Painkiller

Игла входит под кожу — привычно, почти ласково. Он даже не смотрит, куда ставит укол. Вены на внутреннем сгибе локтя уже изучены вдоль и поперёк, но само ощущение почти забыто, спасает лишь мышечная память. Поршень медленно двигается вниз, и прозрачная жидкость покидает шприц, отправляясь в путешествие в самое нутро — к мозгу, к сердцу. Элайджа откидывается на спинку грязного дивана. В комнате темно. Шторы задёрнуты. Чья-то квартира. Он уже и не помнит, чья. Кажется, знакомого какого-то знакомого. Кажется, здесь можно остаться на ночь. Кажется, ему всё равно. Первая волна накатывает через минуту. Тёплая, тягучая, как застоялый мёд. Она начинается с затылка — оттуда, где скапливается всё напряжение последних недель, где пульсирует тупая, ноющая боль от бессонницы и постоянного контроля над собой. Морфин разжимает эти тиски. Медленно, сантиметр за сантиметром, мышцы шеи расслабляются, плечи опускаются, грудная клетка расширяется, впуская воздух глубже, чем обычно. Элайджа закрывает глаза. Вторая волна — грудь — где последние дни жило что-то тяжёлое, горячее, мешающее дышать. Он думал, что сердце сдаёт. Бесконечно тёр между рёбрами. Теперь понимает — это была тревога. Липкая, сосущая, которая поселилась внутри в тот момент, когда захлопнулась дверь машины во дворе дома Эрика. Морфин забирает её. Просто стирает. Как ластиком — и вот уже нет той тяжести, нет кома в горле, нет желания разбить что-нибудь или заорать в пустоту. Третья волна — тепло разливается по животу, спускается ниже, расслабляя мышцы, снимая последние зажимы. Элайджа чувствует, как его тело становится чужим. Лёгким. Почти невесомым. Он мог бы сейчас парить, оторваться от продавленных подушек дивана и уплыть в потолок, если бы гравитация не имела над ним власти. Он так отчаянно этого жаждет. Мысли плывут. Медленно, как мусор на поверхности воды. Он знает, что скоро и они исчезнут совсем, оставив только опустошение — стерильное пространство, такое тёплое и всепрощающее. Такое необходимое. Но пока они ещё есть, и некоторые из них — колючие, острые, — цепляются за края сознания, не желая отпускать. Ноа. Элайджа вдыхает глубже, чувствуя, как лёгкие наполняются спёртым воздухом чужой квартиры. И где-то на фоне — царапает сознание его собственный запах, который он так ненавидит. Пот, металл, страдание. Висок начинает пульсировать — там, где морфин встречается с воспоминаниями. Элайджа морщится, трёт переносицу. Таблетки, трава, алкоголь — всё это работает иначе. Они дают иллюзию контроля. Морфин же просто выключает реальность. И сейчас, когда реальность начинает меркнуть, он чувствует, как сожаление — то самое, которое он так тщательно прятал за улыбками и пошлыми шутками, — выползает из всех щелей. Он действительно сожалеет. Маска. Маска, надетая так давно, что он уже не помнит, есть ли под ней что-то ещё. Весёлый, беззаботный Элайджа, который смеётся громче всех, пьёт больше всех, и никогда не уходит с концертов один. Элайджа, которому всё равно. Который ни к чему не привязан. Который живёт одним днём. Лжец. Сердце дёргается — там, в груди, под действием морфина оно бьётся ровнее — и вдруг сбивается. Элайджа чувствует, как что-то сжимается внутри. Он не помнит себя без этой маски. Может быть, когда-то, в детстве, до всего этого дерьма — он был действительно другим. Но те воспоминания стёрты и тусклы, как старые фотографии, выгоревшие на солнце. Остались только обрывки: запах пирожков на кухне, смех, чьи-то руки, подбрасывающие его к потолку. А потом — пустота. И необходимость выживать там, где другие просто живут. Элайджа проводит ладонью по своему лицу — щетина, губы, нос, глаза. Всё на месте. Но если сейчас смотреть в зеркало, он не узнает себя. «Кто я?» Вопрос повисает в голове, тяжёлый, как булыжник — не сдвинуть, сколько ни пытайся. Элайджа не хочет на него отвечать. Никогда не хотел. Но морфин делает своё дело. Вопрос тает, не успев обрести форму. Тепло заливает череп изнутри, и мысли становятся смазанными, медленными, а потом исчезают совсем. Остаётся только ощущение — обволакивающее, глубокое, как океан, в который он погружается с головой. Где-то на границе сознания мелькает лицо Ноа. Глаза — расширенные, испуганные, когда тот впервые попробовал экстази. Рот — приоткрытый, когда он спал в машине по дороге в неизвестность. Шея — с красными следами от поцелуев, которые не заживали неделями. Которыми Элайджа так давно хотел его заклеймить. «Ты же понимаешь, что уже ничего не будет как прежде. Не для меня». Элайджа закрывает глаза. Он знает. Он с самого начала знал. Просто не хотел признавать. Потому что признать — значит потерять контроль. А контроль — единственное, что у него осталось. Он и ничего больше, кроме этой дурацкой маски. Но сейчас, под действием морфина, границы стираются. Элайджа чувствует, как маска сползает. Как обнажается что-то зыбкое, незащищённое, давно забытое. Что-то, где нет цинизма. Нет самоиронии. Нет привычного похуизма. Страх. Такой новый. Такой настоящий. Страх того, что он сам уничтожил единственное настоящее, что было в его жизни. Страх того, что внутри — пустота, которую ни наркотики, ни секс, ни музыка не заполнят никогда. Но морфин забирает и страх. Медленно, аккуратно, как мать, укрывающая ребёнка одеялом. Он накрывает сознание Элайджи тёплым, плотным облаком, и тот проваливается в него, словно в перину. Тело больше не болит. Голова — не думает. Сердце бьётся ровно, спокойно, как у младенца. Элайджа чувствует, как растворяется в этом тепле, как исчезают границы между ним и диваном, ним и комнатой, ним и всем миром. Нет содержания. Нет оболочки. Он просто — точка. Точка в пространстве, лишённая формы, имени, истории. В просвет задёрнутых штор пробирается уличный свет. Он рисует на полу длинную, дрожащую полосу, воздух полон пыли. Элайджа смотрит на свет, и ему кажется, что он сам — одна из этих пылинок. Маленькая, невесомая, свободная. Он не помнит, зачем пришёл сюда. Не помнит, чья это квартира. Не помнит, который час. Не помнит, когда в последний раз ел. Не помнит, когда в последний раз был трезв. Всё, что осталось — это сладкое, обволакивающее «сейчас». Ни прошлого, ни будущего. Только тепло. Только покой. Только эта минута, которая растягивается в вечность. Элайджа улыбается. Сквозь пелену, сквозь вату во рту, сквозь тяжесть в конечностях — улыбается. Потому что впервые за долгое время ему хорошо. По-настоящему. Без фальши. Без необходимости играть роль. Хорошо, потому что ничего не болит. Хорошо, потому что не надо никуда бежать. Хорошо, потому что можно просто лежать и чувствовать, как сознание медленно гаснет, будто пламя свечи на ветру. Зрачки сужены с точку. Дыхание поверхностное. Пальцы рук холодеют — кислород покидает конечности, сосредотачиваясь в мозге, который медленно, но верно отключается. Элайджа знает, что это опасно. Знает, что можно не проснуться. Но сейчас — в эту минуту — ему всё равно. Потому что проснуться — значит снова столкнуться с реальностью. С Ноа, который ждёт решений. С Ариэль, которая смотрит сквозь него. С Ником, который больше не улыбается, когда они встречаются. С собой — фальшивым, уставшим, потерянным. Лучше не просыпаться вовсе. Мысли гаснут. Одна за другой, как лампочки в ёлочной гирлянде. Элайджа чувствует, как перестаёт существовать. Как личность рассыпается на атомы, возвращаясь в первозданный хаос. Это не страшно. Это — освобождение. Где-то далеко-далеко, за пределами этого тёплого, вязкого марева, раздаётся звук. Сначала неразборчивый, как шум прибоя. Потом — чётче. Шаги. Скрип половиц. Чьё-то дыхание — тяжёлое, обеспокоенное. Элайджа пытается открыть глаза, но веки не слушаются. Они тяжёлые, как свинцовые пластины. Он слышит, как кто-то наклоняется над ним. Чувствует чужое тепло — рядом, почти вплотную. — Уитт? — голос — незнакомый, встревоженный. — Эй, Уитт, ты чего, мать твою?! Имя возвращается. Тяжёлое, неудобное, как старая одежда. Элайджа не хочет его слышать. Не хочет, чтобы его находили. Хочет остаться здесь, в этом комфортном, безопасном небытии. Мир исчезает. Совсем. Он не знает, сколько времени его не существует. Это не имеет значения. Будет идеально, если это окажется вечностью. По сути, ей и оказывается.

