Тысяча и один способ сказать «дыши»

Прошло три недели. Три недели, которые Тэхён считал не в днях и часах, а в маленьких победах. Первая улыбка Чонгука за завтраком — без напряжения, без попытки спрятаться за чашкой кофе. Первый раз, когда Чонгук сам взял его за руку — просто так, на прогулке, не дожидаясь паники. Первая ночь без кошмаров — не у Тэхёна на полу, а в кровати, вдвоём, под одним одеялом, сплетённые в одно целое. Тэхён не давил. Он ждал. Он научился читать Чонгука как открытую книгу — по тому, как напрягаются плечи, как сжимаются пальцы, как меняется дыхание. Он знал, когда можно коснуться, а когда лучше отойти. Он знал, что исцеление — это не спринт, а марафон. И он был готов бежать столько, сколько потребуется. Чонгук менялся. Медленно, почти незаметно — но менялся. Он начал есть — не через силу, а с аппетитом. Начал выходить на улицу — не только в аптеку за углом, а в парк, в кафе, в гости к Хёнджуну. Начал рисовать — сначала наброски на салфетках, потом полноценные эскизы. А потом — взялся за тату-машинку. — Я хочу тебе кое-что подарить, — сказал он однажды утром, когда они пили кофе на кухне. — Но это не обычный подарок. Тэхён отставил кружку. Посмотрел на Чонгука — тот сидел напротив, сжимая в руках чашку, и не поднимал глаз. Но в его позе не было страха — только лёгкая неловкость, как у человека, который боится, что его предложение отвергнут. — Что ты придумал? — спросил Тэхён. — Я хочу сделать тебе татуировку, — выдохнул Чонгук. И, не дожидаясь реакции, затараторил: — Ты не обязан соглашаться. Если не хочешь — мы забудем. Я просто подумал… ты говорил, что хочешь что-то на память. Что-то, что будет всегда с тобой. А я… я умею только это. Рисовать на коже. И я хочу, чтобы моя работа была на тебе. Не потому что я эгоист. А потому что… Он замолчал. Сжал губы. Посмотрел наконец на Тэхёна — и в его глазах была такая надежда, что Тэхён почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. — Потому что я хочу, чтобы ты носил меня на себе, — закончил Чонгук тихо. — Как я ношу тебя. Тэхён не спрашивал, что значит «как я ношу тебя». Он знал. Чонгук носил его в каждой татуировке, сделанной за последние три недели — маленьких, почти незаметных, но таких важных. На запястье — крошечная нота. На рёбрах — дата их первой встречи. На ключице, под «breathe» — буква «V». Только для себя. Только для того, чтобы помнить. — Что ты хочешь набить? — спросил Тэхён. — «For you», — ответил Чонгук. — На ребре. С левой стороны. Там, где сердце. Тэхён молчал секунду. Потом встал, подошёл к Чонгуку, наклонился и поцеловал его в макушку. — Когда начнём? — спросил он.

***

Тату-студия встретила их запахом стерильности и тихим жужжанием вентиляции. Чонгук работал здесь редко — только для постоянных клиентов, только когда чувствовал, что руки не трясутся. Но сегодня он был спокоен. Сегодня он делал не работу. Он делал подарок. Тэхён сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и старался не показывать, как нервничает. Он не боялся игл — у него уже было несколько татуировок, сделанных в разные годы, почти все — Чонгуком. Но сегодня было особенным. Сегодня Чонгук сам предложил. Сам захотел. Сам выбрал место — там, где сердце. — Ложись на бок, — сказал Чонгук, надевая перчатки. Голос его был ровным, профессиональным, но Тэхён заметил, как дрожат его пальцы, когда он достаёт иглу. — И не дёргайся. — Я никогда не дёргаюсь, — улыбнулся Тэхён, устраиваясь поудобнее. — Ты же знаешь. Чонгук кивнул. Придвинул стул, сел рядом. Взял в руки машинку — и замер. — Тэхён-а. — М-м? — Спасибо, что доверяешь мне, — сказал Чонгук. Не поднимая глаз. — После всего… что было. Спасибо, что не боишься моих рук. Тэхён протянул руку, коснулся его запястья — там, где белели старые шрамы. — Я