми высокомерно и вальяжно, рядом с ней разительно менялся: он то и дело собственнически, но аккуратно придерживал её за талию, то подчинялся значительной разнице в росте и наклонялся, чтобы расслышать её тихий голос, напрочь забывая о толпе вокруг. Пресса сходила с ума, смакуя каждую деталь их романа. Местные газеты пестрели кричащими заголовками, журналисты как на зло выслеживали их у ресторанов и пытались разузнать хоть что-то о прошлом Одри, не понимая, как обыкновенная молодая девушка из небогатой семьи смогла привязать к себе самого завидного и неукротимого предпринимателя города. Но Находкинсу было плевать на газетную шумиху. Больше всего на свете он любил их редкие, скрытые от чужих глаз походы в город и тихие побеги подальше от цивилизации, где они могли наконец выдохнуть с облегчением. Они уходили на дальние окраины, туда, где алея еще дышала первозданной свежестью, или прятались в полупустых, заброшенных беседках на краю его огромных владений и пили чай. Черный, с бодрящим вкусом бергамота – для вечно нуждающемся в энергии брюнета, и легкий, травяной с мятой — для Грейс. Она сидела, обхватив тонкими пальцами теплую фарфоровую чашку, и завороженно смотрела, как легкий ветер колышет пушистые, разноцветные кроны деревьев в лесу. Обожатель полулежал рядом, подперев голову рукой, и лениво, с обожанием пса, нашедшего своего единственного хозяина, наблюдал за игрой света на её лице. — Я так люблю эти места, — тихо, почти благоговейно произнесла рыжеволосая, поднося чашку к губам. — Не представляю, что было бы с моим сердцем, если бы их здесь не было. — Деревьев? — усмехнулся тот, протягивая руку, чтобы небрежно поиграть с завитком чужих волос. Эти слова, а вернее их начало слегка его насторожили, но ласковый ответ мгновенно усыпил его бдительность: — Природы, — девушка повернулась к нему, и её чистый, невинный взгляд был полон такой искренней, глубокой любви к этому миру, что у владельца фабрики на секунду перехватило дыхание. — Может, прозвучит глупо, но эти места манили меня с детства. Есть в них что-то поистине чарующее. Разве ты сам не видишь то же, что и я?  И Находкинс знал. Сидел рядом с ней, вдыхал этот сладкий, чистый воздух, слушал её утонченный, тихий голос и прекрасно, до мельчайших деталей осознавал, что он делает с этими самыми деревьями прямо сейчас. Понимал, что его инженеры уже подписали чертежи для расширения новых фабричных зон, которые неизбежно превратят эту цветущую аллею в задымленный, безжизненный пустырь. Что где-то на окраине, в этот же миг умирает сотня таких же прекрасных, обожаемых ею деревьев.  Он сидел рядом, прижимаясь своим плечом к её плечу, улыбался своей привычной, развязной улыбкой успешного магната, но внутри на секунду заворочался холодный, склизкий страх. Было до боли душно от этого знания. Но алчность, въевшаяся под кожу, и жажда удержать свой неистовый успех были сильнее. Парень мысленно заглушил этот голос совести, убеждая себя, что сможет уберечь её от этой правды, что его вечная любовь станет надежной ширмой. — Конечно, очень красиво. — А что еще он мог сказать? Но, к счастью, долго думать, как перевести тему, не пришлось: неподалеку со скетчбуком девушки покоилась акустическая гитара, которую Находкинс и вовсе не заметил бы, если бы и не глянул в ту сторону. Инструмент, немного потертый, но явно любимый, сиротливо примостился у деревянной опоры беседки. Для Находкинса, чья юность прошла с гитарой в руках и песнями на пыльных дорогах, это было сродни спасительному кругу. Его глаза мгновенно вспыхнули знакомым, азартным огоньком, а напряжение, вызванное разговорами о природе, испарилось, уступая место привычной, слегка хвастливой уверенности.  Тот потянулся всем телом, лениво и грациозно, перехватил гитару за гриф и придвинулся к Одри ближе, устраивая инструмент на бедре. Его длинные, тонкие пальцы, еще хранившие мозоли от струн, пробежались по деке, извлекая мягкий, глубокий аккорд. — Не знал, что ты балуешься музыкой, дорогая, — Находкинс перебросил взгляд на усыпанную веснушками физиономию, и его фирменная, развязная улыбка вернулась на лицо. Он сыграл короткую, замысловатую переборную мелодию, красуясь и наслаждаясь тем, как удивленно расширились зелёные глаза напротив. — Думал, твой удел — только строгий французский и бесконечные наброски в блокноте. Одри мягко рассмеялась, отставляя чашку с остывающим чаем в сторону, и этот звук заставил его сердце пропустить удар. В её смехе не было жеманства — только чистая, искренняя радость, которая видит своего любимого с новой, неожиданной стороны. — Мама настаивает на фортепиано и скрипке, а мне всегда нравилась гитара, — призналась она, чуть порозовев, и, потянувшись, аккуратно коснулась пальцами струн, заглушая их звон. — Я играю всего пару месяцев. А ты-то? — Её