NE VERITAS

Четверг начался с того, что Николь открыла глаза и поняла: она выздоровела. Не «почти». Не «ещё денёк». А по-настоящему. Тело снова слушалось, дышалось легко, и свет из окна лежал на полу жёлтой полосой. Она села, спустила ноги на пол. Одеяло соскользнуло с плеч, холодный воздух коснулся кожи — колко, но приятно, как после долгого сна в духоте. В квартире было тихо. Тётя ушла рано, даже не хлопнув дверью — после той ночи они не разговаривали, и это молчание висело в комнатах плотной завесой. Николь накинула толстовку и пошла на кухню. Заварила чай и встала у окна. Ночью шёл дождь, двор блестел мокрым асфальтом, лужи у подъезда подёрнулись тонким ледком. Женщина с собакой осторожно обходила скользкие места, а пёс тянул поводок и скользил лапами по ледяной корке. Мир за окном продолжался — и Николь чувствовала, как вместе с ним продолжается и она сама. Новую доску она собиралась купить ещё до каникул. План был простой: пережить оставшиеся школьные дни, доехать до скейт-шопа, выбрать. Вместо этого пришла температура, а с ней — пять дней, выпавших из жизни. Сегодня они закончились. Она допила чай, поднялась и уже в прихожей мельком глянула в зеркало. Из отражения на неё смотрела привычная Николь — взлохмаченная, бледная после болезни, со следом на скуле. Ссадина ещё не затянулась — тонкая красная полоска, а кожа вокруг покраснела и чуть припухла. Она провела по ней пальцем — не больно, но заметно. Будет заживать долго. Николь поправила шарф так, чтобы край закрывал ссадину, и вышла. В подъезде пахло сыростью и чужим табаком. Она сбежала по ступенькам, толкнула дверь и вышла на улицу. Холод обжёг щёки — колкий, с морозной сухостью. За дни болезни она успела забыть, какой он — настоящий ноябрьский холод. Деревья стояли голые, ветки чернели на сером небе. От вчерашнего дождя остался только блеск на асфальте, лужи, и запах мокрого камня. Николь глубоко вдохнула. Холодный воздух вымывал остатки духоты, слабости, всего, что копилось в ней, пока она лежала пластом. Она выдохнула — и пар растворился в сером свете. ---------- Автобус подошёл почти сразу. Она села у окна и стала смотреть, как за стеклом проплывают серые улицы, голые деревья, лужи, подёрнутые ледком. Ноябрь — сырой, промозглый, бесцветный. Она смотрела на город и ни о чём не думала — просто позволяла пейзажу сменяться за стеклом. На нужной остановке она вышла, поёжилась от ветра и огляделась. Скейт-шоп «Доска» — она знала его по рассказам Кира, но сама никогда не заходила. Витрина была заклеена старыми наклейками, а над входом висела деревянная вывеска с облупившейся краской. Выглядело всё это не очень презентабельно, но Николь знала: лучшие доски часто продаются именно в таких местах. Потому что главное — не витрина, а то, что внутри. Николь толкнула дверь и вошла. Внутри было тепло и сумрачно. После уличной сырости воздух показался почти сухим — пахло деревом, резиной, чем-то металлическим. Вдоль стен висели доски: длинные, короткие, широкие, узкие. Под потолком гудела старая лампа, и её свет отражался от стеклянной витрины с подшипниками и колёсами. За прилавком никого не было — только где-то в подсобке слышалось негромкое радио. Николь прошла вдоль ряда, разглядывая доски. Она не торопилась — наоборот, растягивала момент. Рука сама тянулась к шкуркам, проверяла изгиб, прикидывала баланс. Она так давно этого ждала, что теперь не хотела спешить. Она как раз взяла одну из досок — чуть шире старой, с чёрной шкуркой, — и вертела её в руках, когда сзади кто-то наклонился почти вплотную. Горячее