никогда не боялся твоих рук, — сказал он. — Я боялся за них. За то, что ты можешь сделать им больно. Но не за себя. Чонгук поднял глаза. В них стояла влага — но он не плакал. Он улыбнулся — слабо, неуверенно, но искренне. — Начинаю, — сказал он. И включил машинку. Жужжание заполнило комнату — монотонное, гипнотическое. Чонгук работал медленно, почти медитативно. Каждое движение — выверенное, точное. Он не просто набивал буквы — он рисовал. Свою любовь. Свою благодарность. Своё обещание. «For you». Для тебя. Каждая точка, каждая линия были пропитаны смыслом. Для тебя — я живу. Для тебя — я дышу. Для тебя — я учусь быть счастливым. Тэхён лежал, прикрыв глаза, и слушал звук машинки. Это было больно — не сильно, но ощутимо. Игла входила в кожу, оставляя за собой чёрные линии, которые через пару недель станут частью его тела. Навсегда. — Ты как? — спросил Чонгук, заканчивая первую букву. — Нормально, — ответил Тэхён. — Даже приятно. — Врёшь. — Немного, — усмехнулся Тэхён. — Но это хорошая боль. Напоминает, что я живой. Чонгук замолчал. Продолжил работу. Тэхён чувствовал, как его пальцы — в перчатках — касаются кожи, натягивают её, чтобы линия получилась ровной. И в этом прикосновении не было ничего сексуального. Только нежность. Только забота. Только любовь, которую Чонгук не умел выражать словами и поэтому рисовал на чужой коже. — Помнишь нашу первую встречу? — спросил Тэхён, когда Чонгук закончил вторую букву. — Помню. — Ты рисовал дракона. На стене гаража. Я подошёл и сказал: «Это охрененно». А ты покраснел и чуть не упал со стремянки. — Я не краснел, — буркнул Чонгук. — Краснел, — Тэхён улыбнулся, не открывая глаз. — Ты всегда краснеешь, когда тебя хвалят. Даже сейчас. Чонгук не ответил. Но Тэхён почувствовал — его пальцы стали нежнее. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. — Ты тогда сказал, что мои драконы дышат, — тихо произнёс Чонгук. — Я запомнил. Потому что до тебя никто не говорил такого. Все видели только краски. А ты увидел жизнь. — Потому что ты вкладываешь в свои рисунки душу, — сказал Тэхён. — Не каждый это умеет. Не каждый решается. Чонгук закончил третью букву. Осталась четвёртая, последняя — «u». Он работал особенно медленно, выводя закругление, хвостик, точку. И когда последняя линия была готова — выключил машинку. Тишина оглушила. Тэхён открыл глаза. Посмотрел на Чонгука — тот сидел, опустив руки, и смотрел на свежую татуировку. На чёрные буквы на бледной коже. На «for you», которое отныне будет с Тэхёном везде — в душе, в бассейне, на пляже, под одеждой, под сердцем. — Готово, — сказал Чонгук. Голос его дрожал. Тэхён сел, посмотрел на свою левую сторону — на ребро, где только что работал Чонгук. Кожа была красной, припухшей, но буквы читались чётко. Красиво. Идеально. — Чонгук-а, — сказал он. — М-м? — Это лучший подарок в моей жизни. Чонгук поднял глаза. В них стояли слёзы — но он не вытирал их. Смотрел на Тэхёна, на свою работу, на буквы, которые теперь будут напоминать им обоим — каждый день — о том, ради чего они прошли через ад. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. Просто. Без пафоса. — Я не всегда умею это показывать. Но теперь… теперь у тебя есть доказательство. На коже. Навсегда. Тэхён протянул руку, обхватил ладонь Чонгука — ту, что держала иглу — и прижал её к своей груди. Туда, где под рёбрами билось сердце. — Я тоже люблю тебя, — сказал он. — И теперь я ношу тебя с собой. Буквально. Чонгук всхлипнул. Улыбнулся сквозь слёзы. И позволил себе — впервые за долгое время — просто быть счастливым. Они сидели так в опустевшей студии, под жужжание вентиляции, держась за руки. Свежая татуировка медленно заживала — но обещание, которое она символизировала, уже срослось с костями. «For you». Для тебя — всё.

