NE VERITAS

Суббота началась с того, что Кир всё-таки вытащил её кататься. Он стоял на пороге её квартиры со скейтом под мышкой и решительным выражением лица — тем самым, которое означало, что спорить бесполезно. Николь знала это выражение с детства. Когда Кир так смотрел, он был способен стоять под дверью час, два, три — пока не добьётся своего. — Давай, — сказал он. — Ты обещала «как-нибудь». Сегодня — как раз «как-нибудь». Погода нормальная, дождя нет. Поехали. — У меня смена, — напомнила Николь. — В кофейне. С утра. — Отпросись. — Не могу. Управляющая меня убьёт. — Не убьёт, — Кир махнул рукой. — Скажи, что семейные обстоятельства. Ты же не прогуливаешь постоянно. Один раз можно. Тебе нужен выходной. Ты вся извелась за эту неделю. Я же вижу. Николь колебалась. С одной стороны, он был прав — она действительно извелась. Бесконечные смены, бесконечные мысли, бесконечное ожидание того, что Лайм снова появится, вымотали её до предела. С другой — врать управляющей не хотелось. Но Кир смотрел на неё так настойчиво, что она сдалась. — Ладно, — сказала она, доставая телефон. — Дай мне пять минут. Она позвонила в кофейню и, набравшись смелости, соврала про семейные обстоятельства. Голос у неё был уставшим и немного виноватым, но это даже помогало — управляющая, выслушав её, вздохнула и сказала: «Ладно, найду замену. Но в понедельник — как штык». Николь пообещала и повесила трубку. Кир одобрительно кивнул. — Вот видишь, — сказал он. — Всего-то и делов. А теперь поехали. Через полчаса они уже ехали в автобусе на другой конец города. За окном проплывали серые многоэтажки, голые деревья, мокрые от вчерашнего дождя тротуары. Николь смотрела на этот пейзаж и думала о том, что за последние пять дней она почти не высыпалась. Мысли о Лайме не давали покоя. Она вспоминала его лицо, его голос, его пальцы на своём запястье — и каждый раз внутри что-то сжималось. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. — Ты опять молчишь, — заметил Кир. — О чём думаешь? — О всяком, — она пожала плечами. — О нём? Николь повернула голову и посмотрела на Кира. Он не смотрел на неё — глядел в окно, делая вид, что вопрос был случайным. Но она знала: Кир никогда не задавал случайных вопросов. — С чего ты взял? — Ты стала другая после той истории с байком, — сказал он. — Раньше ты была злая, но хотя бы понятная. А теперь... теперь ты как будто ждёшь чего-то. И боишься одновременно. Николь не ответила. Она не знала, что сказать. Кир был прав — она ждала. И боялась. Но признаваться в этом вслух не хотелось. --- Площадка за старым заводом встретила их шумом и многолюдьем. В субботу здесь было не протолкнуться. Несколько парней катались по рампе, двое отрабатывали олли на ровной поверхности, а на краю сидела та самая компания девчонок, которую Николь уже видела раньше. Их было трое: высокая брюнетка с короткой стрижкой — явно лидер, — её подруга с длинным хвостом и третья, в ярко-розовой толстовке, которая, кажется, вообще не каталась, а просто сидела и комментировала происходящее. Николь почувствовала, как внутри поднимается напряжение. Она не боялась их — просто не хотела проблем. Но когда она встретилась взглядом с брюнеткой, та посмотрела на неё с таким откровенным вызовом, что Николь поняла: проблемы будут. Рано или поздно. — Давай просто покатаемся, — сказал Кир, заметив её взгляд. — Не обращай внимания. Они начали кататься. Кир сразу полез на рампу, а Николь осталась внизу, разогреваясь. Она сделала пару кругов, привыкая к чужой площадке. Бетон здесь был более грубым, чем на их старой, и колёса скользили иначе. Но постепенно она вошла в ритм. Через полчаса она уже забыла о девчонках на краю. Просто каталась — делала простые трюки, отрабатывала кикфлип, который никак не получался в последнее время. Ветер в лицо, доска под ногами, скорость — это было именно то, чего ей не хватало. Она даже поймала себя на том, что