дыхание коснулось уха. — Привет. Николь обернулась. Матвей стоял совсем близко — она даже не слышала, как он подошёл. Он улыбался краем губ, и в полумраке магазина его карие глаза смотрели на неё с каким-то странным, непривычным теплом. На секунду она растерялась — не от испуга, а от того, как тихо он появился. И как близко оказался. — Я тебя не заметила, — сказала она. — Я понял, — он чуть усмехнулся. — Ты была очень занята. Решил не мешать. Но потом понял, что могу простоять тут весь день. — И поэтому подкрался? — Не подкрался. Просто подошёл. Это другое. Николь хотела сказать что-то ещё, но он уже перевёл взгляд на доску в её руках и чуть склонил голову, разглядывая её. — Хорошая, — сказал он безо всякого перехода. — Чёрная шкурка, нормальный изгиб. Ты уже пять минут её держишь, кстати. Я засёк. — Ты за мной следил? — Наблюдал, — поправил он. — Это тоже другое. Николь фыркнула, но доску не отложила. Матвей шагнул ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы она снова почувствовала исходящий от него холод. Он ещё не согрелся с улицы, и от куртки пахло мокрым асфальтом и чем-то неуловимо свежим. — Серьёзно, — сказал он уже без улыбки. — Для твоего стиля — то, что надо. Устойчивая, но манёвренная. Ты же любишь агрессивно кататься. Я видел. — Ты видел меня один раз, — напомнила она. — Этого хватило. Он сказал это просто, без попытки произвести впечатление, и от этого прозвучало только убедительнее. Николь отвела глаза и провела пальцем по шкурке доски. Чёрная. Шершавая. Новая. — Ладно, — сказала она. — Беру. — Мучения закончились, — он театрально выдохнул. — Я уж думал, мы тут до вечера простоим. Из подсобки вышел продавец — парень с дредами и татуировкой на предплечье. Он лениво осмотрел зал, заметил их и с неохотой направился к кассе. Николь протянула ему доску и полезла в рюкзак за деньгами. Матвей стоял рядом, опираясь локтем о прилавок, и молча ждал, пока она расплатится. Он не пытался заполнить паузу — и это было неожиданно приятно. Как будто ему не нужно было всё время говорить, чтобы быть рядом. Когда она взяла доску под мышку, он вдруг сказал: — Ну что, поехали? — Куда? — Кататься. Обкатывать. — Прямо сейчас? — А чего тянуть? Доска новая, ты здоровая, погода норм. Ну, относительно норм. Пока дождь не пошёл. Николь посмотрела на него, потом на доску, потом за окно, где серое небо висело низко, но не проливалось. Она не планировала кататься сегодня. Но после пяти дней в постели, после тишины в квартире, после всего — ей вдруг остро захотелось на площадку. На воздух. На бетон. — Ладно, — сказала она. — Поехали. Только учти: я пять дней не каталась. Могу быть медленной. — Ты? Медленной? — он усмехнулся и направился к двери. — Не верю. Но если что — подожду. Он придержал дверь, пропуская её вперёд. С улицы пахнуло холодом и сыростью. Николь шагнула наружу, чувствуя, как новая доска приятно оттягивает руку, и улыбнулась — не кому-то, а себе. ----------- Площадка была пуста. Ни души — только бетон, рампа и прохладный ветер, который гулял между конструкциями, завывая в пустой чаше. Фонари уже горели и жёлтый свет заливал асфальт, делая его почти золотым. — Никого, — сказал он, оглядев пустую площадку. — Идеально. — А что, есть разница, есть кто-то или нет? — она бросила на него короткий взгляд, в котором мелькнуло любопытство. — Есть, — он хмыкнул. — Когда никого нет, мои падения выглядят менее позорными. — Я уже видела, как ты падаешь, — напомнила она. — Видела, — согласился он. — Но сегодня я планирую падать меньше. — Тогда