***

Татуировка заживала быстро. Тэхён бережно ухаживал за ней — мазал мазью, не чесал, не мочил подолгу. Каждый раз, когда он смотрел на своё отражение в зеркале, на левое ребро, на чёрные буквы «for you», внутри разливалось что-то тёплое и огромное. Чонгук сделал это. Его руки — те самые, которые когда-то боялись прикосновений — вывели эти буквы. Твёрдо. Уверенно. Любяще. Чонгук тоже менялся. Медленно, но верно. Он перестал вздрагивать от каждого резкого звука. Начал выходить на улицу без капюшона. Даже согласился сходить в кино — первый раз за четыре месяца. Тэхён чувствовал — исцеление идёт. Не быстро, не линейно, с откатами и срывами, но идёт. И он верил, что однажды Чонгук проснётся и поймёт — страх ушёл. Останется только память. Но она перестанет душить. Он не знал, что прошлое может вернуться в самый неподходящий момент. И вернулось.

***

Это случилось в пятницу вечером. Они вернулись из студии — Чонгук сделал очередную татуировку какому-то парню, улыбался, почти шутил с клиентом. Тэхён стоял в коридоре, ждал, пока Чонгук переоденется, и листал ленту в телефоне. Ничего важного. Котики. Мемы. Погода. — Я сейчас, — сказал Чонгук из спальни. — Закажем доставку? У меня нет сил готовить. — Давай, — крикнул Тэхён. — Пиццу? — С ананасами. — Ты извращенец. — А ты меня за это любишь. Тэхён улыбнулся. Убрал телефон в карман. И в этот момент раздался звонок в дверь. Он удивился — они никого не ждали. Чонгук не жаловал гостей, и Тэхён сам почти никого не приглашал. Может, Хёнджун? Или курьер с заказом — но они ещё не делали заказ. — Откроешь? — крикнул Чонгук из спальни. — Да, сейчас. Тэхён подошёл к двери, посмотрел в глазок — и замер. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось где-то в горле — тяжело, тревожно, неправильно. На площадке стоял незнакомый мужчина. Высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой, в дорогой куртке. На вид — лет двадцать пять, двадцать шесть. Красивый той неправильной красотой, от которой хочется держаться подальше. Тэхён не знал его. Никогда не видел. Но внутри что-то завыло сиреной — опасность, беги, не открывай. — Кто там? — спросил Чонгук, выходя из спальни в растянутой футболке, с мокрыми после душа волосами. — Не знаю, — ответил Тэхён. — Не открывай. Мне не нравится этот тип. Чонгук подошёл, заглянул в глазок — и Тэхён увидел, как его лицо меняется. Кровь отливает от щёк. Губы белеют. Зрачки расширяются. — Нет, — прошептал Чонгук. — Нет-нет-нет. Он отшатнулся от двери, вжался спиной в стену, замотал головой. Руки затряслись. — Чонгук-а? — Тэхён схватил его за плечи. — Что случилось? Кто это? — Намджун, — выдохнул Чонгук. Голос его был чужим — тонким, детским, сломленным. — Это Намджун. Откуда он узнал мой адрес? Зачем он пришёл? Нет, только не сейчас, пожалуйста, нет… Тэхёну не нужно было ничего объяснять. Намджун. Тот самый. Тот, кто оставил синяки на запястьях. Тот, кто тушил сигареты о чужую кожу. Тот, кто душил, бил, насиловал — и улыбался после, говоря «ты мой, ты никуда не денешься». Кровь ударила Тэхёну в голову. Впервые в жизни — впервые за двадцать шесть лет — он почувствовал не страх, не желание избежать конфликта, а чистую, бешеную ярость. Такую, от которой темнеет в глазах. — Иди в спальню, — сказал он Чонгуку. Голос был спокойным — слишком спокойным. — Закрой дверь. Не выходи, что бы ни случилось. — Тэхён, не надо, он опасен, он… — Я сказал — иди в спальню! — рявкнул Тэхён — в первый