Медленно

Дождь начинается ещё до рассвета — тихо, почти застенчиво, не решаясь потревожить спящий город. Но уже к полудню он превращается в сплошную стену воды, которая не прекращается весь день.  К вечеру Крат тонет в сером тумане, мокром блеске мостовых и ледяном ветре, который пробирается под форму, под кожу и под самые рёбра.  Каменная болезнь всё дальше расползается по окраинам — медленно, жадно, неотвратимо. Город неминуемо пожирает сам себя изнутри, и никто уже не пытается делать вид, что этого не происходит. Ромео возвращается домой далеко за полночь. У него ноют плечи, дрожат руки от перенапряжения и саднит разбитая губа. Под ногтями наверняка до сих пор осталась пыль — сколько не мой потом руки, от неё невозможно избавиться до конца. Сегодня они разбирали завалы разрушенного дома почти четыре часа, и теперь ему кажется, что тяжесть обломков до сих пор лежит на его спине, давит на позвонки и не даёт до конца распрямиться. Дом встречает его тёплым светом в окнах. Снаружи он выглядит совсем маленьким на фоне тёмной, размытой дождём улицы. Над крышей поднимается тонкая струйка дыма — значит, печка ещё топится и внутри будет тепло. Каждый раз, возвращаясь сюда, Ромео испытывает одно и то же чувство — будто бы долгие часы он провёл в комнате без воздуха, задыхался, а теперь наконец смог вдохнуть полной грудью. Глубоко, жадно, до лёгкого головокружения. Он осторожно открывает дверь. Внутри действительно тепло. Пахнет травяным чаем, влажной шерстью плаща, брошенным на стул у входа, и чем-то слегка подгоревшим — видимо, Карло снова пытался приготовить ужин самостоятельно. От этой мысли у Ромео невольно появляется усталая улыбка. Из гостиной льётся мягкий золотистый свет лампы — живой, совсем не похожий на холодные отблески уличных фонарей. Сам Карло спит прямо на диване — не дождался совсем немного, каких-то полчаса или час.  У Ромео внутри сразу что-то болезненно сжимается. Даже спустя год это чувство никуда не исчезает. Карло лежит, поджав под себя руку, укрытый видавшим виды вязаным пледом. Тёмные кудрявые волосы растрепались во сне, а длинные ресницы отбрасывают глубокие, мягкие тени на бледные щёки. На скуле виднеется свежая царапина, уже затянувшаяся тонкой светлой корочкой. Тоже после смены. Тоже снова полез туда, куда не следовало. Ромео тихо подходит ближе и опускается перед ним на корточки. Несколько секунд просто смотрит не отрываясь, боясь моргнуть. Живой. Только это сейчас имеет значение. Только это вообще когда-либо имело значение. Он осторожно касается пальцами чужого запястья — просто проверить. Почувствовать физически тепло его тонкой, прозрачной кожи и биение пульса. И когда он чувствует мерный стук — тук, тук, тук — только тогда напряжение внутри немного отпускает. Карло просыпается почти сразу же.  Сон у него всегда был чутким — ещё с самого детства, а служба Гвардейцем только превратила эту привычку в постоянную, изматывающую настороженность.  Ресницы дрожат, он сонно хмурится, возвращаясь из глубин дремоты, а потом — замечает Ромео. И в его взгляде мгновенно появляется привычное мягкое тепло. — Ты поздно, — хрипло бормочет он со сна. Голос низкий, простуженный, с той особой бархатистой хрипотцой, которая бывает после долгого молчания. И как всегда — с присущей только ему одному осуждающей ноткой. Ромео улыбается. Усталость тянет каждую мышцу его лица, но улыбка выходит искренней. Он не умеет иначе, когда смотрит на Карло. — Ты опять уснул здесь. — Это ты виноват. Я ждал тебя. В голосе Карло нет настоящей злости — только усталость и тоска, которую он не умеет выражать прямыми словами. Карло приподнимается на локтях, и Ромео только сейчас замечает, насколько тот вымотан. Под глазами залегли глубокие тёмные тени. Пальцы перебинтованы — торопливо, кое-как, одной рукой. Нужно будет обязательно помочь ему перед сном перевязать повязку.  Форменная рубашка все ещё влажная после дождя и расстёгнута неровно, будто он пытался снять её, но уснул раньше, чем успел закончить. Они оба выглядят так, словно жизнь пытается сломать их быстрее, чем они успевают жить. — Ты ранен? — тихо спрашивает Карло, касаясь пальцами его рассечённой губы. Ромео вздрагивает. Губа у него почти не болит, но болит сердце — от того, насколько бережным, насколько трепетным оказывается это прикосновение. — Ерунда. — Ромео. — Правда. Я в порядке. Карло смотрит недоверчиво — тем его особенным, прожигающим взглядом, от которого невозможно спрятаться. А потом вдруг резко притягивает его к себе за ворот формы. И целует.  Так жадно, будто всё это время едва держался. У Ромео перехватывает дыхание, и он отвечает сразу — почти отчаянно. Потому что весь этот день думал только об одном: пожалуйста, только бы Карло был жив. И вот он здесь. Тёплый, настоящий, живой. Только его. Поцелуй выходит совсем не нежным — слишком голодным, слишком долгим. У Карло холодные пальцы — они дрожат на затылке Ромео, путаются в волосах, тянут с силой, почти до боли. И горячие губы — обжигающие, влажные, требовательные. Ромео чувствует, как он дрожит — едва заметно, всем телом. Мелкая, нервная дрожь, которую невозможно унять. От страха или от усталости? Ромео не знает, за последний год эти чувства настолько переплелись между собой, что различить их уже и невозможно. Скорее всего — от того же самого чувства, которое пожирает и его самого каждый раз перед сменой. Они никогда не знают, вернутся ли домой оба. Ромео прижимает Карло ближе, утыкается лбом ему в висок и шумно выдыхает. Его тепло обволакивает, успокаивает, заземляет. — Ты опять полез под обвал, да? Голос Ромео глухой, без осуждения — только смирение и какая-то усталая нежность. Карло тихо усмехается ему в губы. — А ты опять полез первым. — Потому что знал, что ты уже будешь там. — Потому что ты тоже был там. Они замолкают. И от этой тишины становится жутко, до дрожи в позвоночнике. Они не должны относиться к смерти как к игре — они для этого слишком молоды. Но относятся. Снаружи неистово воет ветер. Где-то далеко, за пеленой дождя, слышится звон последнего трамвая на линии. Город засыпает. Или умирает. Ромео уже давно не различает. Карло закрывает глаза и прижимается к нему сильнее — его дыхание становится ровнее, глубже, но пальцы все ещё продолжают сжимать ткань формы Ромео. — Я ненавижу это, — шепчет он вдруг. Голос срывается на середине фразы, становится тонким, почти детским. — Ненавижу каждый раз думать, что могу больше тебя не увидеть. Ненавижу этот город. Ромео касается губами его виска, щеки, уголка рта — медленно, будто пытается успокоить их обоих, замедлить текущее время. Прекрасно зная, что ничего не сможет ответить на эти слова. Потому что это не просто страх — это их реальность. Но он все равно отвечает, искренне, от сердца. — Я всегда возвращаюсь к тебе. Карло тихо смеётся. Только в этом смехе нет ни капли веселья. — Не говори так, будто можешь это контролировать. Нет, не может.  Каменная болезнь не щадит никого. Ни детей, ни Гвардейцев, ни тем более двух упрямых выпускников Дома милосердия Монад, влюблённых друг в друга до смерти. И вдруг Ромео чувствует, как привычный страх — страх потери — становится осязаемым, невыносимо острым. Словно однажды — Ромео не знает когда, но однажды — он действительно может войти в этот дом один, без Карло. От одной только мысли об этом ему начинает не хватать воздуха, ведь Карло — это всё, что у него есть. Всё, что у него когда-либо было. Поэтому Ромео снова целует его — уже мягче, медленнее.  Ладони скользят по чужой спине, по напряжённым плечам, по шее. Карло тихо выдыхает ему в губы — глухо, со стоном, и запускает пальцы в его длинные волосы. Так близко. Так тепло. Они давно знают тела друг друга — шрамы, привычки, дыхание, сердцебиение. Спят в одной постели, засыпают, переплетясь ногами, под одним одеялом. Целуются сонные на кухне по утрам раньше, чем откроют глаза — наощупь, по памяти. Касаются друг друга мимоходом постоянно — плечом, локтем, пальцами — заземляют.  Но сегодня всё ощущается иначе — острее. Мир вокруг трещит по швам, и им отчаянно нужно убедиться, что они всё ещё здесь, вместе. Рядом, вдвоём. Живые. Карло первым прижимается лбом к его плечу — устало, беззащитно, отдавая всю свою тяжесть — и судорожно выдыхает. — Фитиль.  Его голос дрожит. И в нём столько всего, что у Ромео от этого звука переворачивается сердце.  Он осторожно поднимает лицо Карло за подбородок, впитывая каждую из его черт: каждую родинку, ресницу, даже глубокий блеск в медовых глазах. На всякий случай.  — Мы можем зайти дальше сегодня? Карло смотрит на него потемневшими глазами — открыто, уязвимо, без привычной насмешки.  Красивый. Боже, какой же красивый. Ромео кажется, что он не может дышать, не может думать — только смотреть. Ромео целует его снова — медленно, глубоко, чувствуя, как Карло отвечает уже совсем иначе: мягче, доверчивее. Как льнёт ближе, как мелко дрожат его пальцы на чужих плечах. Комната вокруг будто исчезает. Перестаёт существовать весь мир за окном с его дождём, ветром, эрго и камнем.  Остаются только их дыхание, тепло кожи и бешено колотящиеся сердца. Ромео осторожно проводит ладонью вдоль его спины — снизу вверх, медленно, чувствуя даже через ткань под пальцами каждый выпирающий позвонок. Карло вздрагивает от прикосновения и Ромео, кажется, никогда раньше не видел его таким открытым и доверчивым. — Ты уверен? — шепчет он ему в губы.  Не потому, что сомневается в его решении. А потому, что Карло, как никто другой, заслуживает того, чтобы его об этом спросили.  Ромео слышит его сбитое дыхание — частое, прерывистое, видит, как дрожат ресницы. А потом он хмурится. Едва заметно, но Ромео понимает, что Карло злится. — Не задавай глупых вопросов, дурацкий Ромео. Я ведь люблю тебя. И он действительно злится, но за этой злостью Ромео видит смущение, густое и тягучее, как лучшая на свете карамель из Аркады Лоренцини. Ромео это видит — и плавится как кусок сливочного масла на солнце. Они двигаются медленно, неловко, будто боятся спугнуть этот момент. Словно им снова по шестнадцать — неловкие, жадные до чужих ладоней и поцелуев — и они вдвоём в общей спальне Дома Монад, где каждый шорох со стороны спящих сокурсников заставляет сердце уходить в пятки. Остается лишь много поцелуев и много дрожащих вдохов. И тепло ладоней, которые гладят слишком бережно, словно пытаются запомнить каждую черту, каждый шрам, каждую родинку, каждую неровность. Карло тихо смеётся, когда Ромео путается в застёжках его рубашки — пальцы дрожат, скользят по пуговицам, никак не могут ухватить нужную. Смех Карло прекрасен и Ромео целует его в уголок губ, в шею, в громкий пульс, в тёплое плечо, чувствуя, как тот вздрагивает от этой простой нежности. И в какой-то момент страх уходит. Конечно, не совсем. Он всё ещё сидит у них под кожей, на границе между рёбрами — привычный ужас потерять друг друга. Но теперь рядом с ним есть кое-что сильнее — их любовь, тихая, тёплая и немного отчаянная.  Та, ради которой хочется жить несмотря ни на что. Хотя бы в этот момент. Когда Карло прижимается к нему ближе — окончательно, так, что остаётся только запах его кожи — Ромео кажется, что сердце просто не выдержит этого чувства. Оно колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, так громко, что этот стук наверняка слышен на весь дом. Карло целует его в шею — чуть выше ключицы, где кожа особенно тонкая, — и Ромео чувствует, как внизу живота разливается густое, тягучее тепло. — Постой, я ведь… — голос Ромео выходит хриплым, чужим. Он сжимает предплечье Карло, пытаясь отстранить, создав хотя бы жалкую видимость расстояния.  «Весь грязный», хочет добавить он. В грязи, в поту и пыли после патруля. Эта грязь не для таких рук и губ. Но взгляд Карло заставляет его заткнуться на полуслове. — Если ты сейчас уйдёшь, — голос Карло низкий, срывающийся на хрип, — я тебя убью. Карло не знает, что Ромео на это просто не способен. И Карло целует его губы так, словно всё это время сдерживал себя. Не жадно даже — отчаянно. Будто каждый их поцелуй сегодня последний. Ромео чувствует, как дрожат пальцы Карло на вороте его формы. Тот тянет его ближе, ещё ближе, будто хочет убедиться: живой. Настоящий. Вернулся. У Карло все ещё холодные ладони после улицы и безумно горячее дыхание — влажное, обжигающее. И этот контраст на коже сводит Ромео с ума. Он прижимает его к себе крепче, до хруста в рёбрах, и медленно ведёт ладонью вдоль его спины. Пальцы скользят по напряжённым мышцам, по выступающим лопаткам, по коже под тонкой тканью рубашки — такой горячей, что Ромео кажется, что он может обжечься. Он хочет обжечься. Карло тихо выдыхает ему в губы. И этот звук — почти стон — пробирает Ромео насквозь. Они так долго живут рядом со смертью. Так много раз вытаскивали друг друга из-под ударов рапиры. Слишком часто видели, как люди исчезают за одно мгновение, поглощённые твёрдым равнодушным камнем.  Именно поэтому сейчас им так отчаянно хочется чувствовать друг друга и каждое прикосновение. Ловить каждый вдох. Карло первым тянет его в спальню — ни на секунду не отрываясь от губ. Они почти неловко сталкиваются с косяком двери — плечо Ромео неизбежно впечатывается в дерево, — и тихо смеются над этим прямо между поцелуями, и от этой короткой, живой сцены Ромео безумно тепло. Потому что это всё ещё они, молодые, живые, вместе — несмотря на мир, который вовсю пытается их раздавить. Он помогает Карло снять все ещё влажную форменную рубашку, и ткань тяжело падает на пол.  На чужой обнажившейся коже — новые следы прошедших смен: синяк у ребра, лиловый с желтоватыми краями, ещё свежий и болезненный на вид. Длинная царапина на плече, уже начавшаяся затягиваться розовой нитью, белёсые шрамы, которых с каждым разом становится всё больше и больше. Карло — дорогой холст, и тот, кто пишет на нём эти грубые мазки, не знает меры. Такие отметины не должны расцветать на его коже — нежной, тонкой, такой живой под пальцами. Ромео касается губами одного из шрамов — того, что тянется по ребру, старого, почти белого. Целует медленно, трепетно, будто пытается забрать себе чужую боль. — Не смотри на меня так, — шепчет Карло с едва заметной, нервной улыбкой. Он пытается спрятаться за привычной едкостью, но у него плохо получается. — Как? — Будто я сейчас разобьюсь. Ромео почти меняется в лице. Что-то тёмное и острое пробегает по его чертам, потому что это именно то, чего он боится каждый день. Он медленно проводит ладонью по щеке Карло — едва-едва колючей от появившейся за день щетины. Потом по шее — тонкой, уязвимой, с бешено бьющимся пульсом под большим пальцем. Чувствует, как сердце Карло колотится через пульсирующую вену.  — Я просто люблю тебя, — говорит он тихо. И Карло замирает. В его глазах мгновенно появляется что-то совершенно беззащитное — то, что он обычно никому не показывает. Он выглядит сейчас таким молодым, таким уязвимым. А потом он снова целует Ромео — медленно, глубоко, с такой нежностью, что становится почти больно. Они падают на кровать вместе, переплетаясь руками и ногами, и мир вокруг начинает расплываться. Остаётся только тепло, только горячая, живая кожа под ладонями. Только дыхание. Ромео касается его осторожно — медленными, широкими движениями, будто Карло не человек, а что-то драгоценное, хрупкое, то, что можно разбить одним лишь неосторожным движением.  Чувствует, как Карло вздрагивает от каждого прикосновения, как мышцы под пальцами напрягаются, а потом расслабляются, поддаваясь. Чувствует, как тот судорожно выдыхает, когда Ромео целует его обнажённую шею — туда, где бьётся пульс, целует ключицы — выступающие, хрупкие, целует плечо — там, где живет созвездие из родинок. Карло всегда был красивым.  Но сейчас — растрёпанный, раскрасневшийся, с потемневшими от желания глазами и дрожащими губами — он кажется Ромео совершенно невозможным. — Ромео. — Выдыхает Карло едва слышно, когда тот прижимается губами к его груди. — Давай. Я не разобьюсь. И голос его низкий, почти просящий. И столько чувства в одном только произнесённом имени, что у Ромео начинает кружиться голова.  Он поднимается выше, снова целует его — долго, медленно. Карло запускает пальцы ему в волосы, притягивает ближе, сильнее, будто не может насытиться этой близостью. И Ромео понимает: он тоже не может. Они двигаются осторожно, будто учатся друг другу заново. Много касаний — нервных, жадных, сбивчивых, очень много сбившегося дыхания и неловких улыбок между поцелуями. Карло тихо смеётся, когда Ромео слишком нервничает — замирает на секунду, не зная, куда деть руки, и выглядит при этом так, будто впервые в жизни оказался с кем-то в постели.  Потому Карло сам прижимается лбом к его лбу — вплотную, так, чтобы его уверенности хватило на двоих, — и шепчет: — Эй… всё хорошо. Давай. Тихо. Спокойно. Так, как будто это самое естественное для него в мире — быть здесь, сейчас, вот так, под ним. И от этой мягкости внутри становится совсем невозможно, потому что Карло доверяет ему. Полностью. Себя. Ромео чувствует себя недостойным касаться этого чистого, невероятного существа, но не может остановиться. Искушение слишком велико — как и желание тела, возбуждение, которое пульсирует в крови при каждом ударе его сердца. Карло боится щекотки — вот вам и подающий надежды молодой Гвардеец, который сходит с ума от лёгкого прикосновения к бокам. Ромео почти приходится держать его на месте — ладонями на талии, прижимая к матрасу, пока Карло извивается под ним, пытаясь одновременно и увернуться, и прижаться ближе. Он опускается вниз — медленно, любя каждый сантиметр горячей, вздрагивающей кожи.  Целует впалый живот — там, где под тонкой кожей проступают очертания мышц, целует выпирающие тазовые косточки, внутреннюю сторону бёдер — туда, где кожа особенно нежная, чувствительная, где каждый поцелуй вызывает новую волну дрожи. Карло становится таким твёрдым, что это видно даже сквозь ткань белья — тёмное пятно на светлой ткани, и очертания, от которых у Ромео пересыхает в горле. Он сглатывает — тяжело, шумно — и обхватывает Карло рукой поверх ткани, чувствуя его жар, тяжесть и пульсацию. А потом медленно касается губами головки — прямо через влажную ткань. И Карло вдруг роняет такой протяжный стон, что Ромео прошибает током — от пальцев до макушки, до самых корней волос. Этот звук проникает ему под кожу и оседает горячим тугим узлом внизу живота. Он переводит взгляд на лицо Карло — хочет увидеть его, запомнить именно таким. Но Карло уже успевает закрыть лицо руками — ладони плотно прижаты к глазам, пальцы дрожат, и видны остаются только кончики его невероятно, немыслимо красных ушей. — Карло, пожалуйста. Я хочу тебя видеть. Ромео чуть охрипший, почти просящий. — Плевать я хотел, что ты там…   Голос Карло срывается на середине фразы, потому что Ромео в этот момент проводит большим пальцем по влажной ткани, и аргументы заканчиваются. Ромео, на самом деле, понятия не имеет, что делает. Он никогда не делал этого раньше — по крайней мере, не так, не с тем, кто значит для него больше собственной жизни.  Он совершенно не знает, как будет реагировать Карло, не знает, что именно нужно сделать, чтобы ему было хорошо, боится сделать больно и не так. Поэтому он просто двигается вслепую — на ощупь, на слух, на дрожь бёдер под пальцами. Потому что такой Карло — обнажённый, открытый, жаждущий, — стоит всего в этом мире. Одно он знает точно: ещё никогда в жизни ему не хотелось касаться кого-то настолько сильно. Поэтому Ромео сжимает пальцы чуть сильнее — и всё повторяется.  Протяжный стон, больше похожий на всхлип, вырывается из чужого горла — глубже, громче. Карло выгибается на постели, а его пальцы впиваются в простыню. Ромео тут же стягивает намокшее бельё с худых, узких бёдер — медленно, чувствуя, как Карло вздрагивает от прикосновения воздуха к разгорячённой коже. А потом наклоняется — и касается языком головки, слизывая каплю смазки, прозрачную и солоноватую. Карло в ответ мычит — низко, сдавленно, — и со всей силы прикусывает губу, чтобы не застонать. Но звук всё равно вырывается — и это, пожалуй, самый прекрасный звук, который Ромео когда-либо слышал. Он покрывает поцелуями худой живот — быстро, жадно, оставляя влажные дорожки на горячей коже. Он никуда не торопится — несмотря на усталость он хочет подарить Карло всю свою любовь. Кожа Карло чувствительная — невероятно, почти болезненно — и тут же покрывается мурашками от контраста температур: горячие губы и прохладный воздух комнаты.  Карло отвечает на это тихим вздохом — его грудь тяжело вздымается, соски затвердели, и он, кажется, всё ещё невероятно напряжён. Ромео очень хочется, чтобы он отпустил себя. Ромео погружает член Карло внутрь своего рта — медленно, осторожно, привыкая к тяжести, к вкусу, к тому, как тот пульсирует на языке. Сжимает пальцами у основания, контролируя глубину, чувствуя, как Карло вздрагивает всем телом от этой мягкой, тёплой влажности. Карло ведёт — так, что бёдра поднимаются от кровати, и Ромео приходится фиксировать их ладонями, прижимая обратно. Сильнее, чем планировал. Карло стонет от этого — от чужой силы, от контроля, от того, что его держат. Ромео начинает двигаться — медленно, ритмично, помогая себе рукой, привыкая к мягкому, тягучему темпу. В то время как Карло цепляется пальцами за его волосы — почти до боли — и шепчет его имя так, будто ничего важнее в мире не существует. Ромео старается не скулить от собственного возбуждения, потому что ему кажется, что он способен позорно кончить только от этого — от голоса Карло, от его пальцев в волосах, от того, как он выгибается под ним.  Его кровь, по ощущениям, кипит в венах, собираясь тугим, пульсирующим узлом внизу живота. Брюки становятся невыносимо тесными, каждое движение отдаётся острой, сладкой болью. Карло рвано дышит, чувствуя дрожь в коленях, слабость в каждой мышце, будто кто-то вынул из него все кости. Ладони Ромео на его бёдрах — широкие, горячие, чуть сухие — и его горячий рот на его теле — всего этого так много, что он почти теряет связь с реальностью. Комната плывёт, потолок расплывается, есть только чужой рот, только руки, только Ромео. Не так. Слишком мало. Слишком далеко. Карло сильнее сжимает его волосы — рывком, почти грубо, — и Ромео тут же выпускает его изо рта. И звук этот — влажный, непристойный — настолько громкий в тишине, что если бы Карло мог покраснеть ещё сильнее, он бы обязательно это сделал. — Прости, я… — начинает Ромео.  Конечно, он испугался. Конечно, он решил, что сделал что-то не то. Идиотский Ромео. Он даже представить себе не может, насколько он для него идеальный. — Хочу тебя чувствовать, — выдыхает Карло. Голос низкий, сорванный, почти жалобный. — Не так. Тебя. Хочу тебя. Он тянет Ромео за плечи — нетерпеливо, почти умоляюще, — помогая взобраться сверху. Ромео подчиняется и нависает над ним, опираясь на руки. Ромео выглядит диким.  Волосы растрепаны — Карло постарался. Глаза потемнели до черноты, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Разбитая губа снова начала кровоточить — но Ромео даже не замечает, потому что, как обычно, не думает о себе.   Расстёгнутая рубашка сползла с плеч, обнажая светлую, почти бледную кожу груди. А брюки натянуты так сильно, что ему должно быть уже больно — тёмная ткань туго облегает бёдра, обозначая каждую линию. Ромео возбуждён до дрожи в коленях, до гулкого стука в висках. И Карло думает, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Он проводит ладонями по его груди — вверх, к плечам, чувствуя под пальцами гладкую, горячую кожу, частое сердцебиение. Всё ради того, чтобы снять с него эту чёртову рубашку. Ромео путается в собственном рукаве — ткань застревает на локте, и он чертыхается, выглядя при этом абсолютно неуклюжим. И Карло прикусывает губу — лишь бы сдержать улыбку, которая рвётся наружу вместе со всем тем огромным, тёплым, что накопилось внутри. Он любит его настолько сильно, что готов отдать за него жизнь. Но Карло никогда не скажет этого вслух — слова слишком слабые для такого огромного чувства. Карло неотрывно смотрит в его глаза и не замечает, как увеличивается собственный пульс. Его рука касается пуговиц на брюках Ромео — медленно, дразняще, почти лениво, хотя внутри всё кипит. Ромео закусывает губу — ту самую, разбитую, — когда понимает, чего Карло от него хочет. Кровь выступает сильнее, но ему всё равно. Он подаётся вперёд, помогая, и Карло стягивает брюки вместе с бельём вниз — одним движением, нетерпеливо, почти грубо. У Ромео стоит почти болезненно — член твёрдый и горячий. Но он лишь неотрывно следит за Карло — за каждым его движением, за каждым вздохом, за тем, как тот смотрит на него. Карло сжимает его бёдра — крепко, почти до синяков — и притягивает ближе. Почти вплотную. Их члены слегка соприкасаются — и от этого лёгкого, почти случайного касания Ромео прошибает такой волной желания, что ему приходится применить не только всю силу, но и всю выдержку, чтобы удержаться на весу и не рухнуть на Карло сверху. Когда между ними исчезает последняя дистанция — когда кожа касается кожи — Ромео кажется, что его сердце вполне может остановиться. Потому что к этому он точно не был готов. С его члена капает жидкость — прозрачная, тягучая — и пачкает впалый, худой живот Карло. Серебристый след на бледной коже, непристойный, прекрасный.  Но этот демон — потому что Карло точно демон, — лишь обвивает его плечи руками, притягивая ближе, и шепчет на ухо — так близко, что горячее дыхание обжигает мочку. — У нас нет смазки. — Есть масло. Ромео ведёт пальцами по талии Карло — скользит по влажной, горячей коже, едва дотягиваясь до столика у кровати. Карло заинтересованно следит за его движениями — приподнимает голову, щурится, — пока не видит, что именно скользит в руки Ромео. Флакон. Масло для рук. То самое, которое стоит на его тумбочке уже полгода. — Моё масло для рук? — голос Карло взлетает на полтона выше. — Серьёзно? — У тебя есть предложения получше? Карло закатывает глаза — но беззлобно, потому что возбуждение всё ещё сильнее любой неловкости. Он обязательно припомнит это позже — будет подкалывать Ромео за завтраком, делая невинное лицо и спрашивая, не нужно ли ему ещё раз увлажнить руки. — Да, — Карло тянет его за шею вниз, прижимается лбом к его лбу. Глаза хитрые, ресницы дрожат. Голос срывается на шёпот — почти неслышный, интимный. — Как насчёт наконец-то попробовать меня? Ромео прикусывает губу — и не обращает никакого внимания на саднящую боль. На языке всё ещё чувствуется вкус Карло — солоноватый, терпкий и желанный.  Он справляется с крышкой масла одной рукой — второй всё ещё держит Карло за бедро, не давая тому ускользнуть, — и щедро, почти небрежно выливает жидкость на ладонь. Масло стекает между пальцами, тёплое, тягучее, пахнет миндалём и чем-то шоколадным. — Ты меня убьёшь, — выдыхает Ромео, но в голосе нет ни капли сожаления. Только нетерпение. Карло молча улыбается — той самой улыбкой, от которой у Ромео внутри всё переворачивается, — и покрывает поцелуями его шею. Короткими, жадными, влажными.  Ромео на секунду замирает, чувствуя эти губы на себе, а потом обхватывает свой член и щедро покрывает его маслом. Движения получаются торопливыми, почти грубыми — пальцы скользят, дыхание сбивается, близость Карло сносит ему голову. Карло выгибается в его руках, когда Ромео наконец касается пальцами — масляными, скользкими, дрожащими — того места, где ещё никогда не касался.  Ромео осторожен, но все равно чувствует, как Карло напрягается — на секунду, на один короткий прерывистый вздох, — а потом медленно, с мучительной неохотой расслабляется, доверяясь, отдаваясь, позволяя пальцу проникнуть внутрь.  Губы Карло приоткрыты, ресницы дрожат, а на лбу выступает испарина — и Ромео кажется, что он сейчас умрёт от одного только вида этого доверия. — Ты как? — шепчет он, замирая, боясь пошевелиться. Карло вместо ответа прикусывает его плечо — не больно, скорее нетерпеливо, — и толкается бёдрами навстречу, требуя продолжения.  Ромео двигается медленно — невероятно медленно, будто у них впереди целая вечность, — впуская второй палец следом, чувствуя, как Карло становится жарче с каждым движением, как его дыхание сбивается, превращаясь в короткие, рваные стоны.  Он почти невесомо целует Карло в висок, в щёку, в уголок губ, пока тот привыкает к ощущениям, пальцами свободной руки гладит его по животу — успокаивающе, мягко, — и внутри разрастается что-то огромное, тёплое, невозможное.  Чувство, которое он не умеет называть, но которое знает наверняка: он никогда не устанет заботиться о Карло. Никогда не перестанет бояться сделать ему больно. Никогда не перестанет любить его — так, что сердцу становится тесно в грудной клетке. Карло больше не может ждать. Он насаживается на пальцы сам — резко, нетерпеливо, до хруста в собственных позвонках, и Ромео чувствует, как тот сжимается вокруг него, горячий, тесный, живой.  Из горла Карло вырывается низкий, сорванный звук — не то стон, не то всхлип, — и он падает лбом на плечо Ромео, тяжело дыша, разгорячённый, мокрый от пота. Пальцы впиваются в чужие лопатки, оставляя красные полумесяцы. — Возьми меня, Фитиль. — Выдыхает Карло ему в шею — не просьба, но и не приказ, что-то между, то, что срывается с губ, когда уже нет сил держаться. — Пожалуйста, Ромео. Я хочу чувствовать тебя.  Карло вслепую находит его губы, в то время как Ромео толкается вперёд бёдрами. Острая вспышка внизу живота заставляет Карло простонать ему в губы. Этот звук — низкий, вибрирующий — проникает Ромео прямо в кровь, разгоняя её до кипения. Ромео двигается мучительно медленно. Каждое движение — выверенное, почти жестокое в своей неторопливости. Он мучительно медленно двигается вперёд, заполняя собой каждую клеточку его тела, заботливо убирая пальцами упавшую на лицо прядь волос.  И, как только Карло расслабляется,  находит ритм, от которого последнему хочется зашипеть — сквозь зубы, сквозь сжатые веки, сквозь всё тело, которое выгибается навстречу. Потому что это слишком чувственно, слишком медленно. Это больше, чем может вынести его тело. Чужие руки бережно обнимают его за талию — крепко, собственнически, — и Карло только сейчас замечает, что придавлен чужим телом. Что не может пошевелиться, не может отстраниться, не может даже вдохнуть глубже, потому что Ромео везде. И это ощущается невозможно правильно. Невозможно уместно. — Ну же, Ромео. Быстрее, — шепчет Карло. Голос низкий, срывающийся. Карло не умеет просить — но сейчас он просит. Но ничего не меняется. Ромео грудью прижимается к нему вплотную, и его дыхание безнадёжно сбито. Жаркое, частое, оно обжигает ключицу Карло. Его бёдра плавно толкаются в этом мучительном ритме — растягивая