ладно. Я не буду смотреть. — Смотри, — он выдержал её взгляд и ответил уже мягче, без привычной усмешки. — Только не комментируй. Они переглянулись — и в этом взгляде уже было что-то лёгкое, почти игривое. Николь оттолкнулась и поехала. Первые круги вышли осторожными. Она привыкала к доске — к её ширине, к тому, как колёса цепляют бетон, к новому балансу, который нужно было нащупать. Тело ещё помнило болезнь, но с каждым движением мышцы оживали. Ветер в лицо, скорость, этот знакомый гул колёс — и внутри что-то начинало петь. Тихо, почти неслышно, но она узнала эту мелодию. Так всегда было, когда она каталась. Они сделали ещё круг. Потом ещё. Ветер бил в лицо, и холод пробирался под куртку, но Николь не замечала. Она чувствовала только скорость. И его — рядом. Он то вырывался вперёд, то отставал, то ехал бок о бок, и каждый раз, когда их плечи почти соприкасались, в груди что-то вспыхивало — коротко, ярко, как искра. — Всё, — выдохнула она наконец, спрыгивая с доски. — Ещё круг — и я просто лягу тут. — Поддерживаю, — Матвей затормозил рядом и опустился прямо на бетон, вытянув ноги. — Давай. Ложись. Тут тепло. — Тут холодно. — Значит, надо согреться. Она села рядом, стянула перчатки и прижала ладони к разгорячённым щекам. Пальцы покалывало от холода, но внутри всё горело — от движения, от адреналина, от чего-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Матвей тем временем уже копался в рюкзаке. Она услышала звон стекла раньше, чем увидела бутылку. — Это что? — спросила она, хотя уже догадалась. — Вермут, — он вытащил бутылку на свет, и фонари заиграли на тёмном стекле. Бутылка была уже открыта, и жидкости в ней оставалось чуть больше половины. — Согреться. — Ты ходишь с вермутом в рюкзаке? — Только когда знаю, что вечер будет длинным. И холодным. — И откуда он у тебя? — У бати стащил, — он усмехнулся, но как-то не хвастливо, а скорее заговорщицки. — У него там целый бар. Он всё равно не считает. А я беру по чуть-чуть. Для таких вот вечеров. — То есть ты серийный вор. — Типа того, — он протянул ей бутылку. — Но я же делюсь. Это смягчающее обстоятельство. Она взяла вермут. Стекло было прохладным, но не ледяным — видимо, согрелось в рюкзаке. Она поднесла бутылку к губам и сделала глоток. Сладкий, терпкий, он прокатился по горлу и осел где-то в груди тёплым комком. Она зажмурилась на секунду — и выдохнула. — Неплохо, — сказала она, возвращая бутылку. — Другого не держим, — он отпил и поставил вермут между ними на бетон. Какое-то время они просто сидели, передавая бутылку друг другу. Без счёта. Просто пили в своём темпе. Николь — маленькими глотками, растягивая тепло. Матвей — больше, глубже, и с каждым разом в его глазах появлялось что-то новое. Какая-то мягкость. Как будто он снимал с себя невидимую броню. В какой-то момент она заметила, что он смотрит на неё. Не на бутылку. Не на рампу. На неё. — Что? — спросила она. — Ничего, — он не отвёл взгляда. — Просто подумал, что ты наконец-то расслабилась. — Я и не напрягалась. — Врёшь. Но я рад, что сейчас — нет. Она хотела возразить, но не стала. Потому что он был прав. Она и сама чувствовала, как внутри что-то отпустило — может, от вермута, может, от катания, может, от того, что они вдвоём на пустой площадке и никто не мешает. Она не стала это анализировать. Просто кивнула и снова взяла бутылку. Они ещё немного помолчали. Николь чувствовала, как алкоголь делает своё дело — мысли стали мягче, холод отступил, и внутри разлилось что-то похожее на уют. Матвей сидел чуть ближе, чем раньше. Или ей казалось? Его