раз за всё время повысил голос на Чонгука. Чонгук вздрогнул. Посмотрел на Тэхёна — и увидел в его глазах то, чего никогда не видел. Ярость. Стальную, холодную, неумолимую. Он кивнул. Шагнул назад. Скрылся в спальне и щёлкнул замком. Тэхён подождал, пока дверь закроется. Сделал глубокий вдох. Открыл замок на входной двери. Намджун стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и улыбался — кривой, самоуверенной улыбкой. — А ты, наверное, тот самый новый парень, — сказал он. Голос — низкий, вкрадчивый. — Слышал о тебе. Чонгук много рассказывал. — Убирайся, — сказал Тэхён. Голос не дрожал. — Пока я сам тебя не вышвырнул. Намджун хмыкнул. Окинул Тэхёна оценивающим взглядом — снизу вверх, как рассматривают вещь на рынке. — Симпатичный, — протянул он. — Чонгук всегда умел выбирать. Жаль, что быстро ломаются. Тэхён сжал кулаки. Ногти впились в ладони. — Ты не имеешь права тут стоять. Убирайся, или я вызову полицию. — Полицию? — Намджун рассмеялся. — За что? Я просто пришёл навестить старого друга. Мы же друзья, правда, Чонгук-а? — Он повысил голос, обращаясь куда-то в глубь квартиры. — Выходи, не прячься! Я соскучился. Ты даже не ответил на мои сообщения. Нехорошо игнорировать бывших. — Он не выйдет, — сказал Тэхён. Каждое слово давалось с трудом — сквозь зубы, сквозь желчь, сквозь желание вцепиться в чужое горло. — Он тебя боится. И правильно делает. — Боится? — Намджун сделал вид, что удивился. — Чего бояться? Я же его люблю. Всегда любил. Просто он слишком чувствительный. Любые отношения требуют дисциплины. Тэхён сделал шаг вперёд — так, что между ними осталось меньше метра. — Дисциплины? — переспросил он. Голос его был тихим — почти шёпотом. — Ты называешь дисциплиной синяки на запястьях? Ожоги от сигарет? Сломанные рёбра? Намджун перестал улыбаться. Его лицо окаменело. — Он тебе всё рассказал, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Достаточно, чтобы понять: ты не человек. Ты чудовище. И если ты сейчас же не уйдёшь — я не ручаюсь за себя. — Что ты сделаешь? — усмехнулся Намджун. — Ударишь меня? Ты выглядишь не очень-то спортивным. — Попробуй зайти, — сказал Тэхён. — Всего один шаг. Намджун посмотрел ему в глаза. И — возможно, впервые в жизни — увидел там что-то, что заставило его замешкаться. Не страх. Не сомнение. Твёрдую, холодную решимость. Такую, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. — Передай Чонгуку, — сказал он, отступая на шаг. — Что он всё равно мой. Он всегда будет моим. Сколько бы он ни прятался за спинами таких, как ты. Тэхён не ответил. Он смотрел на Намджуна — и в его голове что-то щёлкнуло. Треснуло. Сломалось. Первый удар пришёлся в челюсть. Тэхён не умел драться. Он никогда не бил людей — даже в школе, даже когда его дразнили. Он был мирным, неконфликтным, предпочитал улыбнуться и уйти, чем повысить голос. Но сейчас он бил. Не технично. Не красиво. Грязно — костяшками, с разворота, вкладывая в удар всю боль Чонгука, все его слёзы, все шрамы, все ночи на полу. Намджун не ожидал. Он пошатнулся, схватился за челюсть — из разбитой губы потекла кровь. — Ты… — начал он, но Тэхён не дал закончить. Второй удар пришёлся в нос. Хруст — тихий, противный — разнёсся по лестничной клетке. Кровь хлынула ручьём. — Это за синяки на запястьях, — сказал Тэхён. Голос его был ровным — жутко ровным. — Это за ожоги. Третий удар — в живот. Намджун согнулся пополам, выдохнул со свистом. — Это за то, что ты с ним сделал в