улыбается. А потом случилась стычка. Николь заходила на трамплин, разгоняясь по дуге. Она уже рассчитала траекторию, присела, готовясь к прыжку, когда из бокового проезда неожиданно вылетела та самая брюнетка. Она появилась из мёртвой зоны — оттуда, где обзор перекрывала старая бетонная опора. Николь не могла её видеть. Они не столкнулись в лоб — Николь успела уйти в сторону, резко дёрнув доску, — но задела её плечом. Брюнетка, не ожидавшая манёвра, потеряла равновесие и рухнула на бетон. Не сильно — просто поскользнулась и проехалась на боку. Но когда она поднялась, в её глазах уже горела ярость — настоящая, неприкрытая, та, что закипает не за секунду, а копится долго и вот наконец находит выход. — Ты совсем ослепла?! — крикнула она, и её голос разнёсся по всей площадке, отражаясь от бетонных стен. Несколько человек обернулись. Кто-то остановился. Кто-то подъехал ближе, чтобы посмотреть, что происходит. — Ты! Мелкая! Я к тебе обращаюсь! Николь спрыгнула со скейта и остановилась. Сердце колотилось — не от страха, а от выброса адреналина, который ещё не успел схлынуть. Она огляделась. Вокруг них уже начал собираться народ — те самые парни, что катались на рампе, остановились и смотрели. Девушка с длинным хвостом и та, в розовой толстовке, подошли ближе и встали за спиной брюнетки. Николь чувствовала их взгляды — оценивающие, любопытные, враждебные. Она была здесь чужой, и все это знали. — Я тебя не видела, — сказала Николь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты вылетела из мёртвой зоны. Там не видно. — Я вылетела?! — брюнетка шагнула к ней, и теперь они стояли лицом к лицу. Она была выше Николь на полголовы и смотрела сверху вниз с выражением откровенного презрения. — Ты мне специально плечо подставила! Я же видела, как ты на меня смотрела до этого! Решила доказать, что ты тут главная, да? Думаешь, если приехала сюда со своим дружком, то теперь всё можно? Ты здесь никто, поняла? Никто! Вали в свой район, целее будешь! Здесь тебе не рады. — Я катаюсь там, где хочу, — спокойно ответила Николь. — Площадка общая. Правила для всех одни. Если ты не умеешь смотреть по сторонам — это не моя проблема. На секунду повисла тишина. Николь видела, как у брюнетки дёрнулся уголок рта — то ли усмешка, то ли гримаса. А потом она вдруг подалась вперёд и толкнула Николь обеими руками в плечи. Сильно. Неожиданно. Так, что Николь отшатнулась на пару шагов, едва не упав. — Эй! — Кир дёрнулся вперёд, но Николь выставила руку, останавливая его. В толпе кто-то присвистнул. Парень в кепке, стоявший у края рампы, хмыкнул и сказал что-то своему другу — негромко, но Николь услышала смешок. Брюнетка стояла напротив, уперев руки в бока, и смотрела на Николь с торжеством. — Поняла теперь? — сказала она. — Это не твоя площадка. И не твой район. Ты здесь чужая. И если ещё раз попадёшься мне на пути — будет хуже. Гораздо хуже. Николь выпрямилась. Она перевела взгляд с брюнетки на её подруг, потом на парней, что стояли вокруг. Кто-то смотрел с интересом, кто-то — с насмешкой, кто-то — с откровенным сочувствием. Но никто не вмешался. Никто не сказал ни слова. Площадка была чужой, и все это знали. — Запомнила? — повторила брюнетка громче, обращаясь уже не столько к Николь, сколько к собравшимся. — Ещё раз попадётся мне на глаза — пожалеет, что вообще сюда приехала. Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь. Её подруги — следом. Толпа ещё пару секунд постояла, переглядываясь, а потом тоже начала рассасываться. Парни вернулись к рампе, девушка с длинным хвостом бросила на Николь последний презрительный взгляд и отвернулась. Площадка снова наполнилась гулом колёс и голосами, но Николь всё ещё стояла на том же месте. Кир подошёл ближе. Он ничего не говорил — просто встал рядом, почти касаясь её плечом. Он знал: когда Николь в таком состоянии, слова не нужны. Ей нужно просто, чтобы кто-то был рядом. Чтобы не одной. — Пойдём, — сказал он наконец. — На сегодня хватит. Николь не стала спорить. Она подобрала скейт, закинула его под мышку и пошла к выходу. Кир шагал рядом, молча, заслоняя её от любопытных взглядов. Он не сказал ни слова, пока они не отошли на достаточное расстояние, и только когда площадка скрылась за поворотом, нарушил тишину. — Это было дерьмово, — сказал он. — Ты как вообще? — Нормально, — ответила Николь. — Просто... бесит. Она толкнула меня, а я ничего не сделала. Стояла как дура. — Ты не стояла как дура, — Кир покачал головой. — Ты не ответила — и это было правильно. Если бы ты её ударила, они бы накинулись всей толпой. Ты же видела, сколько их там. А ты одна. Ну, почти одна. Я, конечно, тоже там был, но драться я не умею. Только если словесно. Николь невольно усмехнулась. — Словесно ты бы их добил. — Вот именно, — Кир улыбнулся, но тут же снова стал серьёзным. — Слушай, может, ну её, эту площадку? Поищем другое место. Я Дэна попрошу, он много где катался, может, знает что-то. — Нет, — Николь покачала головой. — Я не буду прятаться. Это просто кучка идиоток, которые думают, что им всё можно. Если я сейчас уйду — они победят. А я не хочу, чтобы они победили. Кир посмотрел на неё долгим взглядом. — Знаешь, что я в тебе всегда уважал? — сказал он. — Ты не сдаёшься. Никогда. Даже когда все против тебя. — Это не смелость, — Николь пожала плечами. — Это упрямство. — Одно и то же. Они дошли до автобусной остановки. Николь молчала, прокручивая в голове случившееся. Кир не лез с вопросами — он знал, что ей нужно время. Когда подошёл автобус, они зашли внутрь и сели у окна. Всю дорогу Николь смотрела на проплывающие за стеклом серые улицы и не говорила ни слова. Кир тоже молчал. Только когда автобус остановился у её остановки, он сказал: — Если что — звони. В любое время. — Позвоню, — пообещала она. ---------------- Дома было тихо. Тётя спала перед телевизором, и Николь удалось проскользнуть в свою комнату незамеченной. Она скинула толстовку, легла на кровать и достала телефон. Саша была онлайн. Николь открыла их переписку и пролистала вверх — за эти несколько дней они написали друг другу столько сообщений, что их диалог растянулся на несколько экранов. Саша спрашивала про скейт, про граффити, про то, как Николь проводит дни. Николь отвечала — сначала коротко, потом всё более развёрнуто. Она сама не заметила, как начала рассказывать о себе. Не всё, конечно. Но достаточно, чтобы Саша чувствовала: ей доверяют. «Как прошёл день?» — написала Саша. Николь задумалась. Рассказывать про стычку не хотелось — это было слишком. Саша бы расстроилась, начала переживать. А Николь не хотела её грузить. «Нормально, — написала она. — Каталась с другом. Упала пару раз, но это обычное дело». «Ты часто падаешь?» «Постоянно. Это часть процесса. Если не падаешь — значит, не растёшь». «Красиво сказано. Я бы хотела так же. Не бояться. Я всю жизнь боюсь — упасть, ошибиться, сделать что-то не так» «Я тоже боюсь, — написала Николь и, поколебавшись, отправила. — Просто не показываю». Саша ответила не сразу. На экране несколько секунд висело «печатает...», потом исчезло, потом снова появилось. «Может, встретимся завтра? — спросила она. — Покажешь мне, как рисуют граффити? Я хочу попробовать что-то новое. Что-то, что не по правилам. Как ты». Николь улыбнулась. «Как ты». Саша смотрела на неё и видела кого-то, кем Николь себя не считала. Но, может, именно это и было важно. «Давай, — написала она. — Завтра вечером. Заброшенная котельная за парком. Я покажу тебе место». «Отлично! Я никогда не была в таких местах. Это будет что-то новое». «Новое — это хорошо. Новое — это то, что делает нас живыми». «Ты правда так думаешь?» «Иногда. Когда день не совсем дерьмовый». «А сегодня какой?» Николь помолчала, прежде чем ответить. День был дерьмовым. Но рассказывать об этом Саше не хотелось. «Обычный, — написала она. — Но завтра будет