Несколькими часами ранее

Он проснулся от того, что не мог дышать. Грудную клетку сдавило, будто кто-то сел сверху и не собирался слезать. Ноа открыл глаза — потолок плыл, белые пятна расплывались, собирались обратно в однородную серую поверхность. В ушах шумело. Каждый удар сердца отдавался в висках глухим, тяжёлым молотом. Тело болело. Всё сразу. От макушки до кончиков пальцев на ногах. Боль была тупой, ноющей, она жила в пояснице, в плечах, в шее, которую он едва не свернул во сне, и в том месте, о котором он не хотел думать — там, где гель до сих пор холодил разорванную кожу. Ноа осторожно пошевелился, прострелило так, что перехватило дыхание. Он замер, прикусив губу, и уставился в стену. Комната казалась серой. Шторы не задернуты — он вчера не дошёл, просто рухнул на кровать даже не раздеваясь. Уличный свет пробивался сквозь грязное стекло, ложился на пол бледными прямоугольниками, выхватывал из темноты разбросанную одежду, пустую кружку на тумбочке, ключи, которые он бросил прямо на пол. И браслет. Он тускло блестел на запястье, и Ноа смотрел на него, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. В голове завертелось — парная, руки Аарона, взгляд Элайджи в джакузи, поцелуи в лифте, смазка, попперсы, боль, кровь на чужих пальцах. И его собственные рыдания — глухие, надрывные, которые он не мог остановить. «Просто трахни меня». Он сам это сказал. Сам. И теперь ненавидел себя за это. За то, что не мог сказать нет. За то, что даже когда хотел остановиться — продолжал. Браслет горел на коже. Ноа вцепился в него пальцами — дёрнул, потянул, но силикон не поддавался, скользил, натирая запястье. Он дёрнул сильнее — матерясь, с каким-то животным, отчаянным звуком, который вырвался из горла сам. Браслет растянулся, неприятно оцарапав ладонь, и Ноа наконец стянул его, швырнул под стол. Красная лента упала на пыльный пол, свернулась змейкой, и он смотрел на неё, тяжело дыша, чувствуя, как ноет стёртая кожа на запястье. Легче не стало. — Пошёл ты, — прошептал он. Непонятно кому — Элайдже, Аарону, этой чертовой сауне или себе самому. В дверь постучали — коротко, настойчиво. Ник не ждал ответа, когда вопрос был не терпящим отлагательств. — Ты живой? — голос Ника звучал глухо. Ноа попытался ответить — из горла вырвался только хрип. Он прокашлялся, чувствуя, как саднит горло. — Да, — выдавил наконец. Дверь открылась. Ник вошёл, не спрашивая разрешения — они давно отменили этот ритуал. Он был в джинсах и растянутом свитере, волосы ещё влажные после душа. В руках — две кружки с кофе. Одну он поставил на тумбочку, вторую оставил себе. — Выглядишь как дерьмо, — сказал он, присаживаясь на край кровати. Койка скрипнула под его весом. — Спасибо, — Ноа не пошевелился. Просто лежал, уткнувшись лицом в подушку. Ник молчал. Пил свой кофе, смотрел в окно. Он умел ждать — этому научила их многолетняя дружба. Ноа не любил, когда его торопили. Ноа не любил, когда лезли в душу. Ник знал это и почти никогда не нарушал границ — только когда было совсем невмоготу. — Он не давал мне спать, — сказал Ник, и его голос звучал устало. — С семи утра пишет. С семи, блять, утра. А сейчас уже полдень. Я забил на уведомления после третьего сообщения. Но потом он начал звонить. Ноа замер. — Пять раз, — Ник отхлебнул кофе. — Я не брал. Потому что, знаешь, я не знаю, что ему сказать. Я толком и не знаю, что между вами. И я не хочу врать, прикрывать, делать вид, что ничего не происходит. Он поставил кружку на пол, повернулся к Ноа. В его взгляде была та самая прямота, которую Ноа всегда ценил и которой иногда боялся. — Твой телефон, кстати, отключён, — Ник кивнул на тумбочку. — Я проверил. Сдох или ты сам вырубил? — Сам, — Ноа прикрыл глаза. — Вчера. После нашего с тобой разговора. Ник кивнул, будто только этого и ждал. — Я ухожу на работу, — сказал он. — Но я заходил сюда... раньше. Часа два назад, наверное. Ноа поднял голову — резко, и тут же пожалел об этом. Боль прострелила затылок, и он замер, сжимая зубы. — Зачем? — Он приходил, — Ник сказал это так, будно ничего особенного не произошло. Будто Элайджа, стоящий под их дверью в полдень, был такой же обыденностью, как доставка пиццы. — Принёс твой винил. Сказал, что ты забыл его в машине. Не оставил. Сказал, отдаст только тебе. Ноа молчал. Внутри всё сжалось — в тугой, болезненный комок, который тут же встал поперёк горла. — Я не впустил его, — Ник смотрел на свои руки. — Сказал, что ты спишь. Что не стану будить. Он... был не в восторге. — Ушёл? — Ноа приложил руки как вискам, глупо надеясь на то, что этот бесполезный жест сможет успокоить хаос внутри его головы. — Я не знаю, — Ник пожал плечами. — Я не пошёл следом, чтобы проверить. Но он выглядел... — он замолчал, подбирая слово. — Неважно. Просто скажу: я не удивлюсь, если он и сейчас под дверью. Или спит на скамейке у дома. Он... он ничего не понимает, Ноа. Или делает вид. И он явно пьян. Ноа смотрел в стену — на старые обои в цветочек, которые они клеили с Ником в первый год переезда. Тогда ему казалось, что это весело. Что взрослая жизнь — это круто и забавно. Что они справятся. Что всё будет хорошо. Сейчас он смотрел на эти цветы и думал о том, как сильно ошибался. Слова Ника врезались гвоздями в грудную клетку, застряли между рёбер. Он откинулся на подушку, уставился в потолок — смотрел на трещину, которая расползалась от люстры к углу. — Ты знаешь, — сказал Ноа, и голос его зазвучал на удивление ровно и безжизненно, будто он цитировал чужой текст, — почему он со мной? Почему не отстаёт, не ищет кого-то другого, не оставляет меня в покое? Ник молчал. Ждал. — Потому что я — не ты. — Ноа... — Дай договорить, — Ноа окончательно перевернулся на спину, и боль полоснула по позвоночнику, заставив его зажмуриться. — Ты отказал. А я... я сказал «да». С самого начала. Сказал «да», — повторил Ноа закрывая глаза, чувствуя, как жжёт под веками. — Ты сказал «нет». А я — просто оказался тем, кто не оттолкнул. Тем, кто повёлся на его игры. И теперь он думает, что может делать всё, что хочет. Что я никуда не денусь. — Это не так, — Ник покачал головой, но в его голосе не было уверенности. — Да? — Ноа усмехнулся — горько, криво. — Что между нами? Любовь? Дружба? Секс по расписанию? Я не знаю. Я никогда ничего не знаю. Потому что он не говорит. Он никогда не говорит. Он просто... делает. Да я и сам не говорю с ним. Просто ведусь. Как собачонка. Как нашкодивший щенок, который рад любому пинку, лишь бы хозяин обратил внимание. Ник молчал. — А я ведь поверил, — Ноа открыл глаза, посмотрел в потолок, но не видел его. Перед ним было нечто другое — тёмное, размытое, полное чужих рук, чужих губ, чужих обещаний. — Поверил, что это что-то значит. Я поверил, что он меня видит. По-настоящему. Не того, с кем удобно быть рядом от случая к случаю. А меня. Голос дрогнул, сорвался, и Ноа замолчал, боясь, что следующий звук будет всхлипом. — А теперь всё это кажется фальшью, — закончил он тихо, почти шёпотом. — Способом затащить меня в постель и держать там, пока не надоест. Он замолчал, чувствуя, как слова вытекли, оставив после себя только пустоту. Тяжёлую, холодную, бескрайнюю. И он не знал, что делать с ней. Не знал, как заполнить её. — Мне хуёво, Ник, — прошептал он. — Больно. И я не знаю, как с этим жить. Я не знаю, что с этим делать. Вообще ничего теперь не знаю. Ник молчал долго. — Я не хотел сделать тебе больно, — сказал он наконец. — Не хотел стать частью всего этого. Он поставил кружку на тумбочку, присел на край кровати. — И не хотел тебя обесценить. Или то, что между вами. Я просто... я подумал, что ты должен знать. Чтобы принимать решения с открытыми глазами, — голос Ника был тихим и осторожным. — Когда я сказал про его подкаты... я не для того это сделал, чтобы ты почувствовал себя... вариантом. Он, видимо, просто не умеет иначе. Ник помолчал, подбирая слова. — Вам с ним надо поговорить, — сказал он. — По-настоящему. Не трахаться, не орать, не играть в эти ваши игры. А выяснить, кто вы друг другу. Чего он хочет. Чего хочешь ты. Потому что так, как сейчас — это не жизнь. Это пытка для тебя. Ноа слушал и чувствовал, как внутри закипает злость. Глухая, беспомощная, направленная на эту ситуацию, из которой не было нормального выхода. — Зачем ты вообще рассказал? — спросил он, и в голосе прозвучала горечь. — Мне и так было хуёво, а теперь я вообще не знаю, как в глаза ему смотреть. Хочу убить его. — Ноа, — Ник покачал головой. — Я сделал это, чтобы ты понял: у меня к нему больше вопросов, чем к тебе. Ты — жертва его поведения, а не причина. И я не хочу, чтобы ты думал, будто это ты что-то сделал не так. Потому что ты не виноват. Ник вздохнул, потом добавил, глядя Ноа прямо в глаза: — Он никогда не был один. С тех пор, как я его знаю, он всегда был с кем-то. С девушками, с парнями, со случайными знакомыми. Он не умеет быть один. И эти его подкаты — ко мне, к другим — это не потому, что он такой озабоченный. Это потому, что он панически боится остаться наедине с собой. И любое внимание — даже от тех, кому он не нужен — для него как наркотик. Ник усмехнулся криво и болезненно. — Но это лишь предположение. Я не психолог. Я просто устал смотреть, как он тебя мучает. Ноа молчал. Слова Ника не снимали боль. Не возвращали веру в себя. Они просто были неудобным фактом, еще одним куском правды, который нужно было переварить. — Тебе не стало легче, да? — спросил Ник, глядя в его лицо. — Нет, — честно ответил Ноа. Ник кивнул, будто ожидал этого. Встал, взял кружку, направился к двери. На пороге обернулся. — Я на работе буду до вечера, — сказал он. — Если захочешь поговорить — звони. Если нет — я пойму. Но, Ноа... Он сделал паузу, и Ноа увидел в его глазах что-то такое, из-за чего его с ног до головы затопил иррациональный стыд. — Не позволяй ему делать с тобой то, что он делает. Ты заслуживаешь большего. Даже если сам пока в это не веришь. Дверь закрылась. Шаги Ника затихли в коридоре. Хлопнула входная дверь — глухо, отдалённо. И наступила тишина. Ноа остался один. Он лежал, глядя в потолок и думал о том, что Элайджа, возможно, до сих пор сидит на скамейке у подъезда. Ждёт. Надеется. Смотрит на окна. Думал о том, что винил с дурацкими котами — тот самый, который они купили вчера, когда катались по городу и Ноа почти забыл о боли — явно лежит теперь где-то у двери, на коврике, никому не нужный. «Идиот, — подумал Ноа. — Конченый, эгоистичный идиот, который не умеет любить, а умеет только брать. И менять чувства на деньги, на показную заботу, шмотки — на что угодно, кроме правды». Ноа лёг на бок, свернулся калачиком, прижимая колени к животу. Глаза закрылись сами собой. Тело требовало отдыха, требовало забыться, отключиться от этого бесконечного, выматывающего потока мыслей. Но перед глазами всё равно стояло лицо Элайджи — испуганное и растерянное, когда он увидел кровь на своих руках. «Никто из нас не в порядке». Элайджа сказал это в номере. И Ноа вдруг понял, что, может быть, впервые за всё время услышал в его голосе правду. Не игру. Не манипуляцию. Просто — факт. Они оба сломаны. Просто по-разному. Ноа уткнулся лицом в подушку и выдохнул — долго, протяжно, так, что заломило в груди. Он провалился в сон не сразу — долго ворочался, подтыкая под себя одеяло, пытаясь найти положение, в котором тело не ныло бы так отчаянно. Потом мысли начали путаться, картинки из последних дней смешались с обрывками каких-то детских воспоминаний, и он утонул в тяжёлом, беспокойном забытьи, из которого не хотелось возвращаться. — Себастьян! — Громыхнул голос Элайджи — явно сорванный, прорываясь сквозь дребезжание двери. — Ноа, открой, блять! Я знаю, что ты там! Ноа сел на кровати, голова закружилась — резко, тошнотворно. Сердце частило где-то в висках. — Открой! — снова крикнул тот, и в его голосе не было ни грамма привычной насмешливости — только отчаяние, перемешанное со злостью. — Ноа, мать твою, мы не будем сейчас играть в молчанку! Открой дверь, или я её выломаю! Ноа знал, что он способен. Элайджа был упрямым, как чёртов танк, и если уж вбивал что-то в голову — не отступал. Ноги не слушались. Ноа встал, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой болью в пояснице. Он шёл по коридору, не включая свет, и в полумраке квартира казалась чужой, неуютной, словно он видел её впервые. — Я считаю до трёх! — донеслось с той стороны. — Раз! Пальцы легли на холодную ручку. Дыхание сбилось. Он знал, что не должен открывать. Знал, что ничего хорошего этот разговор не принесёт. Но тело действовало быстрее, чем голова, — повернул замок, дёрнул дверь на себя. Элайджа стоял на пороге — взъерошенный, в той же футболке, что и вчера, с красными глазами человека, который не спал всю ночь. В руках он сжимал винил — тот самый, что был спонтанно куплен в магазине. И внутри Ноа, где-то между рёбер, пульсировала острая, жестокая радость: «Ему больно. Смотри. Ему тоже хреново». Они оба замерли. А потом Ноа, не отдавая себе отчёта, замахнулся и ударил. Кулак пришёлся Элайдже в скулу — не слишком сильно, но достаточно ощутимо для того, чтобы тот охнул и запоздало отшатнулся в сторону. Он не удержал равновесие, споткнулся о порог, и его затылок с глухим, неприятным стуком встретился с дверным косяком. Винил выпал из ослабевших пальцев, упал на пол — пластик жалобно заякнул, крышка отскочила в сторону. — Умеешь, блять, удивить... — прошептал Элайджа, прижимая руку к затылку. Ноа стоял на пороге, тяжело дыша, и сжимал ушибленную правую руку. Костяшки саднили, но это было даже приятно. — Убирайся, — сказал Ноа. Голос прозвучал ровно, на удивление спокойно, и эта нейтральность пугала его самого. Элайджа моргнул, будто не расслышал. Он всё ещё держался за голову, и на его лице медленно проступало понимание того, что только что произошло. — Нихуя, — он запнулся, сглотнул, провёл ладонью по лицу, — сначала выясняю, за что получил. — Думаешь, причин нет? — Ноа скрестил руки на груди, чувствуя, как дрожат пальцы. — Я сказал — убирайся. Элайджа посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — таким, от которого Ноа всегда хотелось спрятаться. Потом его губы дрогнули в попытке улыбнуться — той самой кривой, привычной усмешке, которая обычно означала: «всё под контролем, я справлюсь». — Ну, привет, — сказал он, и голос его дрогнул, но он явно старался. — Я, конечно, чувствовал, что ты скучал, но не настолько же. Ноа сжал челюсть. Злость поднялась горячей, удушающей волной, и он стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ничего нового, — выдохнул он со злостью. — Ты слышишь себя? Я сказал — убирайся. Немедленно. — Ноа... — Элайджа сделал шаг вперёд, протянул руку, будто хотел коснуться его плеча. — Убери лапы! — Ноа отшатнулся, ударившись спиной о дверь. — Отойди, блять! Элайджа замер. Рука повисла в воздухе, потом опустилась. Он смотрел на Ноа так, будто видел его впервые — растерянно, испуганно, совершенно беззащитно. — Что за херня? — спросил он наконец. В его голосе не было прежней лёгкости — только глухое, тяжёлое недоумение. — Вчера всё было нормально. Но мы вернулись и ты опять просто пропал! Ты не отвечаешь на сообщения, трубку не берёшь, Ник выставляет меня как какого-то, блять, сталкера... — он неосознанно потёр место удара, — и теперь я получаю в морду с порога. — Всё было нормально?! — Ноа горько рассмеялся — больным пронзительным смехом, от которого у него самого мороз шёл по коже. — Для тебя — может быть. Для тебя всегда всё нормально, пока ты получаешь то, что хочешь. — Что это значит? — Элайджа нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. — А то, — Ноа шагнул к нему, сокращая расстояние, и в этом движении было столько ярости, что Элайджа инстинктивно отступил, — что ты получил своё. Трахаться с новым мужиком — галочка. Можно вычёркивать из списка. Или нет? Ты и с Ником пробовал бы, но он отказал. А я — дурак, сказал «да». Не пришлось уламывать. — Блять, почему ты вообще заговорил про это? — Элайджа побледнел. Улыбка окончательно сползла с его лица. — Ник тебе сказал? Ноа, это было... это было давно. И ничего не значит. Детская блажь. — Для тебя — ничего не значит, — перебил Ноа. — Для меня — значит. Всё, что было — в клубе, в машине, в этой чёртовой сауне — для меня что-то значило. А ты... ты просто играл. — Не с тобой, — тихо сказал Элайджа, и его голос дрогнул. — Никогда не играл. — Тогда что это было? — Ноа чувствовал, как слёзы подступают к глазам, и ненавидел себя за эту слабость. — Скажи мне. Объясни. Зачем ты притащил меня туда? Зачем эти браслеты, эта забота? Чтобы трахнуть и забыть? — Какого чёрта, мелкий, — Элайджа сжал кулаки. — Я здесь. Я приехал. Я пытаюсь... — Он замолчал, будто не мог подобрать слов. — Ты отключил телефон. Ты не отвечал. Я скучал, волновался, как последний идиот. Вот и припёрся. — Волновался? — Ноа рассмеялся снова — надрывно, истерично. — Волновался, что игрушка сломалась? Что удобный вариант перестал быть таковым? — Перестань! — Элайджа выкрикнул это так громко, что Ноа вздрогнул. — Перестань, блять! Ты не игрушка. Ты... — Он замолчал, провёл дрожащей рукой по волосам. — Ты для меня важнее, чем ты думаешь. — Докажи, — Ноа посмотрел ему прямо в глаза. — Скажи Ариэль. Позвони прямо сейчас. Элайджа молчал. Он смотрел на Ноа, и на его лице отражалась целая буря эмоций — боль, страх, растерянность, надежда. Но слов не было. — Вот видишь, — тихо сказал Ноа, отступая на шаг. — Даже сейчас. Даже после всего. Ты не можешь. — Это сложно, — разочарованно выдавил Элайджа. — Сложно? — Ноа снова засмеялся — но теперь в его смехе не было злости, только горечь. — Трахать меня чёрт знает, где было не сложно. Заставлять меня смотреть, как какой-то мужик лижет твоего друга в парной, тебе было не сложно. Надеть мне на руку браслет, чтобы все знали — на один день я занят, тоже было не сложно. А сказать ей правду глядя мне в глаза — сложно. — Перестань, — сказал он наконец. — Давай поговорим внутри? Там, где не слышно каждому соседу, как ты меня поливаешь. — Нет, — Ноа покачал головой. — Не впущу. Скажи, что хотел — и вали. — Ноа... — Только не снова про переживал или скучал. Ты всегда скучаешь, если тебя не обслуживают вовремя. Я просто удобный вариант, Уитт. Признай это. Элайджа замер. Его лицо вытянулось, и Ноа увидел, как медленно, очень медленно до него доходит смысл сказанного. — Настолько считаешь меня уродом? — спросил он тихо. — А это странно? — Ноа повернулся к нему, и в его глазах горел тот самый нездоровый, лихорадочный огонь, который он так долго сдерживал. — Я — лёгкая добыча. Потому что у меня никого нет. — Заткнись, — голос Элайджи дрогнул, и Ноа услышал в нём что-то, чего раньше не слышал — боль. Настоящую, неприкрытую боль. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю, — Ноа шагнул к нему, сокращая расстояние. Теперь они стояли друг напротив друга — в полуметре, и это было невыносимо. — Я знаю, потому что чувствую это на себе. Ты приходишь, когда тебе нужно. Ты берёшь, что хочешь. А когда я пытаюсь отстраниться — ты ломишься в двери и говоришь, что скучаешь. Но скучаешь ты не по мне. Ты скучаешь по тому, что я делаю для тебя. По тому, как я смотрю на тебя. По тому, что я всегда рядом, когда ты щёлкаешь пальцами. Не по мне. Элайджа сжал челюсть. Ноа видел, как играют желваки, как напрягаются мышцы на шее. — Что ж. Позорить тебя перед соседями я не буду, — голос Элайджи звучал глухо и устало. — Хотя очень хочется. Устроить сцену, кричать, что меня бросили... да ещё и избили в довесок. Он помолчал некоторое время, словно собираясь с силами. — Ты был пацаном, Ноа, — наконец сказал он. — И я не о возрасте. И у меня был Ник. У нас с ним было больше общего — музыка, тусовки, этот дурацкий панк-рок, которому мы оба молились. Ты же тогда боялся меня как огня. Смотрел исподлобья, молчал, а когда я подходил — сжимался, будто я тебя укушу. Ноа вцепился пальцами в майку, сдерживая дрожь. Он помнил. Помнил, как сердце ухало в пятки при каждом появлении Элайджи. Помнил, как завидовал его лёгкости, его смеху, его способности быть центром любой компании. Помнил, как хотел быть таким же — и как боялся, что никогда не сможет. — Я тогда подумал, что ты слабак, — голос Элайджи стал тише. — Что ты сломаешься при первой же проблеме. Но ты не сломался. Ты вырос. Стал тем, кем стал. А я... я, кажется вырос придурком, который не умеет говорить себе «нет». И который привык, что ему всё даётся легко. Ноа закрыл глаза. Внутри всё дрожало — он не знал как остановить эту дрожь. — И да. Если ты обижен из-за того, как я предложил провести время... — Элайджа запнулся, подбирая слова, — мне жаль. Извини. Я судил по себе. Я уже давно забыл, каково это — подстраиваться под кого-то. Жить не своей жизнью. Просто гонюсь за эмоциями. Он замолчал, и в этой тишине Ноа вдруг ощутил то, чего не замечал раньше. Надлом. Элайджа всегда казался ему таким цельным, таким уверенным, таким неуязвимым. А сейчас... сейчас он выглядел таким же потерянным, как и Ноа. — Ты думаешь, я всегда был таким? — вдруг спросил Элайджа, словно читая его мысли, и Ноа показалось, что в его голосе прозвучала горечь. — Думаешь, я родился с этой дурацкой самоуверенностью? С этой привычкой брать, что хочу, не спрашивая? Ноа молчал. Он не знал, что ответить. — Ты неудобный, — сказал Элайджа. — Ты сложный. Ты заставляешь меня чувствовать срань, которую я не хочу чувствовать. И это бесит. Пожалуй, ты прав. Мне пора валить. Иначе я скажу что-нибудь лишнее. Не скучай, Ноа. И включи ёбаный телефон. Он развернулся одним резким движением. Ноа поднял винил с пола. Дверь за Элайджей закрылась не сразу — пружина в замке ослабла ещё полгода назад, и створка возвращалась на место медленно, с протяжным, жалобным скрипом. Ноа слышал, как затихают шаги на лестничной клетке — сначала громкие, нервные, потом едва ощутимые. Через какое-то время хлопнула дверь подъезда. — Что ты наделал, — прошептал он. — Что мы наделали. Ноа стоял в прихожей, прислонившись лбом к стене, и чувствовал, как медленно, по каплям, уходит напряжение, которым были наполнены последние полчаса. Плечи обмякли, руки повисли плетьми. Где-то в груди саднило — так, будто оттуда вырвали кусок живого мяса и забыли зашить рану. — Не думай о нём, — прошептал Ноа в пустоту. — Хватит. Хватит думать. Мозг плавился. Ноа чувствовал, как реальность становится зыбкой, как время растягивается, превращая каждую секунду в вечность. Усталость навалилась всей тяжестью — не только физическая, от почти бессонной ночи и боли в теле, но и та, что живёт внутри, высасывая силы из самых глубин. Мысли стали путаться. Они теряли форму, распадались на отдельные слова, на обрывки фраз, на цветные пятна, которые кружились перед глазами. Ноа попытался встряхнуть головой, но шея не слушалась — затекла, занемела. Веки стали тяжёлыми, свинцовыми. И он просто улёгся на пол. Сил не осталось. Ник открыл дверь своим ключом, тихо, стараясь не шуметь. В прихожей было темно — свет он не включал, чтобы не слепить глаза. Скинул кроссовки, повесил куртку на вешалку. И уже хотел идти в сторону кухни, когда заметил его. Тело, скорчившееся у стены в гостиной. Ноа лежал на полу, прислонившись спиной к обоям, волосы облепили лицо. Он постоял секунду, глядя на друга, потом тихо, на цыпочках, прошёл в комнату Ноа. Кровать была смята, простыня сбита — следы ночного кошмара, одного из тех, что в последнее время повторялись слишком часто. Он взял подушку — ту, что помягче, и старый плед. Вернулся в гостиную. Присел на корточки рядом с Ноа, всматриваясь в его лицо. Ник аккуратно, стараясь не разбудить, пристроил подушку между головой Ноа и полом. Переложил его удобнее. Потом расправил плед, укрыл его — от плеч до самых пяток, потому что в гостиной было прохладно. Ноа вздохнул во сне — глубоко, шумно, и его лицо на секунду исказилось, будто ему снилось что-то тяжёлое. Ник замер, готовый отступить, если тот проснётся, но Ноа только выдохнул — и затих. Щека его прижалась к подушке, пальцы расслабились. Ник ушел на кухню. Заварил чай — крепкий, с бергамотом — и долго смотрел на пар, поднимающийся над кружкой. Потом взял телефон. Набрал сообщение. Нажал отправить.