тот вечер. Когда пришёл пьяный. Четвёртый — в лицо, снова. Он упал на колени, закрывая голову руками. — Это за то, что ты сломал ему жизнь. За каждый его кошмар. За каждую паническую атаку. За каждый раз, когда он смотрел в зеркало и не узнавал себя. Тэхён занёс кулак для пятого удара — но не нанёс. Он смотрел на Намджуна — на человека, который лежал у его ног, разбитый, окровавленный, жалкий — и понял, что больше не хочет его бить. Не потому что простил. А потому что этот человек не стоил его рук. Не стоил того, чтобы Тэхён марал о него свою душу. — Убирайся, — сказал он. Голос сел. Кулак саднил. — Если я ещё раз увижу тебя рядом с Чонгуком — я убью тебя. Не покалечу. Не запугаю. Убью. Понял? Намджун поднялся на четвереньки, кое-как встал, держась за перила. Из носа текла кровь, губа разбита, под глазом расплывается синяк. — Вы ещё пожалеете, — прохрипел он. — Оба. — Пошёл вон, — сказал Тэхён. Тот развернулся и, шатаясь, побрёл к лифту. Тэхён стоял на пороге, сжимая и разжимая кулаки. Кровь на костяшках — чужая, липкая. Рука болела. Но внутри была странная, пугающая пустота. Он закрыл дверь. Запер на все замки. Прислонился спиной к двери и сполз на пол. — Чонгук-а, — позвал он. Голос дрожал. — Всё кончено. Он ушёл. Дверь в спальню открылась не сразу. Чонгук стоял на пороге — бледный, как полотно, с трясущимися губами. Он смотрел на Тэхёна — на его разбитые костяшки, на красные пятна на рубашке, на лицо, которое ничего не выражало — только усталость. — Ты… — Чонгук сглотнул. — Ты ударил его. — Да. — Ты ударил его за меня. — Да. — У тебя кровь. — Это его кровь, — сказал Тэхён. Посмотрел на свои руки. — Кажется, я сломал ему нос. Чонгук шагнул вперёд — медленно, как по тонкому льду. Опустился на пол рядом с Тэхёном. Взял его разбитую руку — бережно, словно она была сделана из стекла. — Тебе больно? — спросил он. — Не так, как ему, — Тэхён попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, дрожащей. — Глупый, — прошептал Чонгук. — Ты мог пострадать. — Я не мог позволить ему стоять здесь. Не после всего, что он тебе сделал. — Тэхён поднял голову, посмотрел в глаза Чонгуку. — Я обещал тебя защищать. Я не умею драться. Но я умею любить. И я люблю тебя так сильно, что готов разбить лицо любому, кто посмеет к тебе прикоснуться. Чонгук смотрел на него — и в его глазах стояли слёзы. Но он не плакал. Он бережно, словно драгоценность, прижал разбитую руку Тэхёна к своей груди — туда, где сердце билось часто-часто, как у испуганной птицы. — Никогда больше так не делай, — сказал он. — Пожалуйста. Я не вынесу, если ты пострадаешь из-за меня. — Я не обещаю, — ответил Тэхён. — Если кто-то посмеет причинить тебе боль — я буду бить снова. Каждый раз. Пока у меня хватит сил. Чонгук всхлипнул — один раз, коротко. И прижался лбом к лбу Тэхёна. — Ты самый безумный человек, которого я знаю, — прошептал он. — А ты самый любимый, — ответил Тэхён. Они сидели так на полу, в прихожей, в тишине, которая больше не была пустой. Кровь на костяшках Тэхёна подсыхала, превращаясь в тёмные корки. Рука болела — но это была хорошая боль. Боль защиты. Боль любви. — Тэхён-а, — сказал Чонгук. — М-м? — Спасибо, что ты есть. — Спасибо, что позволил быть, — ответил Тэхён. И они обнялись — крепко, до хруста в рёбрах. Потому что иногда любовь — это не поцелуи под луной. Любовь — это разбитые костяшки и чужая кровь на рубашке. Это когда ты готов на всё, чтобы твой человек мог спать спокойно.