лучше». «У меня тоже. Потому что завтра увидимся. Я захвачу зонт». Николь прочитала сообщение и не ответила. Вместо этого она просто отложила телефон и уставилась в потолок. Завтра будет лучше. Должно быть лучше. --------------------------- В воскресенье вечером Саша забыла зонт. Она прибежала к парку запыхавшаяся, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы. Светлые волосы растрепались и выбились из-под шапки. Голубые глаза сияли. И она была в юбке. — Ты в юбке? — Николь подняла бровь, оглядывая её. — На заброшку? Саша виновато улыбнулась — той самой улыбкой, которая означала, что она всё понимает, но ничего не может с собой поделать. — Я не подумала! Просто собиралась второпях, и это первое, что попалось под руку. А что, нельзя? — Можно, — Николь усмехнулась. — Просто не очень удобно будет лазать через окна. И холодно. Но это твои проблемы. — Я справлюсь, — Саша улыбнулась. — Ты же рядом. Если что — поймаешь. — Поймаю, — пообещала Николь. — А зонт? — Забыла, — Саша вздохнула. — Как всегда. Вечно я всё забываю. — Ничего страшного, — сказала Николь. — Пошли, а то стемнеет. И они направились через парк к заброшенной котельной. ------------------------ Котельная встретила их тишиной и запахом сырости. Старое кирпичное здание, заросшее плющом, с выбитыми окнами и ржавой трубой, уходящей в серое небо. Внутри было темно — только свет уличных фонарей пробивался сквозь разбитые окна, бросая на кирпичные стены длинные, дрожащие тени. Пахло угольной пылью, дождём и временем — тем самым запахом, который бывает только в местах, давно забытых людьми. — Тут так... атмосферно, — прошептала Саша, оглядываясь. — Как в фильме. — Я здесь часто рисую, — сказала Николь, доставая баллончики из рюкзака. — Никто не ходит, никто не видит. Идеальное место. Держи. Она протянула Саше баллончик с чёрной краской. — Что мне делать? — Для начала — просто попробуй провести линию. Держи руку на расстоянии, не прижимайся к стене. И не бойся испортить. Здесь всё равно никто не увидит. Это как кататься на скейте: если не падаешь — значит, не пробуешь новое. Саша взяла баллончик. Её пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. Она глубоко вздохнула и нажала на кнопку. Чёрная линия вышла кривой, краска потекла вниз, и Саша отскочила, смеясь. — Это ужасно! — Нормально для первого раза, — Николь усмехнулась. — Давай ещё. Только руку держи ровнее. Они рисовали больше часа. Саша старалась, выводила какие-то цветы, линии, узоры. У неё почти ничего не получалось — краска текла, линии расползались, цвета смешивались не так, как она хотела, — но она не расстраивалась. Наоборот — смеялась, пробовала снова, стирала неудачные линии рукавом и начинала заново. Её свитер давно уже был испачкан краской, а на щеке красовалось чёрное пятно — она машинально коснулась лица испачканной рукой. Но ей было всё равно. Впервые за долгое время она делала что-то, чего не планировала. Что-то, что было не по правилам. Николь работала над своим панно на дальней стене — городской пейзаж с мостом и фонарями. Она работала сосредоточенно, почти не разговаривая, и краска ложилась ровно, послушно, как продолжение её руки. Но иногда она бросала взгляд на Сашу — на то, как та смеётся, как хмурится, когда линия опять выходит кривой, как закусывает губу от усердия, — и чувствовала странное тепло. Она не привыкла к тому, чтобы кто-то был рядом. Но Саша была. И это было... хорошо. А потом Саша упала. Это вышло неожиданно — она просто шла вдоль стены, разглядывая рисунок Николь, и вдруг запнулась о кусок арматуры, торчащий из бетонного пола. Старый, ржавый прут, которого она не заметила в полумраке. Саша вскрикнула, взмахнула руками и рухнула вперёд, приземлившись на оба колена. Раздался глухой стук, баллончик, который она держала в руке, покатился в угол. Николь тут же оказалась рядом. — Эй! Ты как?! Саша не отвечала. Она сидела на холодном бетоне, глядя на