Руффило:

Не пиши. Не звони. Дай ему время.

И выключил звук. Время тянулось медленно. Ник допил чай, помыл кружку, переложил стопку журналов с пола на полку — чтобы Ноа, когда проснётся, не споткнулся. Вернулся на кухню, достал торт из холодильника — тот самый, который купил вчера утром, — и поставил на стол. — Ник, — раздалось из гостиной — тихо и хрипло. Ник поднял голову. Выглянул в коридор. Ноа сидел на полу, опираясь спиной о стену, и смотрел на него мутным, заспанным взглядом. — Ты давно тут? — Пару часов, — сказал Ник, выходя в гостиную. — Решил не будить. Он попытался сесть — и замер, потому что внутри, где-то в груди, заныло с новой силой. Тяжело и безнадёжно, как будто кто-то наступил на сердце и не торопился убирать ногу. Через какое-то время Ник показался в дверях гостиной. В руках он держал поднос, на котором стоял торт. Рядом лежали две ложки. Он поставил поднос на журнальный столик. Торт был чуть помятым с одного бока — видимо, Ник перекладывал его туда-сюда, не зная, когда будет уместно достать. — Несмотря ни на что, — Ник опустился на корточки рядом с Ноа, заглядывая ему в лицо, — сегодня праздник. Ноа скривился. Слово «праздник» прозвучало кощунственно и неуместно. — Никакой это не праздник, — выдавил он. Голос прозвучал хрипло, будто он не пил целую вечность. — А вот это уже не тебе решать, — Ник вымученно усмехнулся, пододвинул к нему торт, протянул ложку. — Ешь. И не вздумай спорить. Я его специально покупал. Парни хотели приехать. Я сказал, что тебе плохо. В общем-то и не соврал. Ноа посмотрел на ложку, потом на торт. Крем блестел в свете лампы, ягоды казались неестественно яркими, почти мультяшными. Ему не хотелось есть. Вообще ничего не хотелось. Но Ник смотрел на него с таким упрямым, твёрдым ожиданием, что Ноа взял ложку. Он зачерпнул немного крема — без бисквита, без ягод, просто сладкую, приторную массу, — отправил в рот. Вкус показался омерзительным. Ноа сделал глоток, чувствуя, как сахар обжигает нёбо. Ник тоже взял ложку и отковырнул приличный кусок, прямо из середины. Ел без удовольствия, механически, будто выполнял обязанность. Они сидели на полу гостиной и молча ковыряли торт ложками. — Не надо, — тихо сказал Ноа, не глядя на Ника. — Что бы ты ни хотел сказать — не надо. Ник вздохнул, отложил ложку. — А если я просто хочу спросить, как ты? — спросил он. — Тоже нельзя? Ноа пожал плечом — единственным, которое не слишком болело после сна на полу. — А ты посмотри, — он кивнул на себя — растрёпанного, бледного, с красными глазами и синяками на шее, которые не скрывала майка. — Как я, по-твоему? — Плохо, — Ник не стал притворяться. — Ты выглядишь плохо. И пахнешь... — он запнулся, не находя слов. — Знаю, — Ноа зачерпнул ещё одну ложку торта, но в рот не понёс — так и держал, глядя, как крем стекает обратно. — Душ я не принимал. Не хочу. Нет сил. Ник не настаивал. Они снова замолчали. Ноа доел свою порцию, осилил сколько смог и отодвинул тарелку. Больше не лезло. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить, и каждый новый кусок только увеличивал его. Ник тоже положил ложку. Торт почти не тронул — просто ковырял, делая вид, что ест, чтобы Ноа не было так одиноко жевать эту сладкую, бессмысленную массу. — Хочешь, расскажу, как прошёл мой день? — спросил Ник. — Отвлечёшься немного. — Не хочу, — Ноа покачал головой. — Извини. Просто... не сейчас. — Ладно, — Ник не обиделся. Он вообще редко обижался на Ноа — знал его достаточно хорошо, чтобы понимать: когда человеку больно, он не отвечает за слова. Они снова замолчали. Ноа откинулся спиной на стену, закрыл глаза. В голове было пусто — на удивление пусто, — и эта пустота казалась почти блаженством. Никаких мыслей. Никаких воспоминаний. Только белый шум и тупая, ноющая боль в теле. Ник, видимо, тоже устал от этого дня. Он пересел на диван, вытянул ноги и прикрыл глаза. Ноа не заметил, как задремал снова — не глубоко, плавал на грани, когда слышишь каждый звук, но не можешь пошевелиться. Он слышал, как Ник дышит — ровно, спокойно. Слышал, как тикают часы. Как где-то внизу лает собака. А потом раздался звонок. Телефон Ника глухо завибрировал. — Алло? — он ответил на третьем гудке, сонно, почти раздражённо. — Слушаю. Ноа не слушал разговор. Он смотрел на крем, оставшийся на ложке, и думал о том, что надо бы убрать торт в холодильник, а то пропадёт. И плевать, что никто его не съест. Просто жалко выбрасывать. Голос Ника вдруг изменился. — Алло? Ариэль? — переспросил он, и в его голосе прозвучало удивление смешанное с тревогой. Он потёр лицо свободной рукой, пытаясь проснуться. — Ариэль, ты? Что случилось? Ноа замер, услышав имя, нервно дёрнул плечом. Оно прозвучало как пощёчина. Ариэль. Та, чей спокойный, тёплый взгляд сводил его с ума в тот вечер у костра. Та, которую он ненавидел, не имея на это никакого права. Он хотел сказать что-то едкое, отмахнуться, но Ник выпрямился. Его лицо изменилось — расслабленность исчезла, сменившись тревожным вниманием, он поднялся с дивана, отошёл к окну, и его спина напряглась — вся, от плеч до поясницы, как у человека, который услышал что-то очень плохое. — Погоди, — сбивчиво прошептал Ник в трубку. — Помедленнее. Не части. Давно? Сердце Ноа пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, часто, панически, заглушая все остальные звуки. — Куда? — Ник подался вперёд, сжимая телефон так, что побелели костяшки. — В какую больницу? Ариэль, чёрт возьми. Выдохни. Её голос в трубке стал громче — Ноа разбирал отдельные слова, выхваченные из потока. Общего контекста не понимал. — Он цел? — Ник говорил быстро, отрывисто, но в его голосе Ноа слышал то, чего не слышал очень давно — страх. Настоящий, животный страх. — Чем? Когда? Какой прогноз? Всхлипы в трубке стали громче, и Ник закрыл глаза, делая глубокий вдох. — Мы сейчас приедем, — сказал он твёрже. — Я запишу. Скажи адрес. Он нашарил ручку, лежащую на журнальном столике, и начал писать прямо на картонной коробке из-под торта — цифры, улицу, название отделения. Рука дрожала, буквы получались кривыми, но Ник не обращал внимания. — Не паникуй — он запнулся, посмотрел на Ноа, потом снова в трубку. — Главное, что он жив. Мы скоро будем. Ник сбросил вызов и поднял голову. Ноа смотрел на него, и в глазах его не было ничего кроме чёрной, бездонной пустоты. Мир перестал существовать. Мозг Ноа отказывался складывать услышанные слова в осмысленную картину. — Ноа, — Ник положил телефон на диван, повернулся к нему всем телом. — Ты слышал? Ноа молчал. — У Элайджи был передоз. Он в больнице. — Ник говорил медленно, чётко, будто вбивая каждое слово в его сознание. — Его чудом откачали. Он жив. Ноа открыл рот, чтобы что-то сказать, но губы не слушались. Он смотрел на Ника, и видел его — знакомое лицо, уставшие глаза, раннюю седину в волосах, — но не узнавал. Словно смотрел сквозь него, в какую-то другую реальность, где все эти слова не имели ни смысла, ни веса. — Не верю... — выдохнул он. — Ты врёшь. Это... это какая-то шутка. Он же... он только что был здесь. Он стоял у двери. Я его... — голос сорвался, превратился в сип. — Ноа, — Ник опустился на корточки перед ним, заглядывая в лицо. — Ариэль плачет. Она сказала, что он... что он был в реанимации. Сейчас перевели. Что его реанимировали вовремя. Но она не знает, будут ли... Он не договорил. Ноа уже не слушал. Внутри всё рухнуло — стены, которые он выстроил за последние часы, боль, обида, злость — всё смешалось в один огромный, всепоглощающий ужас. — Это из-за меня, — прошептал он, и голос его дрожал так, что слова рассыпались на отдельные звуки. — Я выгнал его. Я сказал... я сказал «убирайся». А он... он поехал и... — Не смей, — Ник схватил его за плечи, встряхнул — не больно, но жёстко. — Не смей на себя это вешать. Ты не стоял рядом с ним. Не диктовал ему, что делать. Это его решение. Его ошибка. — Но я... — Никаких «но», — Ник сжал пальцы, почти до боли, привлекая внимание Ноа, который смотрел в пустоту невидящими глазами. — Посмотри на меня. Сейчас не время для самобичевания. Сейчас нужно... — Что нужно? — Ноа поднял на него глаза — красные, влажные, полные отчаянной, смертельной боли. — Что мне нужно, Ник? Поехать туда? Чтобы увидеть, как он лежит в больнице среди кучи трубок? Или чтобы Ариэль посмотрела на меня и поняла, что я... — Это последнее, о чем сейчас стоит париться, — тихо сказал Ник. — Сейчас не это важно. Важно, что он мог умереть. Но он цел. Вроде бы. Слово «умереть» прозвучало приговором. Ноа дёрнулся, попытался встать — ноги не слушались, подкосились, и он снова плюхнулся на пол, больно ударившись копчиком. Ник поддержал его за локоть, помогая удержать равновесие. — Я не могу, — прошептал Ноа. — Я не могу туда поехать. Не могу смотреть на него. Не могу смотреть на Ариэль. Я... — Ноа. Она там одна. Она плачет. — Ник говорил спокойно, твёрдо, как с ребёнком, который вот-вот сорвётся в истерику. — Она звонила тебе. Не мне. Ей очень страшно. Ты должен понимать, что... «Это из-за меня», — стучало в висках. — «Это я виноват. Я. Я. Я». Ноа почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он сидел — и всё равно падал, проваливался в какую-то бездну, где не было ни дна, ни воздуха, ни света. Комната поплыла, стены сжались, и он вдруг понял, что не может дышать. — Ноа! — Ник схватил его за плечи, тряхнул. — Дыши. Вдохни. Выдохни. Ноа попытался. Горло свело спазмом, лёгкие отказывались наполняться. Он слышал собственное сердце — слишком громко, слишком часто, оно колотилось где-то в ушах, заглушая всё остальное. Ник что-то говорил, гладил его по спине, пытался успокоить. Ноа не слышал — только чувствовал, как мир