взгляд на миг стал угрожающим, насколько, что сам музыкант почувствовал внутреннее напряжение, но он знал, что это всё было ребячеством. — Почему не сказал, что ты у нас еще и гитарист? Находкинс весело фыркнул, картинно вскидывая руки, словно сдаваясь под её «угрожающим» напором. Одри в своей этой напускной строгости выглядела до безумия очаровательно: брови нахмурены, губы упрямо сжаты, а в глазах — все та же девичья, искристая невинность, которая так легко сводила его с ума. Этот контраст между её безупречным, строгим воспитанием и скрытым бунтарством в виде гитары вместо чинной скрипки заставил его сердце забиться быстрее. — Эй, полегче, я не искал неприятностей! — рассмеялся он, перехватывая гриф поудобнее и ловко выдавая несколько быстрых, дерзких роковых аккордов, от которых инструмент почти запел в его руках. В его движения вернулась та самая вальяжная, наглая уверенность, с которой он обычно очаровывал публику. — Понимаешь ли, работа забирает у меня остаток времени, поэтому я и забросил. Но я очень любил играть, до того, как заставил весь город равняться на свой честный труд. А сейчас посмотри на меня. Я похож на гитариста? — Неа. — Что и требовалось доказать. —  Похож на эстрадного шута, который слишком увлекся ролью важного господина, но при первом же удобном случае готов сорваться со своего шелкового поводка, — её голос звучал мягко, почти ласково, но каждое слово било точно в цель, изящно подкалывая его раздутое эго. — Никакой музыки, только грязь. C'est dommage.  Внутри Находкинса от этой дерзкой, утонченной шпильки мгновенно вспыхнуло жаркое, темное пламя. Огненная волна азарта и чистого, концентрированного желания ударила в голову. Ему до безумия, до дрожи в пальцах захотелось прямо сейчас отбросить эту чертову гитару в сторону, бесцеремонно схватить негодяйку за её тонкие, изящные бедра, притянуть к себе и прямо здесь, в этой потрепанной временем беседке, собственнически и жестко доказать ей, кто на самом деле хозяин ситуации, кто здесь главный и чей голос заставляет её тело плавиться от удовольствия. Он едва сдержал этот хищный, первобытный порыв, лишь его пальцы сильнее сжали гриф инструмента, а взгляд потемнел от нахлынувшей страсти. Рыжеволосая играла с ним, как с мальчишкой, и это сводило его с ума. Тот лишь хрипло, низко рассмеялся, наклоняясь к самому её лицу так, что их губы едва не соприкасались:  — Ох, Од.. Ты ходишь по очень тонкому льду, — выдохнул брюнет ей в губы. — Поверь, этот «шут» всё еще умеет кусаться. И если ты не замолчишь, мне придется проучить тебя прямо на этом столе. Грейс шумно сглотнула, но не отстранилась. Напротив, она смело встретила его потемневший взгляд, хотя на щеках проступил предательский румянец, а дыхание заметно участилось. В этой минутной дуэли характеров, в этой дразнящей игре на грани фола и крылась вся их безумная страсть. Она обожала испытывать его терпение, дразнить этого опасного, богатого человека, зная, что под его наглой личиной скрывается парень, безумно, до дрожи в коленях дорожащий ею. Владелец фабрики с трудом подавил дикое желание повалить её прямо здесь, среди чайных чашек и разбросанных эскизов. Он лишь напоследок крепко сжал её бедро, такое фарфоровое и хрустальное, как если бы оно издало характерный звук, сожми он его крепче, заставляя девушку тихо выдохнуть, и нехотя отстранился, возвращаясь к гитаре. — Но если бы я знал, что моя леди предпочитает гитарные переборы скучным симфониям, я бы устроил тебе личный концерт в первую же ночь, — он подмигнул ей и накрыл крошечную ладонь мисс Грейс своей большой рукой. В голосе его снова прорезалась чарующая бархатная хрипотца.  Та лишь вздохнула, качая головой на его неисправимое кокетство, но руку убирать не стала. Напротив, Одри доверчиво придвинулась ближе, позволяя ему увлечь себя в объятия. — Раз так.. Сыграешь мне? S'il te plaît. — Ох, этот французский.. Держи меня. И он сыграл. Забыв про фабрики, про миллионные контракты и про то, какой урон его машины наносят неземной долине, он пел для нее одной — негромко, хрипло, вкладывая в простые аккорды всю ту безумную, отчаянную страсть, что сжигала его изнутри с самого дня их знакомства. Одри слушала, положив голову ему на плечо, и её хрупкое тело излучало такое абсолютное доверие, от которого Находкинсу становилось одновременно и сладко, и невыносимо горько. Он сидел там, в этой полупустой беседке, пил чай с бергамотом, обнимал самую чистую девушку в своей жизни и упрямо верил, что этот момент сможет длиться вечно. Он был уверен, что его успех, его честный труд и эта вечная любовь защитят его от любых бед. Так почему сейчас, стоя посреди своего огромного, залитого неоном зала, он чувствовал себя так паршиво? Почему эта пощечина жгла не только кожу, но и саму душу, вытаскивая наружу позорную беспомощность перед лицом сотен гостей?.. Она смотрела на него, и несмотря на то, что была гораздо ниже его ростом, в этот момент она казалась настоящим исполином. В темно-зеленых глазах стояли горькие слезы, но голос, подкрепленный идеальным воспитанием, оставался твердым и звучал так четко, чтобы его расслышал каждый присутствующий:  — Ты предал всё, во что я верила, — взгляд, в котором когда-то горела любовь, теперь был полон лишь ледяного презрения. — Клянешься в любви, собственной безупречности, а за моей спиной творишь такие злодеяния! — теперь громче, с абсолютной финальностью добавила она.  — Одри, я знал, что однажды этот день настанет, и.. — Ты знал всё это время, и сейчас знаешь, но до сих пор не перестал! — безжалостно перебила она его, и этот выкрик, сорвавшийся с её обычно таких тихих, аккуратных губ, окончательно пригвоздил его к месту. Каждое её слово падало на мраморный пол особняка с тяжелым, обвиняющим звоном.  Находкинс двинулся в сторону девушки, ухватив её за запястье: — Одри, я знал, что тебя это ранит, но другого выхода нет! — голос сорвался на отчаянный плебейский надрыв, полностью лишенный былого лоска и напыщенного величия. Его пальцы в зеленой перчатке сжали её тонкую руку крепко, собственнически — точно так же, как в те безумные страстные ночи на шелковых простынях, когда он брал её с животным упоением, доказывая, кто здесь хозяин. Но сейчас в этом жесте не было страсти. В нем сквозила чистая, первобытная паника. Он цеплялся за неё, как утопающий за последний обломок своего рушащегося корабля, упрямо отказываясь верить, что его вечная любовь, его Одри способна вот так просто отречься от него на глазах у всего города. Девушка замерла. Она медленно перевела взгляд на его руку, сжимающую её запястье, и Находкинс физически почувствовал, как этот некогда ласковый, фарфоровый ангел обдает его ледяным, убийственным презрением. — Выход есть всегда, — резко, с неожиданной силой златовласая выдернула свое запястье из его хватки. Парень отшатнулся, словно его ударили током, его ладонь бессильно повисла в воздухе. — Но ты выбрал самый грязный, самый нещадный.  Одри смотрела на него сквозь пелену стоящих в глазах слез, и в этой звенящей, удушливой тишине огромного зала её сердце разрывалось на мелкие осколки. Господи, как же сильно она его любила. Любила каждую его черту: эту неисправимую, мальчишескую улыбку, хриплый голос, старательно поющий под гитару в укромном местечке и то, как его большие, испачканные в мазуте пальцы становились невероятно нежными, когда он касался её тела. Ей было невыносимо, до крика, до тошноты больно. Эта боль отрезвляла, но любовь, глубокая и исступленная, всё еще жила в её груди, упрямо отказываясь умирать в один миг. И именно эта любовь, смешанная с горьким милосердием, заставила девятнадцатилетнюю девушку совершить то, чего никто в этом зале не ожидал.  Одри пересилила свою гордость, свое безупречное строгое воспитание и сделала шаг обратно к нему. Толпа гостей разочарованно выдохнула, решив, что девчонка сломалась и сейчас покорно упадет в объятия миллионера. Находкинс и сам замер, ловя ртом воздух, в его глазах вспыхнула безумная, отчаянная надежда. Но та лишь мягко, почти невесомо коснулась ладонью его груди, останавливая. Она приподнялась на цыпочках и прижалась своими дрожащими, сухими губами к его здоровой, не тронутой ударом щеке. Поцелуй, лишенный прежней обжигающей страсти, но полный такой щемящей, трепетной нежности и прощальной тоски, что у брюнета перехватило дыхание. Он хотел обнять её, прижать покрепче к своей груди и во что бы то ни было не отпускать. Запереть в этом особняке, спрятать от всего мира, вымолить прощение — сделать всё, лишь бы этот лавандовый кошмар разлуки не становился реальностью. Его длинные руки, облаченные в зеленый шелк, отчаянно потянулись к её хрупким плечам, пальцы судорожно скрючились, пытаясь ухватиться хотя бы за край её простого платья. Казалось, что если он сможет удержать её физически, то сможет удержать и её ускользающую любовь. Но Грейс почувствовала этот порыв. Она не стала кричать или испуганно отпрядывать — безупречное воспитание и внезапно обретённая, леденящая зрелость проявились в одном коротком, едва заметном движении. Девушка сделала полшага назад, и этот минимальный шаг создал между ними глухую, непреодолимую пропасть. Её взгляд — прямой, спокойный и бесконечно далекий — заставил Находкинса замерчь на месте с нелепо вытянутыми руками. Воздух между ними словно превратился в бетонную стену. Он так и не посмел коснуться её.  Он стоял перед ней, всеми забытый месье Находкинс, и понимал, что его золото не способно склеить то, что он так слепо разрушил. Теперь не он над лесом, а она стояла над его головой с поднятым топором, но руки не осмеливались опуститься.