свои колени — кожа была содрана, проступала кровь, — и на её лице застыло странное выражение. Николь ожидала слёз. Ожидала жалоб. Но Саша вдруг подняла голову — и улыбнулась. Широко, искренне, почти восторженно. — Я упала, — сказала она. — По-настоящему. Как ты. — Ты разбила колени, — Николь присела рядом. — Больно же. — Больно, — согласилась Саша и вдруг засмеялась — тихо, но с таким искренним счастьем, будто только что не рухнула на бетон, а выиграла приз. — Но знаешь... я впервые в жизни упала по-настоящему. Не на ровном месте, не на ковре, не в школе на физкультуре. А здесь. На заброшке. Где пахнет сыростью и краской. И я... я не боюсь. Понимаешь? Мне не страшно. Мне весело. Николь смотрела на неё и не знала, что ответить. Она видела, как у Саши дрожат пальцы — то ли от боли, то ли от переизбытка эмоций. На глазах блестели слёзы, но это были не слёзы обиды. Это было что-то другое. Что-то, что Николь понимала без слов. — Ты странная, — сказала она наконец. — Дай сюда колени. У меня есть пластырь. Николь помогла ей подняться. Саша, всё ещё улыбаясь, оперлась на её плечо и доковыляла до старого бетонного блока, который когда-то служил опорой для какого-то оборудования. Она села, вытянула ноги и принялась разглядывать свои колени с таким видом, будто это были не ссадины, а боевые награды. — Дай сюда, — Николь достала из рюкзака пластырь и влажные салфетки. — Будет щипать. — Ничего, — Саша всё ещё улыбалась. — Я теперь почти как ты. С синяками и ссадинами. — До меня тебе ещё далеко, — Николь усмехнулась и принялась обрабатывать ей колени. Саша пару раз шипела сквозь зубы, но продолжала улыбаться. — У меня их больше. — Значит, мне нужно чаще падать. — Только не специально. — Нет, — Саша покачала головой. — Я не специально. Я просто хочу... чувствовать. По-настоящему. Как сегодня. Как будто я живая. Николь заклеила последнюю ссадину и выпрямилась. — Ты и так живая, — сказала она. — Просто раньше ты этого не замечала. Саша посмотрела на неё долгим взглядом, и в голубых глазах блеснуло что-то тёплое. — Наверное, ты права, — сказала она. — Спасибо тебе. За сегодня. За всё. Николь ничего не ответила — просто кивнула и начала собирать баллончики, рассыпанные по полу. Саша ещё немного посидела на бетонном блоке, разглядывая свои заклеенные колени, потом осторожно спрыгнула и помогла Николь собрать вещи. — Уже темно, — заметила она, выглянув в разбитое окно. — Мы тут дольше, чем я думала. — За временем на заброшке не следишь, — сказала Николь. — Здесь его нет. — Здесь вообще ничего нет, кроме нас и стен. — Иногда этого достаточно. Они выбрались через то же окно, через которое залезали. Николь вылезла первой, подала Саше руку. Та спрыгнула, чуть поморщившись — колени всё ещё болели, — но тут же выпрямилась и вдохнула холодный осенний воздух. — Пойдём, — сказала Николь. — Я провожу тебя до дома. — Давай только через парк, — предложила Саша. — Там красиво, когда фонари горят. Они пошли через парк. Саша немного прихрамывала, но продолжала болтать — о своих эскизах, о школе, о том, как ей понравилось рисовать на стенах, о том, что она хочет попробовать ещё. Николь слушала и иногда вставляла короткие реплики. Ей было хорошо. Спокойно. Как будто этот вечер — со всеми его глупостями, с разбитыми коленями и кривыми цветами на кирпичной стене, — был именно тем, чего она ждала сама того не зная. Они дошли до скамейки у старого фонтана — той самой, где Николь иногда сидела одна, когда хотела побыть в тишине. Сейчас фонтан не работал, чаша была пустой, а вокруг росли голые кусты. — Давай посидим немного? — попросила Саша. — Такой вечер хороший. Не хочется домой. Николь кивнула, и они сели на скамейку. Было уже поздно — фонари горели вдоль аллеи, отбрасывая на асфальт длинные тени. В парке было тихо, только ветер гулял между деревьями да где-то вдалеке шумели машины. Саша откинулась на спинку скамейки и посмотрела