рассыпается на осколки, которые не собрать, не склеить, не вернуть в прежнее русло. — Что он наделал. Я не знаю, это было... случайно? Нарочно? Он хотел... он хотел себя... Он не смог договорить. Слово «убить» застряло в горле, как кость. Ник молчал. Он не знал ответов. Он знал только то, что сказала Ариэль — сбивчиво, сквозь рыдания, почти неразборчиво. — Нам нужно ехать, — сказал Ник твёрдо. — Сейчас. Ты как? Встать сможешь? Ноа кивнул, хотя не был в этом уверен. Ник помог ему подняться — тело слушалось плохо, колени дрожали, руки тряслись. Он опёрся на плечо Ника и стоял так, чувствуя, как мир качается, как всё плывёт перед глазами. — Я должен был... — начал он, но Ник перебил его. — Ничего ты не должен был. — Голос Ника был жёстким, почти злым. — Не бери на себя это, ещё раз говорю. Он сам выбрал. Сам. Ноа закрыл глаза. Внутри, под слоями шока и страха, рождалось тёмное, тяжёлое чувство вины, которое разрасталось, заполняя каждую клетку. Он выгнал его. Он сказал убираться. И после этого Элайджа поехал куда-то и принял дозу, которая могла стать последней. — Мы поедем на такси, — Ник уже натягивал джинсы, искал куртку, ключи. — Возьми куртку. В больницах холодно. Ноа смотрел на него, не двигаясь. Мысли путались, разбегались, как тараканы, оставляя после себя лишь чёткое, пугающе понимание: Элайджа мог умереть. Он почти умер. Элайджа мог умереть, думая, что Ноа не хочет его больше видеть. — Ноа! — голос Ника прорвался сквозь туман. — Обувайся, чёрт возьми! Мы едем. Сейчас. Ноа опустился на тумбу, нашарил кеды. Пальцы не слушались, шнурки не поддавались, и в какой-то момент он просто замер, сжимая в руках обувь, не в силах действовать дальше. Ник подошёл, сел рядом на корточки, взял кеды из его рук. Быстро, привычно зашнуровал — сначала одну, потом вторую. — Всё будет хорошо, — сказал он, хотя оба знали, что это неправда. Ник не мог этого обещать. Ноа не мог в это поверить. Но они встали, Ник обхватил его запястье и повёл к выходу. Дверь хлопнула. Лифт спускался вниз — медленно, тормозя на каждом этаже. Ноа сжимал ключи в кармане и чувствовал, как под ногами качается реальность. «Пожалуйста, — думал он, глядя на своё отражение в мутном зеркале лифта. — Пожалуйста, не умирай. Я не успел сказать. Я не успел...» Ник поймал такси. Они сели на заднее сиденье, и Ноа смотрел в окно, на огни города, которые размазывались в цветные полосы. — Держись, — тихо сказал Ник, сжимая его руку. Ноа не ответил. Он просто смотрел в темноту и думал о том, что, возможно, когда они приедут, будет уже поздно. Поздно для них всех. Смесь хлорки, лекарств и чужой боли, от которой у Ноа закружилась голова, стоило ему переступить порог больницы, ударила его под дых. Ник шёл впереди, уверенно, будто знал дорогу. На самом деле он просто спросил у администратора — та, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами, махнула рукой в сторону длинного коридора, даже не глядя на них. Они вышли на третьем этаже. Коридор тянулся бесконечно — светлые стены, пятна света от ламп под потолком. Где-то вдалеке раздавались приглушённые голоса, звон капельницы, шаги. Ноа смотрел прямо перед собой и старался не думать. Он увидел её сразу. Ариэль сидела на пластиковом стуле у двери с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Светлые волосы, всегда аккуратные, сейчас висели безжизненными прядями, прилипая к щекам. На ней была тонкая кофточка — явно не для такой погоды, и Ноа с грустью осознал, что она явно выбежала из дома, не переодеваясь. Её лицо было мокрым — будто она умывалась слезами и не вытиралась. Ник подошёл первым. Не спросил разрешения, не сказал ни слова — просто опустился на корточки перед ней, взял её холодные ладони в свои, посмотрел в глаза. А потом обнял — крепко, по-братски, прижимая к себе её дрожащее, напряжённое тело. — Я здесь, — сказал он тихо. — Мы здесь. Ариэль что-то прошептала в ответ, но слов Ноа не разобрал. Он стоял в двух шагах, чувствуя себя чужим, ненужным, неуклюжим. Пальцы сжимались и разжимались сами собой. Он не знал, куда деть руки. Не знал, что сказать. Не знал, имеет ли право вообще к ней прикасаться — после всего, после того, что он сделал с её парнем, после того, как он выгнал Элайджу, и тот почти умер. «Это я виноват», — опять застучало в висках. — «Я, я, я». Ник отстранился, погладил её по плечу, и Ариэль подняла голову. Её взгляд скользнул мимо Ника, нашёл Ноа — и остановился. Она смотрела на него долго. Так долго, что Ноа почувствовал, как под этим взглядом горит кожа, как внутри всё сжимается в комок. Он ждал ненависти. Или презрения. Или холодного, ледяного «уйди». Он заслужил это. Он был готов. Но Ариэль вдруг поднялась со стула. Ноги её дрожали — она схватилась за спинку, чтобы не упасть. Сделала шаг. Второй. И бросилась к нему. Ноа не успел отреагировать. Она просто врезалась в его грудь, как маленькая птичка в стекло — отчаянно, больно, всем телом. Её руки обхватили его плечи, пальцы вцепились в воротник куртки, она встала во весь рост — даже так, на цыпочках — едва доставая макушкой до его подбородка. Ноа пришлось наклониться. Лицо уткнулось ему в шею — туда, где бился пульс, где каждое движение отдавалось дрожью в позвоночнике. Выдохнула — судорожно, задушенно, щекотно — и этот выдох обжёг его, словно пламя. — Ноа, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько всего — благодарность, страх, отчаяние. Её руки повисли на его шее — тяжело, прилипли к нему так плотно, будто она держалась только на них, будто если он отстранится, она просто упадёт. Всё её тело прижималось к нему — тёплое, дрожащее, такое живое, что Ноа вдруг больно пронзило пониманием того, что это — просто сломленный человек. Не «девушка Элайджи», не объект его ревности, не абстрактная фигура из его кошмаров. Человек. Которому сейчас так же больно, как и ему. Может быть, больше. Ноа стоял, не двигаясь, не зная, что делать. Руки висели вдоль тела, и он чувствовал себя истуканом — нелепым, огромным, бесполезным. А потом внутри что-то щёлкнуло. Он обнял её. Осторожно сначала — будто боялся сломать. Ладони легли на её талию — и он с удивлением отметил, что пальцы почти смыкаются. Она была такой тонкой под этой полупрозрачной кофточкой, такой хрупкой, что у него внутри всё перевернулось. Как он мог не замечать этого раньше? Как он мог видеть в ней только соперницу, только помеху, только чужое имя в телефоне Элайджи? Пальцы смяли ткань на её спине — и Ноа прижал её к себе. Крепко. До хруста в собственных рёбрах. Вложил в это объятие всю свою беспомощность, всю свою вину, весь свой страх, который некуда было деть. Ариэль вздрогнула. Глухо всхлипнула в его шею. И её тело затряслось — мелко, отчаянно, как у ребёнка, которому страшно и который не знает, как это прекратить. Ноа гладил её по спине — неумело, широкими движениями, — и чувствовал, как под его ладонями ходят её лопатки, как напряжены мышцы, как она пытается удержать себя в руках и не может. — Тише, — выдохнул он. — Тише. Я здесь. Слова были такими же неуклюжими, как и его прикосновения. Но Ариэль, кажется, не нужны были другие. Ник стоял в стороне, прислонившись плечом к стене. Его лицо было усталым — настолько, что Ноа вдруг стало стыдно. Ник всё это время держался. Держал их всех. И только сейчас, глядя на то как Ноа обнимает Ариэль, он позволил себе выдохнуть. Потому что они были вместе. В этом хаосе, в этой боли, в этой больнице с её запахами и холодным светом — они были вместе. Одной командой против жестоких обстоятельств. Ариэль отстранилась первой — не сразу, словно нехотя. Сначала просто ослабила хватку, потом отклонилась назад, но руки её всё ещё лежали на плечах Ноа, будто она боялась отпустить. — Прости, — прошептала она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Всего тебя испачкала. Ноа покачал головой, не в силах говорить. Он смотрел на её лицо — опухшее, красное, с размазанной тушью — и чувствовал, как внутри, где-то очень глубоко, отпускает что-то, что было зажато всё это время. — Пойдём, — Ник кивнул на стулья у двери. — Присядем. Расскажешь. Ариэль кивнула, села на тот же пластиковый стул, с которого вскочила. Ник сел рядом. Ноа остался стоять — не мог заставить себя сесть, ноги не слушались. Он прислонился к стене, скрестил руки на груди, сжал пальцы на бицепсах, чтобы хоть как-то унять дрожь. — Как он? — спросил Ник. Ариэль выдохнула — долго, протяжно, собираясь с силами. — Жив, — сказала она, и голос её дрогнул. — Врачи говорят, перспективы... неплохие. Он был на кислороде. Капельницы. У него была... — она запнулась, сглотнула, — остановка дыхания. Они подключали аппарат. Сейчас дышит сам. Говорят, зрение могло пострадать. Ноа почувствовал, как колени подкашиваются. Он не сел — просто прижался спиной к стене сильнее, вдавливая позвонки в холодную штукатурку. — Где это случилось? — спросил Ник. Голос его был ровным, спокойным, но Ноа видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих подлокотник стула. Ариэль закрыла глаза. На секунду — всего на секунду — но Ноа показалось, что она провалилась в какую-то бездну, откуда не может вернуться. — В каком-то притоне. Мне не сказали...— её голос сорвался, и она снова заплакала — тихо, почти беззвучно, только задрожали плечи. — Когда я его увидела, он был такой синий. Я думала, он мёртв. Я думала... я никогда не видела таких синих людей. Ноа зажмурился. Он не хотел всё это представлять. — Он был не один, — Ариэль заговорила уже спокойнее, будто выплёскивала из себя эту боль по кускам. — Двое парней. Они... они делали ему искусственное дыхание. У них был налаксон. Понимаешь? У них был налаксон. Потому что они уже через это проходили. Они знали, что делать. Перестраховались. Ник покачал головой — медленно, будто не веря. — Налаксон, — повторил он. — Антидот. — Да, — Ариэль кивнула. — Если бы не они... если бы они испугались и вызвали только скорую, не начиная реанимацию... он бы не... — она замолчала, не в силах закончить. Ноа открыл глаза и посмотрел на неё. На её маленькие руки, сжимающие край кофточки. На её колени, которые она поджала к груди, будто пыталась защититься. На её лицо — такое измученное, но живое. — Скорая приехала через десять минут, — продолжила Ариэль. — Они сказали, что без налаксона он бы не дождался. Уже тогда. А эти парни... они просто продолжали делать вдохи. Не останавливались. Пока не приехали врачи. Ариэль кивнула самой себе, вытерла глаза. — Я не позвонила его семье, — сказала она, и голос её стал тише, будто она боялась, что кто-то услышит. — Не могу. Они... они не знают. Не знают, что он... что он вообще... — она запнулась, глядя на Ноа. Ноа полоснуло огнём в груди. — Я не знаю, что им сказать, — прошептала она. — Что их сын... что он почти... что он мог... — она снова запнулась, и Ноа увидел, как её лицо искажается. От стыда. От страха. — Они и так... натерпелись. Ариэль замолчала, уставившись в пол. Она подняла на него глаза — заплаканные, красные, но в них вдруг мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Спасибо, — прошептала она. — Что приехали. Ник хмыкнул, покачал головой. — Мы не могли не приехать, — сказал он просто. — Он наш... он наш друг. Ноа промолчал. «Друг». Маленькое слово, которое не вмещало в себя и сотой доли того, что он чувствовал. Но другого слова у него сейчас не было. Они сидели втроём в больничном коридоре, под холодным светом ламп, и ждали. Ждали новостей. Ждали, когда можно будет зайти. Ждали, когда этот кошмар закончится. Ариэль снова заплакала — тихо, уткнувшись лицом в ладони. Ник обнял её за плечи, прижал к себе. Ноа стоял у стены, сжимая кулаки, и смотрел на закрытую дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещён». За этой дверью лежал человек, которого чуть не потерял. Потому что не смог сказать нужных слов вовремя. «Я не успел», — не затыкалось в висках. — «Я не успел. Прости. Прости. Прости». — Он долго был зависим, — сказала она горько. — Тяжёлое. Лёгкое. Всё, что даёт забыться. Всё шло в ход. Сейчас куда меньше. Ноа молчал. Он знал. Он всегда знал. Но делал вид, что это не его дело. Что Элайджа взрослый. Что он сам несёт ответственность за свои решения. — Я не знала, что сейчас ему так плохо, — Ариэль смотрела в стену, пустым, невидящим взглядом. — Он не говорил мне. Он вообще... он много чего не говорит в последнее время. — А ты спрашиваешь? — вдруг спросил Ноа, и сам удивился своей резкости. Ариэль повернулась к нему. В её глазах мелькнуло что-то смешанное — боль, злость, усталость. — Спрашиваю, я всегда только и делаю, что спрашиваю, — сказала она тихо. — Но он не отвечает. Или врёт. Он всегда врёт, когда дело касается этого. Я думала, что справлюсь. Что смогу его вытащить. Но я не могу вытащить того, кто не хочет быть спасённым. Ноа смотрел на Ариэль, и вдруг понял, что они сейчас — просто двое, которым страшно за одного и того же человека, и оба не знают, как ему помочь. — Может, ему и не нужен спасатель. — Она печально вздохнула. — Может, он хочет, чтобы его просто любили. Таким, какой есть. Ариэль посмотрела на него долгим, странным взглядом. — Ты тоже так думаешь? — спросила она. Ноа не ответил. Потому что не знал, что сказать. Они остались вдвоём в пустом коридоре. Ник ушёл. Ноа потерял счёт времени, как, наверное, и Ариэль. Сказал, что принесёт воды. Ноа знал, что на самом деле Ник просто хотел дать им пространство — он всегда умел исчезать в нужный момент. Ноа стоял, прислонившись к стене напротив Ариэль. Она сидела на том же пластиковом стуле, всё так же поджав под себя ноги, и смотрела в пол. — Как давно ты здесь? — спросил он. Голос прозвучал хрипло — словно он почти не пользовался им сегодня, и связки отвыкли. Ариэль подняла голову. Замерла. Посмотрела на него, будто пыталась понять, о чём он спрашивает и зачем. — Не знаю, — сказала она наконец. — Часа два. Может, больше. Мне поздно позвонили. На тот момент его уже перевели из реанимации. Она говорила ровно, почти спокойно, но Ноа видел, как дрожат её руки. И как она сжимает пальцы в кулаки, чтобы это скрыть. — Парни в другом штате, — добавила она, и в её голосе появилась странная, механическая отстранённость. — Им я тоже решила не говорить. Не сейчас. Он бы... — она запнулась, сглотнула, — он бы не был в восторге, если бы кто-то узнал. При условии, что он... выжил. Слово «выжил» повисло в воздухе. Ариэль замолчала, и Ноа увидел, как её лицо начинает меняться — мышцы напрягаются, губы сжимаются, глаза становятся влажными. Она давила в себе слёзы. Сражалась с ними всеми силами, и эта борьба была видна невооружённым глазом — как у человека, который слишком много плакал и теперь ненавидит себя за эту слабость. — Он будет как новенький, — сказал Ноа, сам не зная, откуда берётся эта уверенность. — Он упрямый как осёл. Ариэль дёрнула уголком губ — искусственно и безрадостно, но что-то в её лице чуть расслабилось. Ноа молчал, чувствуя, что должен что-то сказать. Слова нашлись с трудом. — Прости, что не ответил, — выдохнул он. — Ник сказал, ты звонила мне. А потом только ему. Ариэль посмотрела на него. Её взгляд был странным — не обвиняющим, не злым, а скорее... изучающим. Будто она видела его впервые. — Это не важно, — сказала она. — Ты здесь. Это главное. Она помолчала, разглядывая свои ногти. Потом подняла голову и посмотрела Ноа прямо в глаза — так пронзительно, что у него внутри всё сжалось. — Как давно вы с Эли вместе? — спросила она. Сердце Ноа ухнуло вниз, в живот, и там застыло ледяным булыжником. Он почувствовал, как кровь отливает от лица, как пальцы холодеют. В ушах зашумело — он не был готов к этому переходу. — Мы не... — начал он, и голос его сорвался, прозвучал фальшиво и неубедительно. Он запнулся, не зная, что сказать дальше. Все слова, которые он так долго лелеял, словно защитную скорлупу, вдруг показались ему смешными и жалкими. — Не надо, Ноа, — Ариэль остановила его мягко, но решительно. Она покачала головой, и в этом жесте не было упрёка — только усталая, почти материнская снисходительность. — Ты в его майке. Ты пахнешь им. И я не слепая. Видела, как он смотрит на тебя. Видела, как смотришь ты. Ноа закрыл глаза. Плечи его опустились, будто кто-то снял с него тяжёлый груз — и в то же время навалил новый, ещё более тяжёлый. Он вдруг чётко осознал, что больше нет смысла притворяться. Не перед ней. Не здесь. Не после всего. — Прости, — прошептал он. — Не извиняйся, — Ариэль откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок, на белую, бесконечную плитку. — Вся эта история не делает мне плохо. Во всяком случае не так, как ты себе это представляешь. Но точно делает плохо вам обоим. — Она замолчала, собираясь с мыслями. Ноа видел, как она подбирает слова — не спеша, тщательно, будто каждое из них имело колоссальный вес. — Я люблю его. Правда. Но не думай, что я говорю об этом с лёгкостью. — Я и не думал, — тихо сказал Ноа. — Ты не знаешь меня, — Ариэль посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то печальное. — Никто не знает. Я не умею... объяснять. Люди обычно считывают эмоции друг друга. А я — нет. Я учу их. Как таблицу умножения. Если человек улыбается — значит, ему хорошо. Если хмурится — плохо. Я знаю это, потому что выучила. Но чувствую — нет, далеко не всегда. Ноа слушал, не перебивая. Где-то внутри, в глубине, что-то щёлкало — до понимания было далеко, но это было приближение к нему. — Когда тебе уже в двадцать лет становится стыдно перед родными, потому что ты не вписываешься в их стандарты, — продолжала Ариэль, и голос её стал тише, будто она говорила сама с собой, — когда ты устаёшь от слов «пора завести семью», «почему ты такая странная», «ну что с тобой не так»... И вдруг ты встречаешь человека, который не требует от тебя этих выученных реакций. Который не ждёт, что ты будешь улыбаться, когда тебе грустно. Который говорит то, что думает, и не обижается, когда ты делаешь так же — это меняет всё. Она замолчала на секунду, сглотнула. Её пальцы разжались, и она положила руки на колени — маленькие, тонкие, с бледными ногтями. — Понимаешь, все эти чужие эмоции... они перестают иметь значение. Не потому, что я злая или бесчувственная. Просто я устала. Устала притворяться, что я такая же, как все. Я не такая. Глупо об этом врать. — Ты не обязана быть как все, — вырвалось у Ноа. — Знаю, — Ариэль кивнула. — Но иногда хочется. Чтобы тебя не разглядывали, как диковинку. Чтобы не спрашивали «а почему». — Она помолчала, потом посмотрела на него в упор, и в её взгляде появилось что-то, от чего Ноа стало не по себе. — Эли никогда не спрашивал. Он просто... принимал. И я... я не знаю, как объяснить это кому-то, кто не чувствует того же. Но когда ты всю жизнь слышишь «будь проще», «расслабься», «не тупи» — встреча человека, которому ты не мешаешь, это... это как глоток воздуха после того, как тебя упорно топили. Ноа всё также стоял, намертво прижавшись лопатками к стене, и чувствовал, как эти слова въедаются под кожу, как они резонируют с чем-то болезненным и личным, глубинным, — чем-то из того, что он никогда не формулировал вслух. — Он сам не в порядке, — Ариэль снова опустила взгляд, снова уставилась в пол. — И я понимаю, почему. Поэтому я позвонила тебе. Ноа сглотнул. В горле пересохло. — Мне жаль, — сказал он. — Правда. Мне жаль, что... что я не смог. Что