***

Скорая приехала через двадцать минут. Чонгук звонил — руки тряслись так сильно, что он три раза промахивался мимо кнопки вызова. Тэхён сидел на полу в прихожей, прислонившись спиной к стене, и смотрел на свои руки. Кровь на костяшках засохла, превратилась в тёмные корки, но пальцы распухли и плохо сгибались. — Я в порядке, — сказал он в пятый раз. — Это просто ушиб. — Ты разбил ему нос, — ответил Чонгук, стоя на коленях рядом и не зная, куда деть руки. — У тебя кровь на рубашке. Это не «просто ушиб». — Это его кровь, — Тэхён посмотрел на Чонгука — и вдруг улыбнулся. — Знаешь, я никогда никого не бил. Даже в школе. А тут — прямо в челюсть. Как в кино. — Не смешно, — Чонгук закусил губу. Глаза его блестели. — Он мог тебя ударить в ответ. Мог выкинуть что-то. Он же псих. — Но не ударил, — Тэхён осторожно, несмотря на боль, протянул руку и коснулся щеки Чонгука. — Потому что я быстрее. И потому что ты стоил того. Любых разбитых костяшек. Любой крови. Чонгук схватил его руку — бережно, как самую драгоценную вещь — и прижал к своей груди. — Никогда больше, — сказал он. — Никогда больше не рискуй собой ради меня. Я не вынесу. — Не обещаю, — ответил Тэхён. И тут приехала скорая. Фельдшер оказался молодым парнем с усталыми глазами и быстрыми движениями. Он осмотрел руку Тэхёна, пошевелил пальцы, задал несколько вопросов. Лицо его было спокойным, профессиональным — такие лица бывают у людей, которые каждый день видят чужую боль и научились не пропускать её внутрь. — Перелома нет, — сказал он. — Сильный ушиб, возможно, трещина в пястной кости. Нужно сделать рентген, чтобы точно сказать. Поедете в травмпункт? — Да, — ответил Чонгук раньше, чем Тэхён успел открыть рот. Тэхён вздохнул, но спорить не стал. Он сидел на откидных носилках в машине скорой — узкой, пропахшей антисептиком и чем-то ещё, неуловимым, больничным. Чонгук стоял рядом, сжимая в руках его куртку, и не сводил глаз с его руки — распухшей, синеватой, с разбитыми костяшками. — Сядь, — сказал Тэхён, похлопав по месту рядом. — Ты трясёшься. — Я не трясусь, — сказал Чонгук, но сел. Рядом. Плечом к плечу. Их бёдра соприкасались — и Чонгук не отдёрнулся. Он вообще, кажется, забыл о своём страхе. Внутри была только одна мысль: «Тэхён пострадал из-за меня. Тэхён ударил человека. Тэхён разбил себе руку, защищая меня». И от этой мысли становилось тепло и больно одновременно. Машина тронулась. Фельдшер сидел впереди, что-то заполнял в планшете. Сзади было тихо — только мерное гудение мотора и редкие сигналы других машин. — Чонгук-а, — сказал Тэхён. — М-м? — Посмотри на меня. Чонгук поднял голову. Глаза у него были красные — он не плакал, но был в шаге от этого. Тэхён смотрел на него спокойно, даже немного устало, но без боли. Словно разбитая рука — это мелочь по сравнению с тем, что они уже пережили. — Я не жалею, — сказал Тэхён. — Ты знаешь? Я ни секунды не жалею, что ударил его. Я жалею только о том, что не сделал этого раньше. Год назад. Два. Когда он впервые поднял на тебя руку. — Ты не был рядом, — тихо сказал Чонгук. — Теперь я рядом. И теперь — если он посмеет приблизиться — я снова ударю. И не остановлюсь, пока он не поймёт, что ты больше не его собственность. Ты ничья собственность. Ты — свободный человек. И ты — мой дом. Чонгук сглотнул. Горло перехватило. — Твой дом сейчас с разбитой рукой сидит в скорой, — сказал он с горечью. — Мой дом всегда со мной, — ответил Тэхён. — Даже когда у него сломаны костяшки. Особенно тогда. Он помолчал. Потом добавил — тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышал только Чонгук: — Ты — моё всё, Чонгук-а. Ты знаешь это? Я готов разбить не только руку. Я готов разбить всю свою жизнь о твою безопасность. Потому что без тебя мне не нужна моя жизнь. Чонгук не выдержал. Слёзы хлынули — тихие, солёные, облегчающие. Он не вытирал их. Смотрел на Тэхёна сквозь пелену и видел — того самого человека, который не бросил его в самый страшный момент. Который приехал через двадцать семь минут. Который спал на полу у его кровати, потому что Чонгук боялся спать один. Который научил его дышать заново — по пальцам, по секундам, поцелуями на шрамах. — Никогда больше не уходи, — прошептал Чонгук. — Никогда. Даже если я буду кричать, даже если буду отталкивать, даже если скажу, что ненавижу. Не