плечо почти касалось её. Она не отодвинулась. — Холодно всё-таки, — сказал он, растирая ладони. — Даже вермут не спасает. — Надо было больше брать. — В следующий раз возьму две бутылки. Одну для тебя, одну для меня. — Чтобы я тут с тобой лежала пьяная? — Ну почему сразу пьяная, — он усмехнулся. — Просто тёплая. И довольная. — Размечтался. — Ага. И не скрываю. Он сказал это так просто, что Николь на секунду растерялась. Никакой игры. Никакого подтекста. Просто сказал — и всё. И именно эта простота подкупала больше всего. Потому что она не привыкла к такому. К тому, что кто-то говорит то, что думает. Без масок. Без попыток казаться лучше или хуже. — Ладно, — сказал он вдруг, поднимаясь. — Есть ещё кое-что, что может нас согреть. — Что? — Трюк. Новый. Я его ещё никому не показывал. — Почему? — Потому что он ещё ни разу не получался. — Обнадёживает. — А ты как хотела? Искусство требует жертв. Вставай. Она поднялась, и он протянул ей руку. Она взялась — и его пальцы сомкнулись вокруг её ладони. Тёплые. Чуть шершавые. Он помог ей подняться и не отпустил сразу. Задержал на секунду дольше, чем нужно. Она заметила. И он заметил, что она заметила. — Смотри, — сказал он, отпуская её руку. — Это типа кикфлипа, но с разворотом на девяносто. Я видел, как один парень делал. Выглядит круто. — Ты пробовал? — Один раз. Почти получилось. — Что значит «почти»? — Ну... доска улетела в кусты. Я устоял. Но доска — нет. — Бедная доска. — Я её потом нашёл. Она меня простила. Он встал на скейт и оттолкнулся. Николь смотрела, как он разгоняется, — и в этот момент что-то в ней дрогнуло. Она вдруг поймала себя на мысли, что ей нравится за ним наблюдать. Не за трюком. За ним. За тем, как он двигается. За тем, как он, уже заметно нетрезвый, всё равно пытается сделать этот дурацкий трюк, который у него никогда не получался. Доска взлетела. Он попытался развернуться — и потерял равновесие. Скейт ушёл из-под ног, а сам он, сделав в воздухе какое-то немыслимое движение, рухнул на бетон. Николь даже не пыталась сдержать смех. — Я же говорил, — простонал он, лёжа на спине. — Искусство требует жертв. — Ты цел? — Цел. Но моё достоинство — нет. Она подошла ближе и протянула руку. Он ухватился за неё — и вместо того чтобы подняться, вдруг потянул её вниз. Не грубо. Скорее — приглашающе. Она не удержалась и рухнула рядом с ним на бетон. — Ты... — начала она, но он уже смеялся. — Прости. Не удержался. Тут правда тепло. Ну, относительно. — Тут холодно, — повторила она, но даже не попыталась встать. Они лежали на бетоне посреди пустой площадки. Над ними висело уже ночное небо — тёмное, низкое, затянутое тучами. Фонари горели по краям, и их свет разливался по асфальту золотыми лужами. — Смотри, — сказал он вдруг, указывая куда-то вверх. — Звезда. — Где? — Вон. Маленькая. Почти не видно. Она всмотрелась. Сначала — ничего. Только темнота и край тучи, подсвеченный городскими огнями. А потом — да. Крошечная точка. Слабая, едва различимая. — Может, это спутник, — сказала она. — Может. А может, звезда. Какая разница? Всё равно красиво. Они замолчали, и мир вокруг словно сузился до размеров этой пустой площадки: холод бетона, просачивающийся сквозь куртку, тепло Матвея совсем рядом, его дыхание — медленное, ровное, почти сонное. Николь подняла глаза к небу — тёмному, чужому, далёкому, — и нашла там единственную светлую точку. Звезда или спутник, какая разница. Сейчас, когда они лежали вдвоём на холодном бетоне под жёлтым светом фонарей, даже это бесконечно далёкое небо вдруг показалось ближе. Почти