Пятая звезда.

Кавех стоит в очереди с девяти утра. Площадь перед главным корпусом Академии расчерчена на квадраты, словно они не люди, а фигуры в какой-то дурацкой настолке. Каждый квадрат – для одного претендента. Кавеху достаётся номер сто тринадцать, место в четвёртом ряду, между какой-то девицей из Исследовательского отдела и парнем, который явно забыл что такое правильная гигиена. А солнце жарит так, будто лично хочет его добить. Белая рубашка прилипает к лопаткам. На шее галстук, затянутый до состояния удавки, потому что дресс-код для церемонии присвоения пятой звезды строже, чем для похорон архивариуса. Кавех ненавидит галстуки. Ненавидит эту площадь. Ненавидит себя за то, что пришёл сюда после вчерашней ссоры с Аль-Хайтамом. Вчера они, можно сказать, дрались на кухне. Не всерьёз, не до крови конечно. Аль-Хайтам сказал: «Ты слишком много думаешь о том, что о тебе подумают другие. Звезда не сделает тебя другим человеком». А Кавех запустил в него прихваткой и заорал, что ничей совет не нужен, особенно от того, кто сидит на кафедре с дипломом «умнее некуда» и знать не знает, что такое вкалывать за пятерых. Он ушёл, хлопнув дверью, и до утра не возвращался. Ночевал на скамейке в парке Академии, и всё равно ни хрена не уснул, потому что думал о сегодняшнем дне. О том, как поднимутся на подиум счастливчики, как им приколют эти дурацкие сияющие звёзды на лацканы, как они улыбнутся для официальных летописей. Кавех проделал путь, достойный чёртовой эпопеи. Он вытащил архивные проекты, которые три года пылились в подвалах, и довёл их до ума. Он собрал команду из тех, от кого отказывались даже отчаянные, и превратил их в слаженный механизм. Он писал отчёты в три ночи, заливаясь кофе, и не спал перед дедлайнами так долго, что однажды упал лицом в клавиатуру. Он жертвовал своим временем, своим здоровьем, своей репутацией – потому что знал, чего хочет. Пятая звезда. Не просто бляшка на грудь. Не просто повод для гордости. Это пропуск в высшую лигу, это деньги на собственные проекты без дурацких согласований, это возможность сказать Аль-Хайтаму: «Видишь? Я тоже на что-то годен. И не нужно мне твоё снисходительное похлопывание по плечу». Он почти дошёл до финала. Комиссия прислала предварительное одобрение. Ему сказали: «Господин Кавех, ваше дело выглядит очень многообещающим. Приходите первого июня. Будьте готовы». И вот он стоит. С девятого утра до полудня – все эти формальности, речи, выступления чиновников, которые говорят о великом будущем Академии и о том, что каждый, кто получает звезду, заслужил её своим трудом. Кавех слушает краем уха, потому что всё его нутро сжато в тугой узел. Он прокручивает в голове свои заслуги, как молитву. Восемь завершённых проектов. Два из них – с грифом «прорыв года». Шесть благодарностей от глав факультетов. Один патент на методику ускоренной каталогизации. И это – только за последние полгода, пока он метался между работой и домашними скандалами с этим напыщенным индюком. Его вызывают где-то в начале четвёртого. – Кавех, архитектурный факультет, – объявляет секретарь. Кавех выходит вперёд. Зал за спиной шумит где-то далеко. На подиуме стоят трое из комиссии – женщины и мужчина с лицом, которому уже всё равно. В руках у женщины – коробочка. Тёмно-синяя, с золотой эмблемой Академии. У Кавеха сердце колотится где-то в горле. – Поздравляем, вы проделали большую работу. Кавех хочет ответить что-то вежливое, но язык прилипает к нёбу. Он протягивает руку за коробочкой. – Однако, – говорит мужчина. Кавех задерживает дыхание. – После финального рассмотрения вашего дела комиссия приняла решение: присвоение пятой звезды откладывается. Кавех не понимает. Он моргает. Слышит, как за спиной кто-то шепчется, как вздыхает секретарь. – Что? – еле выдавливает он. – В вашем деле обнаружены некоторые несоответствия, – перебивает женщина, уже не улыбаясь. – А именно: недостаточная командная работа и излишняя самонадеянность. Вы хорошо работаете сами, господин Кавех, но звёздный уровень требует иного подхода. Умения делегировать, доверять коллегам, не брать всё на себя. Кавех стоит как вкопанный. Излишняя самонадеянность. Это формулировка из каких-то старых протоколов, которая обычно приклеивается к тем, кто кому-то перешёл дорогу. Он перебирает в голове список своих недоброжелателей – их много, потому что Кавех не умеет молчать, когда видит идиотизм, а идиотизма в Академии хватает. И до него доходит. Вчера он публично нахамил одному из членов комиссии. Не зная, что тот в комиссии. Это был мелкий спор о методах реставрации, но Кавех, как обычно, завёлся с пол-оборота, потому что день был дерьмовый, а Аль-Хайтам уже достал до печёнок. Он сказал: «Ваши методы устарели лет на пятьдесят, вы бы ещё лопатой предложили копать». Человек тогда усмехнулся и отошёл. А теперь – вот оно. Кавех сжимает челюсти так, что зубы