уходи. Я не переживу этого снова. Тэхён протянул свою здоровую руку — левую — и стёр слезу с его щеки. Большим пальцем. Осторожно. — Я и не уходил, — сказал он. — Я ждал. Всё это время — просто ждал. Ждал, пока ты сам ко мне вернёшься. На порог. В студию. В нашу квартиру. Ждал, когда ты скажешь «коснись меня». Ждал, когда ты разрешишь себя любить. Чонгук всхлипнул. Громко, по-детски, некрасиво. — Я вернулся, — сказал он. — Я знаю, — Тэхён улыбнулся. — И я никуда больше не отпущу. Чонгук наклонился. Осторожно, словно боясь сделать больно, взял разбитую руку Тэхёна — ту, правую, с распухшими костяшками. Поднёс к губам. — Можно? — спросил он. — Всегда, — ответил Тэхён. Чонгук поцеловал его костяшки. Нежно, как целуют младенца — боясь повредить. Губы скользнули по синеватой коже, по ссадинам, по запёкшейся крови. — Спасибо, — прошептал Чонгук в чужую руку. — Спасибо, что защитил меня. Спасибо, что не испугался. Спасибо, что разбил себе руку ради меня. Я… я не заслуживаю этого. — Заслуживаешь, — твёрдо сказал Тэхён. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Ты заслуживаешь, чтобы тебя защищали. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. Не смей сомневаться. Чонгук поднял голову. Глаза его были мокрыми, красными, опухшими — но в них горело что-то новое. То, чего Тэхён не видел никогда. Спокойствие. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Ты знаешь это? — Знаю, — Тэхён улыбнулся. — Но всё равно приятно слышать. — Я люблю тебя, — повторил Чонгук. — Люблю. Люблю. Люблю. С каждым словом его голос становился твёрже, увереннее. С каждым словом слёзы высыхали. С каждым словом страх отступал. Тэхён слушал и чувствовал, как его собственное сердце наполняется — теплом, светом, чем-то таким огромным, что не помещается в груди. — А я люблю тебя, — сказал он. — И никому не позволю причинить тебе боль. Даже если для этого мне придётся сломать обе руки. Чонгук рассмеялся сквозь слёзы — первый раз за этот вечер, первый раз после того, как увидел Намджуна на пороге. — Ты сумасшедший, — сказал он. — Твой сумасшедший, — поправил Тэхён. Машина скорой тем временем подъехала к травмпункту. Фельдшер открыл дверь, помог Тэхёну выйти. Чонгук спрыгнул следом, держась за его здоровую руку. Они вошли в ярко освещённую приёмную — белую, стерильную, пахнущую лекарствами. Врач на рентгене подтвердил: трещина в пястной кости, гипс не нужен, но нужна фиксация и покой на две недели. Тэхён слушал спокойно, только усмехнулся, когда медсестра накладывала повязку: — Никогда не думал, что сломаю руку, защищая честь любимого человека. Как в старом фильме. Чонгук сидел рядом, сжимая его здоровую руку, и не сводил с него глаз. Он не улыбался. Он просто смотрел — и в этом взгляде было столько боли, страха, благодарности и любви, что Тэхён замолчал и крепче сжал его пальцы. Когда процедуры закончились, они вышли на улицу. Ночь уже опустилась на город. Холодный воздух обжёг лицо. Чонгук помог Тэхёну сесть в такси, сел рядом, взял его руку — здоровую — и не отпускал всю дорогу. В машине было тихо. Только шум шин и редкое дыхание. — Тэхён-а, — сказал Чонгук, когда они уже подъезжали к дому. — М? — Я никогда не думал, что кто-то будет бить за меня. Я всегда думал, что я должен сам защищать себя. Что я не имею права просить о помощи. — Ты имеешь право, — сказал Тэхён. — Ты имеешь право на всё. На защиту. На любовь. На то, чтобы кто-то разбил себе руку ради тебя. Чонгук закрыл глаза. Слёзы снова подступили — но он не плакал. Он просто дышал. Вместе с Тэхёном. В такт. — Я не знаю, что я сделал, чтобы заслужить тебя, — прошептал он. — Ты просто был собой, — ответил Тэхён. — Этого достаточно. Они вошли в квартиру. Тэхён опустился на диван, устало откинувшись на спинку. Чонгук принёс ему чай. Сел рядом, взял его руку — ту, здоровую — и прижал к своей груди. Они не говорили. Просто были рядом. А потом Чонгук сказал: — Ты будешь жить здесь. Навсегда. — Я уже живу, — усмехнулся Тэхён. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Я хочу, чтобы это было по-настоящему. Ты мой дом. И я не хочу больше тебя терять. Тэхён посмотрел на него. В его глазах блестели слёзы. Он знал, что это не просто слова. Это обещание. Самое важное обещание. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь.