Милая наставница

Джеппетто создал марионетку по образу того, кого не смог удержать. Карло — родной сын, двадцатилетний юноша с острым языком и тяжёлым взглядом — поссорился с отцом год назад. Хлопнул дверью мастерской так, что задребезжали колбы с реактивами, сказал что-то про «вечное безразличие» и «душный Крат». И уехал. Куда — неизвестно. Открытки не приходили. Джеппетто остался один. И создал Пи. Марионетка была копией Карло, почти копией. Те же тёмные волосы, падающие на лоб тяжёлой прядью, закрывающей глаз. Те же веснушки на переносице — тёплые, пугающе живые на фарфоровой бледности. И та же циничная улыбка и колючий взгляд исподлобья. У марионетки была внешность двадцатилетнего юноши: широкие плечи, длинные ноги, тело, красивое той опасной красотой, от которой женщины теряют голову. Единственное отличие — левая рука. От предплечья до кончиков пальцев — сложнейшая механика из никелированной стали. Но Джеппетто не стал прятать металл. — Пусть видят, — сказал он, одевая Пи в сюртук цвета полночного синего. — Ты — не человек. Ты — лучше. Пи скривил губы в усмешке. Карло когда-то усмехался точно так же. — Куда я иду, отец? — В «Астру». Ты будешь там работать. — Бордель, — Пи не спрашивал, он констатировал. — Дом, где одинокие дамы ищут утешение. Твоя задача — дать им его. — Соблазнять? — Утешать, — мягко поправил Джеппетто. Пи усмехнулся. — Одно и то же.

***

«Астра» утопала в мягком золотистом свете. Розовый мрамор колонн, бархатные портьеры цвета слоновой кости, хрустальные люстры, отражающиеся в паркете. Механические соловьи пели в саду за окном. Пахло дорогими духами, пудрой и шоколадом. Гостиная напоминала будуар королевы — пышно, богато, и с каким-то щемящим изяществом. Куртизанки сидели на кушетках и креслах, пили лимонад, смеялись, сплетничали. Их платья переливались шёлком и кружевами. Сложные прически, сияющие камни на шеях, родинки, нарисованные у губ. Дверь открылась и вошёл Пи. Тишина упала, как тяжёлый бархатный занавес. Куртизанки поднимались одна за другой. Шорох шёлка, звон браслетов, приглушённые восклицания. Кто-то обошёл Пи по кругу, разглядывая механическую руку. Кто-то смущенно засмеялся. Кто-то прошептал: «Он смотрит на меня… сверху вниз… сквозь эту чёлку…» Пи стоял неподвижно, позволяя себя рассматривать. На губах застыла циничная полуусмешка — ни смущения, ни гордости, ни стыда. Только холодное, чуть насмешливое спокойствие. Он возвышался над куртизанками, как статуя в музее. Он был красив, опасной, нечеловеческой красотой. Девушки сбились в кучку и зашептались, не сводя с него глаз. И только одна девушка не заинтересовалась, не встала. Она сидела в дальнем углу гостиной — в кресле с высокой спинкой. Сначала Пи заметил только платье — изумрудный шёлк с серебряной вышивкой, пышное, но не крикливое, с глубоким декольте и узкими рукавами до запястья. Потом — тонкую шею, нитку жемчуга, хрупкие плечи. Потом — лазурные волосы. Редкий, драгоценный оттенок, похожий на цвет неба в сумерках, когда первая звезда уже зажглась, а ночь ещё не наступила. Волосы были убраны в причёску с несколькими локонами, падающими на плечи. Девушка держала бокал. Не пила, а просто держала — тонкими длинными пальцами, обхватив хрустальную ножку. И смотрела на Пи поверх ободка. Лениво. Оценивающе. С тем особенным интересом, который кошки уделяют новой игрушке — когда ещё не решили, стоит ли играть или лучше уйти спать. — Боже мой, — прошептала эта фея с лазурными волосами. — Старый Джеппетто совсем свихнулся, раз создал такое. Она поставила бокал на столик поднялась и подошла к Пи. Остановилась в полушаге. Посмотрела в глаза — снизу вверх. А потом медленно, не спеша, подняла руку и кончиками пальцев мягко провела по его щеке. От скулы до подбородка. Едва касаясь. — Меня зовут София. Пи не отстранился. Тогда София взяла его за руку и повела к лестнице. Пи пошёл за ней — не потому, что его заставили, а просто — почему-то — не хотелось останавливаться. Куртизанки зашептались. — София его съест. — Или он её. — Тише, тише… она слышит... Будуар оказался неожиданно скромным. Темное дерево стен, тяжелые портьеры цвета индиго, узкое окно с видом на ночной сад, где механические соловьи уже завели свои бесконечные треши. На столике — графин с водой и белые камелии в хрустальной вазе. В этом мире механики, никелированной стали и реактивов живые цветы казались почти неприличными — слишком хрупкими и слишком смертными. — Ты знаешь, кто я? — спросила София. — Куртизанка, — ответил Пи. София улыбнулась. Красиво, холодно и без тепла — но не жестоко. — Я — твоя наставница. Буду тебя учить, — она сделала шаг вперёд, и половицы чуть слышно скрипнули. — Помнишь, как в сказке? Фея с лазурными волосами. — Чему ты будешь меня учить? — спросил Пи. — Лгать. — Марионетка не может лгать. София подошла. Теперь они стояли так близко, что Пи мог разглядеть крошечную родинку у неё под левым глазом — тёмную точку на нежной коже. Ресницы у девушки были длинные, почти неестественно длинные, но без туши — просто природа решила побаловать. И пахло от неё фиалками и старыми книгами. — В этом борделе, — прошептала София — лгать придётся даже марионеткам. А Джеппетто, — она горько усмехнулась и покачала головой, — этот сумасшедший старик всё предусмотрел. В груди Пи пульсировало эрго — ровно, спокойно, с той механической точностью, которую Джеппетто выверял часами. Но что-то внутри шевельнулось. Не пружина и не шестерёнка, что то-то другое — мягкое, тёплое, чужое. Как прикосновение прохладных пальцев к щеке. — Первый урок завтра, — сказала София, отступая. — А сейчас — иди. Твоя комната в конце коридора, третья дверь налево. Она отвернулась к окну, показывая что разговор закончен. Выйдя в коридор, Пи услышал, как за спиной щёлкнул замок. «Джеппетто всё предусмотрел», — повторил он про себя. Он чувствовал, как эрго пульсирует — ровно, спокойно, правильно. И почему-то ему стало холодно, хотя марионетки не чувствуют холода.