Лето

Жарко было так, что от асфальта шел пар. Бродячие собаки грузными кучками из волосатых тел толпились в теньке под редкими деревьями. Птицы не летали. Солнце не целовало, нет, вгрызалось в намазанную толстым слоем крема от загара кожу и отрывала ее рваными кусками, оставляя ожоги. Ты шел впереди, подпрыгивая на каждом шагу, то и дело поправляя дурацкую зеленую панамку с лягушачьими глазками, которую стащил утром у Триши. "Надо купить Карен такую же!" - восторженно объявил ты, как только ее увидел. Мы оба понимали, что Карен такая панамка не нужна, прикол с нее ловил только ты. Нос уже обгорел, щеки начинали вспыхивать. Твоя кожа была слишком бледной для полуденных прогулок в 36 градусов, но эти условности никогда тебя не останавливали. Тебя вообще никогда ничего не останавливало, все эти сложности жизни и вечные "но" не могли сбить тебя с пути, когда ты чего-то хотел. Путь был тернист и по всей протяженности открыт для солнца. Веснушки на твоей коже загорелись яркими фонариками, получив дозу витамина D. Я был влюблен. Так сильно, что готов был переться за тобой днем, задыхаясь от духоты и сухости вокруг, просто потому что ты захотел к озеру. Был влюблен так сильно, что в груди каждый раз трепетно сжималось сердце, когда ты на меня смотрел. - Лицо веселее, Крэйг! - Ты схватил меня за руку, и ладонь тут же покрылась влагой. Было почти неприятно, чувство мерзости от пота и липкости перебивалось ощущением твоих тонких пальцев. - Это мое обычное лицо, Кенни. - Пробубнел я, и ты вдруг резко остановился и я врезался в тебя, не успев притормозить шаг. Ты быстро развернулся, поднялся на носочки, схватился второй рукой за мою шею, притягивая вниз, к себе, и поцеловал. Быстро, почти невесомо, коснулся моих губ своими, начиная улыбаться прямо в процессе. - Никак нет. - Ты чуть отстранился, но руку не отпустил. - Вот сейчас ты выглядишь пободрее. Я был влюблен так сильно, что готов был целовать тебя в любом месте чертового Южного Парка, чертовым летом, выжигающим огнем все на своем пути. Ты стоял у него на пути, но оно, облизав твое лицо обжигающим солнечным языком, почему-то прошло мимо. У тебя была удивительная способность избегать разумных и логичных концов. Целовал твои веснушки, сидя в тени под широкой столетней ивой, сидя на берегу у озера. Выцеловывал каждое из тысячи пятнышек, которые тебе, на самом деле, очень шли. Ты смеялся, прижимаясь ближе, подставлял нос, щеки, шею, цепляясь за мою мокрую насквозь футболку, сжимал нарисованные на ней звездочки. Быстрее быстрее быстрее. Хотелось всего и сразу. Погладить по спине, залезть под майку, посчитать пальцами выступающие ребра, погладить шрамы и синяки. Холетось, как по ступенькам, подняться подушечками до середины груди, погладить тебя и там тоже, по коже и под ней, ощущая быстрое биение сердца. Хотелось коснуться и его тоже. Пахло мокрым мхом, сыростью от озера и дешевой засахаренной ванилью от тебя. Пахло моими вишневыми сигаретами от твоих губ. Пахло тобой. Хотелось пропитаться всем этим полностью, хотелось остаться тут. Панамку ты потерял. Волосы за пару недель лета немного выцвели, становязь немного темнее и золотистее. Тебе так даже шло. Ты объедался ужасным клубничным мороженным все лето. Оно таяло и текло по длинным пальцам, пачкая пластыри с дурацкими рисунками принцесс. Хотелось засунуть их в рот и вылизывать до скрипучей чистоты, останавливал только вкус: химозный и слишком сладким, так, что на зубах скрипело. Скрипело от твоих поцелуев, и сердце заходилось бешенным ритмом. Ты смеялся и, издеваясь, целовал на зло, холодными губами прижимаясь к моим, вылизывая язык и зубы, оставляя кристалы сахара на брекетах. Зла в твоих поцелуях, на самом деле, не было ни грамма, только игривая придурь, в которой хотелось утонуть. Вечером, наконец, становилось прохладно, и, хотя от земли еще шел жар, ветер дул прохладный. Тебе шла моя олимпийка, вечно сползающая с худых плечей, шли ловкие движения руками, когда ты на автомате поправлял ее обратно, когда она съезжала вниз. Шел стаканчик дурацкого мороженного. Шли поцелуи в лоб. Я был влюблен так сильно, что хотелось прижиматься к тебе губами вечно. Прирасти намертво, вплавиться в тебя кожей и навечно застыть кольцом рук вокруг. Ты, со змеиными замашками, извивался и кусал меня в предплечья, когда я не давал тебе двигаться и бежать вперед. Тебе вечно нужно было куда-то бежать, что-то делать и и как-то веселиться. Я постоянно боялся не успеть, но все-равно отпускал тебя и разрешал бежать. Я был влюблен так сильно, что вообще готов был принять и разрешить все. Даже поцелуи с привкусом клубники сводили с ума. Я разрешал все, и ты это понимал. Пользовался этим постоянно, разрешая себе быть и шумным, и быстрым, и слишком громким. Я все лето был занят тем, что был влюблен в тебя, и в перерывах и передышках от одушающе-окрыляющего