он... — Не надо, — Ариэль махнула рукой, и этот жест был таким усталым, таким отработанным, что Ноа понял — она говорит это не первый раз. — Всё, что я тебе рассказала... это не про тебя. Это про меня. Я это говорю, чтобы ты понимал, почему я не ненавижу тебя за то, что ты делаешь с ним. Или он с тобой. Я не знаю. Она замолчала, провела ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину. — Я не вправе раскрывать его секреты, — добавила она тихо. — Надеюсь, он доверится тебе сам. Когда... когда будет готов. В коридоре раздались шаги. Ноа поднял голову — из-за угла вышел врач, мужчина лет пятидесяти, в белом халате, с усталым, профессионально вежливым лицом. Ариэль вскочила, и Ноа увидел, как её тело напряглось — всё, от макушки до пяток, как струна. — Посещение пока невозможно, — сказал врач. — Состояние стабильное, но тяжёлое. Ему нужен покой. Приходите через несколько часов. Ариэль кивнула — молча, покорно, и опустилась обратно на стул. Её плечи снова ссутулились, и она опять стала похожа на маленькую, усталую птицу, которая не знает, куда лететь дальше. Из-за другого угла показался Ник — с тремя бутылками воды в руках, с пакетом, в котором что-то шуршало. Он посмотрел на врача, на Ноа, на Ариэль — и ничего не спросил. Просто сел рядом, протянул каждому по бутылке. — Спасибо, — тихо сказала Ариэль, не глядя. Они пили молча — медленно глотая холодную, безвкусную воду, которая почему-то казалась единственной реальной вещью в этом длинном коридоре. Ночь тянулась бесконечно. Сменялись медсёстры, приходили и уходили врачи, кто-то плакал за стеной — женщина, наверное, потерявшая кого-то, — и этот плач въедался в сознание, не давая забыть, что смерть здесь не абстракция, не далёкая угроза, а соседка по коридору. Ник задремал — откинулся на спинку, сцепив руки на животе, и дышал ровно, спокойно. Ноа завидовал этой способности — отключаться, когда сил уже нет. Сам он не мог сомкнуть глаз. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед глазами вспыхивало лицо Элайджи — синее, бездыханное, на полу чужой квартиры. Ариэль не спала тоже. Она сидела, обхватив себя руками, прислонившись к его плечу и смотрела на дверь палаты. Иногда она перебирала пальцами — быстро, нервно, — будто играла на невидимых клавишах. И её губы шевелились — беззвучно, словно она молилась, хотя Ноа был почти уверен, что это было не так. — Ты как? — спросил он тихо, чтобы не разбудить Ника. — Держусь, — ответила она. — Всё равно не смогу здесь спать. Утром — когда больничные коридоры наполнились приглушённым шумом новой смены, — дверь палаты открылась. Та же медсестра, что и вчера, выглянула и кивнула Ариэль. — Можете зайти. Ненадолго. Он пришёл в себя, но сейчас спит. Ариэль вскочила — резко, будто её подбросило. Поправила волосы, одёрнула кофточку, провела ладонями по щекам, стирая следы ночи. И скрылась за дверью, даже не оглянувшись. — Я быстро, — бросила она на бегу. Ник проснулся, потёр лицо. — Вот это меня вырубило. — Часа четыре спал, — Ноа пожал плечами. — За нас троих. Помолчали. Ариэль вышла заплаканной. Но не так, как вчера — не с той безудержной, захлёбывающейся болью на лице, а тихой, почти спокойной усталостью. Слёзы текли по её щекам, но она их не вытирала — просто шла, держа спину прямо и уверенно. — Он спит, — сказала она, останавливаясь перед Ноа. — Я с ним поговорила, — она сглотнула, — Хотя бы так. Ноа кивнул, чувствуя, как внутри, где-то в груди, разрывается тугой узел, в который была завязана вся его последняя ночь. — Теперь твоя очередь, — Ариэль посмотрела на него в упор. — Иди. Ноа замер. Ноги приросли к полу. — Можно? — неуверенно спросил он в ответ. Голос дрогнул. — Не спрашивай глупостей, — Ариэль покачала головой. — Иди. Она взяла его руку — холодную, дрожащую — и сжала. Крепко. Словно вкладывая в этот жест все свои оставшиеся силы. — Я поеду домой, — сказала она. — Переоденусь. Я выскочила в том, в чём спала. Врачи смотрели на меня, как на умалишённую. Ноа посмотрел на её кофточку — тонкую, почти прозрачную, с кружевом на груди. Пижама. Она приехала в больницу в пижаме. — Звони, если что-то изменится, — сказала Ариэль, отпуская его руку. — Хорошо, — Ноа кивнул. Ариэль повернулась к Нику, молча кивнула ему и пошла к лифту. Её шаги были тихими, почти бесшумными на больничном паркете. Ник встал, положил руку ему на плечо. — Иди, — сказал он. — Я подожду здесь. Ноа сделал шаг. Потом ещё один. Пальцы коснулись холодной дверной ручки. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Кровать стояла у стены, окружённая мониторами и капельницами. Провода тянулись от датчиков на груди Элайджи к аппаратам, которые попискивали, моргали зелёными огоньками, отсчитывали пульс, давление, сатурацию. Кислородная маска лежала на подушке рядом — врач сказал, что сейчас она не нужна, он дышит сам. Элайджа лежал на спине, укрытый тонкой больничной простынёй. Его лицо было бледным — почти серым, с землистым оттенком, который Ноа видел только у мёртвых. Глаза закрыты, ресницы не дрожали. Вены на руках проступали синими нитями, и в одну из них — на локтевом сгибе — была воткнута канюля, заклеенная прозрачной плёнкой. Ноа стоял у порога и не мог сделать шаг. Его трясло. Мелко, противно, отвратительно — так, что зубы стучали, а пальцы не слушались. Он сжимал край дверного косяка, чувствуя, как шершавая краска впивается в ладонь, и смотрел на Элайджу. На его грудь, которая медленно, ритмично поднималась и опускалась. Живой. Он дышит. Он жив. Это осознание не приносило облегчения. Оно только делало боль острее, потому что вместе с ним приходило новое: «Он выжил только чудом. И с последствиями этого ещё только предстоит столкнуться». Ноа прошёл к кровати. Шаг. Второй. Ноги были ватными, казалось, что пол под ними прогибается, как зыбучий песок. Он опустился на стул — узкий и скрепучий — и уставился на Элайджу. Прилип взглядом к его лицу. Видел как сильно проступили скулы, как запали глаза, как потемнела кожа под ними — будто он не спал неделю. — Идиот, — прошептал Ноа. Голос сорвался, прозвучал высоко и жалко. — Чёртов идиот. Элайджа не ответил. Он лежал неподвижно, и только пиканье монитора подтверждало, что он вообще жив. Ноа смотрел на него, и вдруг внутри, где-то глубоко, под слоями шока и усталости, начало подниматься что-то горячее, властное, неудержимое. Слёзы подступили к глазам. Он зажмурился, сжал кулаки, вцепился ногтями в ладони. «Не смей, — приказал он себе. — Он может очнуться. Он увидит». Но слёзы не слушались и Ноа вытирал их тыльной стороной ладони, зло, грубо, будто стирал с лица эту проклятую слабость. — Ты не имел права, — прошептал он. — Не имел права вот так свалить. Я не простил тебя. Ты даже шанса мне не дал. Он замолчал, потому что понял, что говорит в пустоту. Придвинул стул поближе к кровати, сел. Наклонился вперёд, положил локти на колени, сжал голову руками. Время потеряло смысл. Ноа не знал, сколько прошло — десять минут или час. Он смотрел на свои колени, на кафельный пол, на капельницу, которая тихонько капала, отсчитывая секунды. Думать он перестал. Мысли были слишком тяжёлыми, слишком острыми, они резали изнутри, и он просто отключился, позволив себе провалиться в серую, безликую пустоту. Наклонился ниже. Уткнулся лицом в ткань, чувствуя сквозь тонкую простыню тепло Элайжди. Ноа закрыл глаза и замер. Где-то за окном слышались голоса — чужие и далёкие, не имеющие к ним никакого отношения. А потом Ноа почувствовал прикосновение. Сначала он подумал, что ему показалось. Пальцы скользнули по его волосам — слабо и неуверенно, будто их обладатель не до конца верил, что это реально. Ноа замер, не поднимая головы. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, перекрывая дыхание. Пальцы перебирали его волосы. Аккуратно, почти невесомо. Ноа чувствовал каждый миллиметр этого прикосновения — и от него что-то взрывалось в груди. — Башка грязная, — донёсся сверху хриплый, слабый голос. — Мог хотя бы носик припудрить перед свиданием. Куда ты так торопился? Ноа поднял голову. Посмотрел на Элайджу — тот лежал с открытыми глазами, мутными, воспалёнными — смотрел на него не отрываясь. Его губы чуть дрогнули в попытке улыбнуться — кривой, измученной улыбкой, которая была больше похожа на гримасу боли. Но он смог. Он шутил. Он был жив. Ноа сглотнул. Горло свело спазмом, и он не мог выдавить ни слова. Внутри всё кипело — облегчение, злость, страх, нежность — всё смешалось в один горячий, пульсирующий клубок. — Ещё одна такая дебильная шутка, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, но твёрже, чем он ожидал, — и я позову врача с седативным. Элайджа слабо хмыкнул. — Ладно, — прошептал он. — Так и быть. Дай попить — и я расскажу тебе историю. Ноа встал, взял со столика стакан с пластиковый трубочкой — и протянул Элайдже. Тот приподнялся на локте — с трудом, тяжело дыша, и Ноа увидел, как побелели его пальцы, сжимающие край простыни. Но он справился. Взял стакан, впился губами в трубочку, сделал несколько глотков — жадно, торопливо, будто боялся, что воду отнимут. — Тише, — сказал Ноа, грустно улыбнувшись, — Не торопись. Ноа смотрел на его кадык, который ходил вверх-вниз, на его руки — слабые, дрожащие, на капельницу, которая всё ещё торчала из вены. И внутри замирало от понимания: простым их разговор не будет. — Тебе бы ещё поспать, — сказал Ноа, когда Элайджа опустил стакан и выдохнул, закрывая глаза. — Не до историй. — Я выспался на неделю вперёд, — Элайджа открыл глаза. В них не было привычной насмешки — только странная, пугающая серьёзность. — Слушай. Ноа сел обратно на стул, положил руки на колени, сжал их в замок. Пальцы