своим. — Хорошо, — сказала она тихо. Скорее самой себе. — Хорошо, — согласился он. — Даже падать с тобой приятно. — Ты меня уронил. — Я тебя пригласил. Она повернула голову. Он уже смотрел на неё. Их лица разделяло расстояние вытянутой руки. В его глазах плясали отблески фонарей, и она вдруг поймала себя на мысли, что не хочет отводить взгляд. И он не отводил. — Ты красивая, — сказал он. — Особенно сейчас. — Пьяная и на бетоне? — Настоящая. Она не нашла, что ответить. Просто лежала и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Не от вермута. От него. От этого момента. От того, что кто-то лежит рядом с ней на холодном бетоне и говорит то, что думает. Без страха. Без ожиданий. Он вдруг приподнялся на локте и посмотрел на неё — не как раньше, а внимательнее, словно что-то заметил. — А это откуда? — спросил он и, не дожидаясь ответа, потянулся к её лицу. Пальцы легко коснулись скулы, там, где краснела ссадина. — Упала, — коротко ответила она, но не отстранилась. — Упала, — медленно повторил он, проведя по полоске большим пальцем. Прикосновение было осторожным, едва ощутимым, но по телу Николь всё равно пробежала дрожь. — Больно? — Уже нет. Он кивнул, убрал руку, но взгляд ещё на секунду задержался на её лице. — Ладно, — сказала она наконец и села. — Давай подниматься. А то правда околеем. — Давай, — он сел следом и отряхнул куртку. — Но ты учти: я свой лимит падений на сегодня исчерпал. — Это ты так говоришь. — Это я так надеюсь. Они встали. Николь отряхнула джинсы и подобрала скейт. Голова ещё кружилась — не пьяно, а легко, приятно. Матвей закинул рюкзак на плечо и посмотрел на неё. — Ещё по кругу? — спросил он. — Нет, — она покачала головой. — Домой. Поздно уже. — Тогда провожу. Она не стала спорить. Просто кивнула, взяла скейт в руки, и они вместе вышли с площадки — молча, почти синхронно, как будто договорились без слов. --------------------------------- Парк встретил их тишиной. Голые ветки деревьев чернели на фоне ночного неба, фонари горели вдоль аллеи редкими жёлтыми пятнами, и свет их был мягким, почти сонным. Они шли медленно — не потому что торопиться было некуда, а потому что обоих слегка покачивало. Алкоголь сделал своё дело: мысли стали тягучими, движения — плавными, и холодный воздух уже не казался таким колючим. Николь несла скейт и смотрела под ноги — на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались фонари, на собственные кроссовки, которые ступали как-то невесомо. Матвей шёл рядом, чуть ближе, чем обычно, и иногда его плечо касалось её плеча. Она не отодвигалась. Ей было... хорошо. Странно. Непривычно. Но хорошо. — Давай присядем, — сказал он, когда они поравнялись со старой скамейкой под голым клёном. — Голова кружится. — У меня тоже. Они опустились на скамейку. Деревянные рейки были холодными и влажными, но Николь этого почти не заметила. Она откинулась на спинку и подняла лицо к небу. Туч стало меньше, и сквозь них пробивалось что-то смутное — не то луна, не то далёкий свет города. — Я не хочу домой, — сказала она. Слова вырвались сами, и она не стала их догонять. — Я тоже, — отозвался Матвей. — Там скучно. А тут... — он замолчал, подбирая слово. — А тут ты. Она повернула голову. Он уже смотрел на неё. Их лица разделяло расстояние вытянутой руки. Он ничего не говорил — просто смотрел. И в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. — Что? — спросила она тихо. — Ничего, — он не отвёл взгляда. — Просто смотрю. Ты очень красивая. Я, кажется, говорил. — Говорил. — Но ты не веришь. — Я не привыкла. — Привыкай. Он потянулся к ней. Медленно. Давая время отодвинуться. Его пальцы коснулись её щеки и замерли на секунду, словно спрашивая разрешения. Прикосновение было осторожным, как будто он трогал не раненую кожу, а что-то гораздо более хрупкое. Что-то, что могло рассыпаться от одного неверного движения. Николь не отодвинулась. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как сердце колотится где-то в горле, как всё внутри дрожит от напряжения — приятного и пугающего одновременно. Его пальцы скользнули по её скуле, обвели линию челюсти и замерли на подбородке, чуть приподнимая её лицо к своему. А потом он поцеловал её. Это вышло мягко, почти невесомо. Его губы были тёплыми и влажными, и от них пахло вермутом — сладко, с горьковатым послевкусием. Николь закрыла глаза. Мир вокруг исчез — не стало ни парка, ни холода, ни ноябрьского ветра. Осталось только это: его губы на её губах, его пальцы на её щеке, его дыхание, смешавшееся с её. Что-то внутри неё — то, что устало бороться, то, что хотело простого человеческого тепла, — потянулось к нему в ответ. Её губы шевельнулись, отвечая на поцелуй. Робко сначала. Потом — смелее. Она подалась вперёд, и её ладонь сама легла на его плечо, сжала край его куртки, притягивая ближе. Он ответил тем же. Его рука скользнула по её спине — нежно, но уверенно, — и прижала её чуть ближе. Не грубо. Просто чтобы быть ближе. Чтобы между ними не осталось расстояния. Это длилось несколько секунд. Может, чуть дольше. А потом она опомнилась. Что-то внутри щёлкнуло — и она мягко отстранилась. Не оттолкнула. Просто разорвала поцелуй, оставив между ними несколько сантиметров. Её ладонь всё ещё лежала на его плече, но теперь — не притягивая, а удерживая дистанцию. — Подожди, — выдохнула она. — Подожди, я... — Тш-ш, — он снова наклонился к ней. — Всё хорошо. Ты чего испугалась? Я же вижу — ты тоже хочешь. Ты ответила. Я чувствовал. — Нет, я просто... я не могу, правда. Он не слушал. Его пальцы скользнули по её скуле, по шее, запутались в волосах. Прикосновения были нежными, но настойчивыми. Он не делал ей больно — он просто не верил, что она говорит серьёзно. В его мире, в его опыте, девушка, которая только что отвечала на поцелуй, не могла вдруг сказать «нет». Это было неправильно. Это ломало его картину происходящего. И он, как любой человек, столкнувшийся с несостыковкой, выбрал верить своим ощущениям, а не её словам. — Ты просто замёрзла, — прошептал он, и его дыхание обожгло ей ухо. — И выпила. И устала. Я понимаю. Но я о тебе позабочусь, слышишь? Не бойся. — Я не боюсь, я... Матвей, перестань. Он снова поцеловал её. Теперь — глубже, настойчивее. Его ладонь легла на её затылок, не давая отстраниться. Николь упёрлась ладонями в его плечи — толкнуть, вырваться, — но мышцы не слушались. Алкоголь, холод, усталость — всё смешалось в одно вязкое, липкое чувство беспомощности. Она замычала ему в губы, мотая головой, но он только плотнее прижал её к себе. Его пальцы на затылке напряглись — не причиняя боли, но лишая возможности отвернуться. Внутри у неё всё кричало. Но наружу не выходило ни звука. Тело не слушалось. Руки не слушались. Голос не слушался. Она дёргалась — и увязала только сильнее, как муха в мёде. Чем больше сопротивление, тем глубже вязнешь. — Тише, — выдохнул он, оторвавшись от её губ. — Тише, всё нормально. Я здесь. Я с тобой. Его голос звучал так искренне, так заботливо, что на секунду она сама усомнилась. Может, она правда ломается? Может, это просто действие вермута? Может, ей нечего бояться? Он же не сделал ничего