чувства пытался чинить мотоцикл. Папин сломанный мотоцикл, который перестал заводиться еще до моего рождения. Ты сидел на деревянном столике в гараже, болтая худыми ногами, покрытими укусами коморов и синяками. На коленях сочились кровью новые ранки: упал с велосипеда, ехал слишком быстро, не заметил бордюр. Редкое событие для тебя: усидчивость на одном месте дольше минуты. Зеленка щипала ссадины, и ты натянуто улыбался, иногда морщил нос. Не сводил огромных голубых глаз с меня, я чувствовал это даже спиной, пока копался в грязном пыльном двигателе. Разбирать его было сложно, я думал только о том, чем можно накормить тебя кроме мороженного, чтобы ты не умер от сахарного диабета к концу лета. Детали не поддавались. Я был влюблен. Ты был возбужден, энергия копилась в тебе от долгого бездействия и готовилась к взрыву. - Хочешь чистосердечное? - Стол скрипнул, маленькая туча серой пыли поднялась с пола, когда ты спрыгнул с него, подходя ко мне вплотную. Я развернулся, разводя руки в стороны, будто заранее сдаваясь. Пальцы неприятно стягивало черным мазутом и маслянной жижей, которую я вливал в двигатель. В животе приятно скручивало от твоего ясного горящего взгляда. - Я люблю тебя. Так просто и легко, тихо сказанное тобой выбило из меня весь воздух. Руки покрылись мурашками. С пальцев капала чернота. Я наклонился вниз, чтобы поцеловать тебя. Прошептать тебе в губы свое признание, поддержать момент, но ты хитро хмукнул, падая передо мной на зеленые разбитые колени. Хотелось за майку потянуть тебя обратно, чтобы ты не ползал открытыми ранками по грязному полу, но тебя уже было не остановить. Минута отдыха кончилась. Это был самый грязный минет в моей жизнь. Тебя нельзя было коснуться, чтобы не испачкать, а ты касался везде, гладя по ногам и заднице, прижимаясь ко мне лбом и носом, пошло глядя вверх. Ухмылялся глазами. Я был влюблен в твою придурь полностью, окончательно и безповоротно, без возможности оспорить твои действия. Мы воровали кукурузу с полей, не потому что ее не продавали, а потому что "спизженная будет вкуснее". Объедались черешней, немытой, сидя на толстых ветках деревьев в садах у соседей. Шлялись по ночам до самого утра, под дурацкие песни обходя весь город несколько раз. Шлепали по лужам и бегали под дождем, когда дни становились душными не от жары, а от влаги. Ходили за ручку по кладбищу на свидании, рассматривая старые поблекшие фотографии. Ходили на исповедь в церковь, придумывая дурацкие ненастоящие грехи, в которых хотелось раскаяться. Воровали дорожные знаки, к августу у меня в комнате накопилась целая коллекция, мы развешивали их по стенам, чередуя круги и ромбы. Спали днем, обнимаясь, ложась прямо под кондиционером, чтобы жара не мешала прижиматься друг к другу. Плавали в каждом набранном бассейне, к которому удавалось подобраться через высокие заборы. Целовались на каждой вечеринке в чужих домах так развязанно и пошло, что при виде нас вставало даже у натуралов. А потом, дома, в темноте и без чужих глаз, я касался тебя так нежно и бережно, будто ты был фарфоровым чайником из старого наследственного сервиза, и целовал невесомо под тихие вздохи. Ты падал с велосипедов, роликов и самокатов, устраивал мне экскурсии по всем заброшенным домам города, дегустировал все мороженное с клубникой, и каждое было по вкусу и сладости было хуже предыдущего. Я был влюблен. Это значило для меня даже больше, чем слово "любовь", про которое ты так просто и легко мог сказать. Ты еще не был привычкой, еще не стал чем-то незыблемым в моей жизни, тебя все еще хотелось ловить, выискивать твой взгляд в толпе, оставлять спать у себя, чтобы не расставаться ни на секунду. Ты был моим самым ярким и солнечным кусочком лета, который хотелось сохранить и переживать день за днем. А потом наступила осень. Ты так и не стал привычкой. Тебя хотелось вылавливать в школьных коридорах для невинных поцелуев в щеку, сидеть с тобой на ланче, получая игривые тычки носом кед по своим кроссовкам, и все еще хотелось ночевать вместе каждый день, даже если домашки было немеренно и были другие дела. Я кутал тебя в свои колючие свитера, чтобы между драматичным ворчанием получать поцелуи и укусы в шею, и поил горячим чаем, когда ты начинал трястись от пронизывающего худое тело холода. Осень была холодной. Тебя стало легче обнимать дольше: ты прижимался ко мне теснее сам, выискивая тепло. Ты и раньше был похож на котенка, а теперь ты был растрепанным котенком, прижимающимся к батарее. Веснушки немного побледнели. Выцветшие волосы смешно электризовались от шапок, капюшонов и кофт, но все еще пахли засахаренной ванилью. Казалось, что я начинаю привыкать к этому мягкому чувству внутри, облизывающему кости при каждом твоем появлении, но после каждого расставания я все еще дико скучал. Я все еще был влюблен. Начинало казаться, что лето осталось со мной навсегда.