удовольствие, делая его долгим, почти невыносимым. Карло прижимается губами к чужому плечу — и его поцелуи короткие, живые, чувственные. Он целует хаотично — то в одно место, то в другое, — влажно и нетерпеливо, будто пытается запечатлеть каждую секунду, каждый миллиметр кожи, каждый вздох, что вырывается из груди Ромео. И Ромео приходится до боли прикусывать губу, чтобы не застонать. Ромео чувствует, как напрягается пресс Карло под его телом. Чувствует, как тот дрожит — пытаясь не сбиться с темпа, не потерять контроль, который и так уже почти потерян. Карло глухо скулит — низко, протяжно, — и снова прикусывает предплечье Ромео. Зубы впиваются в кожу, оставляя след — не больно, совсем не больно. Ромео чувствует только влагу, только тепло, только то, как Карло цепляется за него, будто за единственное, что удерживает его в этом мире. Ромео обхватывает его рукой — все ещё скользкой от масла ладонью, — и Карло наконец перестаёт себя контролировать. Он неосознанно толкается бёдрами навстречу — резко, жадно, ловя ритм, который Ромео задал.  Его тёмные волосы прилипли к лицу — мокрые пряди на лбу, на висках, — рот приоткрыт, и каждый выдох становится тихим стоном. Ресницы дрожат — часто, мелко, — Ромео просто не может насмотреться. Он смотрит — и тонет. В каждой чёрточке, в каждой родинке, в том, как Карло кусает губу, когда Ромео сжимает пальцы сильнее. В том, как на его скулах проступает румянец — яркий, живой, невозможный. В том, как его грудь тяжело вздымается, и каждое дыхание отдаётся во всём теле. И Ромео думает — в этот самый миг, на грани — что если ему суждено умереть завтра, то это стоит того. Карло кончает первым — тихо, почти беззвучно, только выдох ломается где-то в горле, и пальцы впиваются в плечи Ромео с такой силой, что на коже наверняка останутся синяки. Ромео чувствует, как тело под ним напрягается, выгибается, пачкает их животы, а потом обмякает — полностью, без остатка. И это зрелище — Карло, запрокинувший голову, с прилипшими ко лбу волосами, с дрожащими ресницами, с приоткрытыми губами, — это зрелище ломает Ромео окончательно. Он кончает следом, пачкая чужое бедро, уткнувшись лицом в чужую шею, глухо, сквозь стиснутые зубы. Какое-то время они просто лежат — тяжело дышат, переплетённые, мокрые. Пот солью стекает по вискам. Где-то за окном всё ещё воет ветер, и дождь не перестаёт барабанить по крыше, но здесь, в этой комнате, этого нет. Карло первым нарушает тишину — тихо, едва слышно смеётся. Плечо Ромео вздрагивает от этого смеха, тёплого, немного смущённого. — Ты в порядке? — шепчет Ромео, приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть ему в лицо. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, и голос выходит хриплым, чужим. — Я-то да, — Карло улыбается той самой улыбкой — задорной, мягкой, прямо как в детстве. — А вот моё масло для рук… Ромео тоже не сдерживает смеха — тихого, грудного, и Карло на мгновение закрывает глаза, чтобы сохранить этот момент. Ромео касается его лица, гладит большим пальцем скулу, проводит по влажной щеке. — Прости. — За что? — Карло открывает глаза — медовые, уставшие, но бесконечно родные. — За предприимчивость? Ромео не знает, что ответить. Поэтому просто наклоняется и целует его — медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не умеет говорить словами. Карло отвечает — вяло, сонно, но всё ещё так же нежно. А потом отстраняется и шлёпает его по голому плечу. — Иди сюда. Ты холодный. — Это ты горячий, — бормочет Ромео, но послушно укладывается рядом, позволяя Карло натянуть на них обоих смятое одеяло. Карло устраивается у него на груди — привычно, как всегда, — и через секунду его дыхание становится ровнее и глубже. Ромео гладит его по волосам — медленно, перебирая тёмные кудри, — и смотрит в потолок. На стене танцуют тени от лампы — жёлтые, тёплые, живые. Где-то за стеной слышен скрип половиц — это дом живёт своей жизнью, дышит, не сдаётся каменной болезни.  И Ромео вдруг думает, что, может быть, они тоже не сдадутся. Может быть, у них всё получится — просто быть и возвращаться домой друг к другу. Он целует Карло в макушку — в то самое место, где волосы особенно мягкие и пахнут лавандой и мятой. — Я люблю тебя, — шепчет он в темноту. Карло не отвечает. Он уже спит — окончательно, беззащитно, доверчиво прижимаясь к Ромео всем телом. И это, наверное, его лучший ответ.