всё ещё дрожали. — Я всегда был слишком мягким, — начал Элайджа, глядя в потолок. Голос его был тихим, ровным, будто он читал чужую биографию. — С детства. Терпила. Всегда пытался быть хорошим. Для мамы, для учителей, для друзей. «У тебя доброе сердце, мой маленький Уитт, — говорила мать — Береги его». Он замолчал, провёл языком по сухим губам. Ноа молчал, боясь дышать. — А потом выяснилось, что людям насрать на моё доброе сердце. — Элайджа усмехнулся — горько, без тени веселья. — В школе был прав только тот, кто сильнее задирает других. Учителя смотрели сквозь пальцы. Родители говорили: «Не обращай внимания». А я ходил с синяками и думал, что, наверное, сам виноват. Наверное, надо быть жёстче. Наверное, если я изменюсь — меня перестанут бить. Ноа сжал пальцы так, что хрустнули суставы. — Я втянулся, — продолжил Элайджа. — Научился быть таким, как они. Громким, наглым, циничным. Научился бить первым. И это работало — меня перестали трогать. Но внутри... внутри я всё ещё был тем мальчиком, который хотел, чтобы его просто оставили в покое. Друзей я там так и не приобрёл. Он повернул голову, посмотрел на Ноа — и в его глазах Ноа увидел то, чего никогда не видел раньше. Стыд. Настоящий, глубокий, въевшийся в кожу. — А потом я вырос, — голос Элайджи стал тише. — И понял, что быть мягким и в этом взрослом мире нельзя. Тебя съедят. Поэтому я выстроил стену. И за этой стеной спрятал всё — страхи, сомнения, слабость. И знаешь, что самое смешное? Ноа покачал головой. — Юмор оказался выгоднее насилия. Стену никто не заметил. — Элайджа усмехнулся. — Все видели только то, что я хотел показать. Весёлый Уитт, душа компании, балагур. Никто не спрашивал, чего это стоило. Он замолчал. В палате стало тихо — только пищал монитор и капала капельница. Ноа чувствовал, как внутри, где-то в груди, разрастается что-то тёплое и одновременно болезненное. — В отношениях та же история, — продолжил Элайджа, и голос его дрогнул. — Я пытался всё делать правильно. Уступал. Терпел. А в ответ... — он запнулся, сглотнул, — надо мной издевались. Потому что если ты мягкий — ты слабый. А слабых не уважают. Ноа хотел сказать, что это неправда, что это не его вина, что люди, которые так поступают, просто сволочи. Но язык не слушался. Он просто сидел и слушал, чувствуя, как каждое слово бьёт в него, как камень. Ноа чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он знал, что Элайджа не всегда был таким — циничным, колючим, насмешливым. Но чтобы так... — Нервы сдали, — продолжил Элайджа. — Началось облысение. — он провёл рукой по волосам — жест, который Ноа видел сотни раз, но никогда не придавал ему значения. Оказалось, это был не просто жест. Это была самозащита. — До сих пор бьюсь с этим. Таблетки, мази, дурацкие шампуни. А всё равно лезут. Только комплексы заработал. Он замолчал, и Ноа увидел, как его лицо становится чуть спокойнее — будто выговорившись, он сбросил тяжёлый груз. — Однажды моя бывшая избила меня, — сказал Элайджа, и в голосе его не было злости — только пустота. — Сильно. Так, что синяк под глазом не проходил неделю. Ребро треснуло. Бросала в меня вещами. Её мать заметила, спросила, что случилось. А я сказал, что ударился. Потому что не мог сказать правду. Потому что если ты мужик — тебя не может избить женщина. Это же глупость. Элайджа замолчал, и Ноа увидел, как его пальцы сжались в кулак — слабо, но с таким отчаянием, что у Ноа сжалось сердце. — И так было во всём, — продолжил Элайджа. — Везде надо было врать. Наркотики стали самым логичным выходом. Он усмехнулся — криво, надорванно. — Сначала трава, чтобы расслабиться. Потом что-то потяжелее, чтобы забыться. А потом я и вовсе превратился в другого человека. Того, которого ты знаешь сейчас, мелкий. Сам забыл, что когда-то было иначе. Гедонист, мать его. Элайджа повернул голову, посмотрел на Ноа в упор — и в его взгляде была такая усталость, что Ноа захотелось закрыть глаза, чтобы его не видеть. — Это не сказка, где все живут долго и счастливо, — сказал Элайджа. — Это просто жизнь. Грязная, несправедливая, полная дерьма. И я в ней — хреновый парень в плохой компании. С плохими привычками и образом жизни. Он помолчал, перевёл дыхание. — Безопасность, — сказал он вдруг. — Это то, чего я хочу. Для себя и для других. Даже разрисовал себя когда-то в качестве напоминания. Он с трудом приподнял руку, задрал рукав, показал на бицепс. Там, под тонкой больничной тканью, Ноа знал, была татуировка — изящные буквы, которые он раньше принимал за просто красивый и бессмысленный узор. — Вязь? — спросил Ноа тихо. — Иврит, — Элайджа опустил руку, обессиленный этим движением. — Глупо, да? Набить себе то, чего никогда не чувствуешь. То, о чём не знаешь ни черта. Ноа покачал головой. — Не глупо, — сказал он. — Это называется «аффирмация». — Не умничай, — усмехнулся Элайджа. — Я пытаюсь тебе душу открыть, а ты ёбаную психотерапию разводишь. Ноа хотел улыбнуться в ответ — но не смог. Потому что каждое слово Элайджи раздирало его изнутри. — А вообще... — усмехнулся Элайджа, глядя в потолок. — я бы советовал тебе бежать. От меня. От всего этого дерьма. Но ты торчишь тут битый час и слушаешь мои жалобы на жизнь. А значит, это бесполезно. Ноа почувствовал, как внутри закипает что-то глухое, горячее, требующее выхода здесь и сейчас. — Ты жив, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты жив только благодаря тому, что твой дилер решил поработать медсестрой на полставки! Ты мог умереть, Эли. Ты мог умереть, и я бы даже не успел... — он запнулся, сглатывая комок в горле, — Это был твой план, чёрт возьми?! Он замолчал, потому что не мог говорить. Потому что знал — если продолжит — разрыдается. Он не мог этого допустить. Элайджа смотрел на него — долго, внимательно, и в его глазах не было насмешки. — Моим планом была дефлексия, — сказал он тихо. — Просто... что-то пошло не туда. Давно не ставился. Он снова усмехнулся — но эта усмешка была такой горькой, такой надломленной, что у Ноа всё сжалось внутри. — Ты смеёшься? — Ноа вскочил со стула. — Ты, блять, смеёшься?! Ты чуть не умер, а тебе смешно?! Элайджа посмотрел на него — и в его взгляде мелькнуло то, чего Ноа не видел почти никогда. Страх. — Не вздумай закрываться от меня после всего этого дерьма, — сказал Ноа, и голос его прозвучал жёстко, почти зло. — Я не позволю. Слышишь? Мы... мы через это пройдём. Вместе. Элайджа молчал. Смотрел на него — вдруг уголки его губ снова дрогнули. — Выпишусь — устрою тусовку, — сказал он, и в голосе его снова проскользнула привычная, ленивая нотка. — Чур, ты — мой плюс один. Ноа замер. Смотрел на него — на бледное, измученное лицо, на синеву под глазами, на капельницу, тянущуюся к руке — и понимал, что это броня. Его броня. Стена, за которую он прячется, когда становится слишком больно. Но за этой шуткой Ноа услышал другое. «Останься. Пожалуйста. Не уходи». — Только если это будет чайная вечеринка, — сказал Ноа, садясь обратно на стул. Голос его дрожал, но он старался говорить ровно. — С печеньем и нежными разговорами по душам. — И с пирожными, — добавил Элайджа, в его глазах мелькнул слабый огонёк. — И чтобы, преисполнившись, все плакали в конце. — Как скажешь, — Ноа взял его руку — холодную, бледную, с обкусанными ногтями — и сжал. — Главное, чтобы ты был там. Элайджа не ответил. Но его пальцы ответили — сжали ладонь Ноа. Слабо, почти незаметно. — Я обещал Ариэль позвонить, когда ты проснёшься, — сказал Ноа. — Она дома. Устала. И Ник в коридоре. Он тоже зайдёт, если ты... — Ноа, она... — перебил Элайджа. — Я немного говорил с ней, — Ноа не дал ему договорить. — Давай отложим это на потом. Ты в порядке. Это сейчас главное. И прости меня... за то, что я сказал тогда. За то, что выгнал. За то, что... — Не твоя вина, — голос Элайджа был тихим, но твёрдым. — Слышишь? Не твоя. Ноа покачал головой, не веря. Или не смея верить. — Съезди домой, — сказал Элайджа. — Отдохни. Помой уже свои чёртовы волосы. Я не при смерти. — Но был, — упрямо сказал Ноа. — Так перестань меня хоронить, — Элайджа опять усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти нежное. — Да, накосячил. Виноват. Живу дальше. Ноа смотрел на него — на его бледное лицо, на осунувшиеся щёки, на капельницу, которая всё ещё капала, вливая в его вены лекарство, и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, под слоями боли и страха, поднимается что-то тёплое и болезненно нежное. Он не думал. Просто наклонился — и поцеловал его. Легко, почти невесомо, боясь навредить, боясь, что Элайджа исчезнет, если прикоснуться слишком сильно. Но Элайджа не исчез. Он выдохнул в поцелуй — слабо, сбивчиво, — и его пальцы нырнули в волосы Ноа, замерли на затылке. В этом поцелуе было всё, что Ноа не мог сказать словами. Когда он отстранился, Элайджа быстро моргнул, и насмешливая маска вернулась на место. Но Ноа на одну секунду увидел то, что было под ней. Боль. Страх. И благодарность. — Охуенный план, — прошептал Элайджа, и голос его сел. — Сейчас придёт врач, а у меня стояк. Ноа фыркнул — сквозь слёзы, которые снова подступили к глазам. — Ты идиот, — сказал он. — За что мне всё это. И прижался лицом к его плечу — туда, где больничная рубашка пахла лекарствами и чем-то ещё, таким родным, что хотелось остаться здесь навсегда. Элайджа гладил его по голове — слабо, но терпеливо, пока дыхание Ноа не выровнялось. — Иди, — сказал он наконец. — Позвони Ариэль. И передай Нику, чтобы заходил, если ещё есть силы. Ноа поднял голову. Посмотрел на него — устало, понимающе. — Я вернусь, — сказал он. — Придётся. Я тебя больше не отпущу, — ответил Элайджа. — Надеюсь на это, — Ноа вышел за дверь.