скрипят. Женщина протягивает ему не коробочку со звездой, а конверт. В конверте – официальный отказ с формулировкой. Похвальные отзывы, рекомендации на следующий год, благодарность за участие. – Мы уверены, что в следующем году… – Пошли вы, – тихо говорит Кавех. Разворачивается и уходит. Спина чувствует взгляды. За спиной – шёпот, смешки, может быть, сочувствие, но ему уже плевать. Он вылетает с площади, не глядя по сторонам, не замечая, как конверт мнётся в кулаке. Он сворачивает в какой-то переулок, потом в другой. Находит зачуханный сквер с одной скамейкой и кривой липой. Садится. Смотрит на конверт. Рвёт его пополам. Потом ещё пополам. Потом мелко кромсает пальцами, пока обрывки не летят по ветру. Сидит на скамейке час. Два. Солнце сползает к крышам, и воздух становится холоднее. В горле – ком размером с кулак. Глаза сухие, потому что он не позволит себе плакать из-за этих бюрократических крыс. Но где-то внутри, там, куда никто не заглядывает, что-то трещит по швам. Он так старался. Он так хотел доказать. И всё прахом. Вечереет. Кавех не двигается с места, потому что домой – к этому надменному ублюдку, который наверняка уже всё знает и заготовил речь на три минуты о том, как он был прав – сил нет. Он скорее сдохнет здесь, на этой скамейке, скормит себя комарам. Он не замечает, как тень падает на его колени. – Ну и видок. Кавех дёргается, запоздало понимая, что это голос, от которого хочется сворачивать чужую шею. Аль-Хайтам стоит перед ним в своей обычной позе «я выше всего этого дерьма». В руках – лёгкая куртка, будто он собрался на прогулку, а не вытаскивать Кавеха из его личного ада. – Отвали, – голос садится на середине слова. Кавех ненавидит себя за то, что звучит так, будто он вот-вот сломается. – Вставай, пошли домой. – Я сказал отвали. Аль-Хайтам вздыхает с той степенью раздражения, которая может довести до убийства за секунду. А потом просто хватает Кавеха за шкирку. Реально – за воротник рубашки, и вздёргивает на ноги. – Ты охренел? – Кавех лягается, пытается ударить, но руки трясутся – то ли от холода, то ли от этой дурацкой несправедливости, которая разъедает изнутри. – Отпусти, слышишь? Я не пойду! – Будешь брыкаться понесу на плече. Кавех решается на попытку вырваться, но силы не те. Его тащат через весь квартал, как нашкодившего кота, мимо любопытных взглядов прохожих, мимо витрин, в которых отражается его собственное жалкое отражение. Дома дверь за ними захлопывается с таким грохотом, что с полки падает книга. – Какого хера ты творишь? – выдыхает Кавех, отступая на шаг, спотыкаясь о коврик и вжимаясь спиной в стену. – Я тебе не игрушка, чтобы... – Замолчи. – Не смей мне затыкать рот! Ты не понимаешь, что... – голос срывается на хрип, и на глаза вдруг начинают наворачиваться слёзы, которые он сдерживал весь день. – Мне должны были дать, слышишь? Я работал, я ночей не спал, я... Аль-Хайтам делает шаг. Ещё один. Зажимает его в углу так, что не выскользнуть. Кавех уже заносит кулак для удара – машинально, потому что это единственный язык, который они оба понимают, когда слова становятся бесполезны. Но Аль-Хайтам не уворачивается. Ловит запястье на подлёте, перехватывает вторую руку и впечатывает их в стену по обе стороны от головы Кавеха. – Я сказал, – выдыхает ему прямо в губы, слишком близко, слишком громко, – замолчи. Целует. Губы горячие, требовательные, выбивающие из лёгких остатки воздуха. Кавех сначала рычит в этот поцелуй, пытается укусить, отвернуться, но Аль-Хайтам сжимает его пальцы в своих, переплетает – и от этого внезапного жеста в груди что-то рассыпается на мелкие осколки. Он выдыхается. Перестаёт бороться. Отвечает. С каким-то отчаянным, злым, голодным откликом, как будто этот дурацкий день можно переписать заново одним движением чужих губ. Кусается в ответ, тянет за нижнюю губу, слышит тихий, почти удивлённый, выдох напротив, и от этого внизу живота предательски тянет. Поцелуй становится глубже и грязнее. Язык скользит по языку, и Кавех забывает, где он, кто они, почему полдня назад хотел сдохнуть на скамейке. Аль-Хайтам вжимает бедро между его ног. Случайно? Нарочно? с ним никогда не разберёшь и Кавех издаёт звук, который ни за что не воспроизведёт вслух, даже под дулом пистолета. И его тут же отпускают. Он стоит, тяжело дыша, с покусаными губами и смотрит на Аль-Хайтама, у которого в глазах плещется что-то слишком тёмное, слишком близкое к торжеству. И до Кавеха доходит. Он только что целовал своего самого заклятого врага. По собственной воле. А потом он делает единственное, что приходит в голову – разворачивается и почти бегом сваливает в свою комнату, хлопая дверью так, что с петель съезжает плакат. Спиной прижимается к закрытой двери, сползает на пол, закрывает лицо руками. Уши горят. В животе всё ещё неприятное тянущее ощущение. Он сидит в своей комнате до тех пор, пока дыхание не выравнивается.