на небо. — Знаешь, — сказала она, — я давно так не проводила время. Свободно. Как будто можно всё. — Можно, — отозвалась Николь. — Просто нужно перестать бояться. — Ты меня научила. Сегодня. Спасибо тебе. Николь не ответила. Она смотрела на фонари, на голые ветки деревьев, на тени, которые дрожали на асфальте. Ей было хорошо. Тихо. Спокойно. Они не услышали шагов за спиной. Не заметили высокого силуэта, который появился из темноты и остановился позади скамейки. Просто в какой-то момент воздух вокруг стал холоднее — а потом раздался голос. Низкий, резкий, с металлическим отзвуком. — Саша. Голос прозвучал так внезапно, что Саша вздрогнула всем телом, а Николь почувствовала, как сердце пропустило удар. Этот голос она узнала бы из тысячи — низкий, резкий, с металлическим отзвуком. Он проникал под кожу, как холод, как ветер, как что-то, от чего невозможно спрятаться. Они обе обернулись. Лайм стоял в двух шагах позади скамейки. Светлые волосы растрепаны — видимо, он ехал на байке без шлема, что было на него совсем не похоже. Кожаная куртка расстёгнута, дыхание тяжёлое, словно он бежал через весь парк. Но страшнее всего были его глаза — ледяные, светлые, они горели такой смесью чувств, что Николь на мгновение забыла, как дышать. Ярость. Облегчение. Страх. Настоящий, животный, липкий страх, который он даже не пытался скрыть. Он смотрел на Сашу. Только на неё. А потом — медленно, не произнося ни слова, — обошёл скамейку и встал прямо перед ними. Заслонил собой свет фонаря, отбросил длинную тень на асфальт. Теперь он стоял лицом к ним — высокий, напряжённый, как натянутая тетива. Его взгляд скользнул по разбитым коленям Саши, по испачканным краской рукам, по её побледневшему лицу. — Ты не брала трубку, — выдохнул он, и голос его дрогнул. Не от злости — от пережитого ужаса, который всё ещё не отпустил. — Я звонил тебе. Десять раз. Пятнадцать. Я не считал. Я просто набирал и набирал, а ты не отвечала. Ты никогда не опаздываешь. Никогда. Ты всегда берёшь трубку. А сегодня — тишина. Понимаешь, что я себе напридумывал за эти два часа? — Я... — Саша растерянно полезла в сумку, вытащила телефон, нажала на кнопку. Экран остался чёрным. Она смотрела на него, не веря своим глазам, а потом подняла на брата виноватый, полный раскаяния взгляд. — Он разрядился. Я даже не заметила. Прости меня. Пожалуйста. Я не хотела, чтобы ты волновался. — Не хотела, — повторил он, и в этом слове было столько горечи, что Саша вздрогнула. — Ты не хотела. А я ждал тебя дома. Час. Два. Ты не приходила. Я звонил — тишина. Я не знал, где ты. Жива ли ты. Что с тобой. Ты никогда так не делаешь. Никогда. Я уже решил, что что-то случилось. Объездил весь район. Все места, где ты могла быть. Я... Он осёкся. Потому что его взгляд наконец переместился. На Николь. Она сидела на скамейке, не двигаясь. Не пыталась спрятаться, не пыталась оправдаться, не пыталась сбежать. Просто смотрела на него снизу вверх. Её сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. Она знала: если показать страх — он это почувствует. И тогда будет хуже. Их взгляды встретились. Ледяные глаза — в серые. Вспышка. Молния. Удар. Саша что-то говорила — кажется, пыталась объяснить, что Николь не виновата, что это она сама попросила, — но её голос звучал где-то далеко, как сквозь толщу воды. Лайм не слышал её. Он смотрел только на Николь. И в его глазах ярость боролась с чем-то ещё. С чем-то, чего Николь не могла понять. С узнаванием. С неверием. С чем-то очень похожим на боль. — Ты, — сказал он. Это было даже не слово — выдох. Короткий, резкий, как удар. В нём было всё: и «опять», и «почему», и «как ты здесь оказалась». Всё то, что он никогда не сказал бы вслух, но что сейчас, в свете парковых фонарей, вдруг проступило на его лице — резком, остром, бледном от пережитого страха. Николь не отвела взгляда. Не встала. Не сказала ни слова. Она просто смотрела на него — и ждала.