плохого. Он просто поцеловал её. Просто прикоснулся. Просто... Его рука скользнула под край её толстовки. Горячие пальцы коснулись холодной кожи спины, и Николь дёрнулась как от удара током. Это было слишком. Слишком интимно. Слишком неожиданно. Её тело отреагировало раньше, чем разум, — она рванулась назад, вжимаясь в спинку скамейки, но отступать было некуда. Он был везде. Его ладонь на спине. Его дыхание на шее. Его колено, прижимавшее её бедро. — Убери руки, — сказала она. Теперь громче. Твёрже. В голосе зазвенел металл. Но Матвей был уже далеко. Он не слышал металла. Он слышал только её дыхание — частое, сбитое, — и принимал его за страсть. Он чувствовал, как она дрожит, и думал, что это от холода. Он видел, как она отталкивает его, и был уверен, что это игра. В его картине мира всё складывалось идеально: она ответила на поцелуй, она не хотела домой, она сидела с ним рядом. Значит, она хотела того же, что и он. Всё остальное было просто... деталями. — Ну чего ты ломаешься? — спросил он с лёгкой обидой в голосе. — Я же тебе нравлюсь. Ты мне тоже. Мы не чужие. Мы весь вечер вместе. Ты сама сказала — не хочешь домой. Я думал, ты... — он осёкся, подбирая слово, — ...тоже этого хочешь. — Я хотела просто побыть с тобой. Но не так. — А как? — он искренне не понимал. — Как ещё? Мы нравимся друг другу. Это нормально. Это... естественно. Ты чего боишься? Я не сделаю тебе больно. Я не такой. Ты же знаешь. — Я знаю. Но я не хочу. Пожалуйста. Остановись. Слово «пожалуйста» ударилось о него и рассыпалось, не оставив следа. Он просто не воспринимал его. Не потому что был жестоким. А потому что в его вселенной это слово ничего не значило. Оно было частью ритуала — того самого, где девушка говорит «нет», но имеет в виду «да». Где сопротивление — это приглашение. Где нужно просто быть настойчивее, и она растает. — Ты просто не расслабилась, — сказал он. — Я понимаю. Ты напряжена. У тебя была тяжёлая неделя. Болезнь, ссоры... я не знаю, что там у тебя случилось, но я чувствую — ты как сжатая пружина. Давай я помогу. Просто доверься мне. Один раз. Ты же видишь — я не сделаю тебе ничего плохого. Он снова полез целоваться. Николь отвернула лицо, и его губы мазнули по щеке — там, где краснела ссадина. Он замер на секунду. Его пальцы потянулись к её лицу. — Бедная, — пробормотал он. — У тебя тут болит. Я помню. Я не хотел сделать больно. Он провёл по ссадине большим пальцем — почти нежно, как будто извиняясь. И эта нежность была страшнее напора. Потому что она показывала: он правда не понимает. Он правда думает, что всё идёт как надо. Что она просто капризничает. Что её «нет» — это временное помутнение, которое можно растопить лаской. Его ладонь снова скользнула под толстовку — теперь выше, к лопаткам. Николь почувствовала, как холодный воздух касается оголённой спины, и её захлестнула волна паники — чистой, животной, не поддающейся контролю. Она забилась в его руках. Не как девушка, которая отталкивает назойливого парня, — как зверь, попавший в капкан. Молча. Отчаянно. Не думая, как это выглядит со стороны. Она больше не пыталась быть вежливой. Не пыталась подбирать слова. Она просто хотела, чтобы это прекратилось. — Перестань, — выдохнула она. — Пожалуйста, перестань. — Скоро, — пробормотал он, утыкаясь лицом в её шею. — Скоро. Просто расслабься. Я не сделаю тебе больно. Я обещаю. Его губы коснулись её кожи — горячие, влажные. Он целовал её шею, плечо, снова шею, и каждое прикосновение отдавалось внутри неё тошнотворной волной. Она чувствовала себя преданной — не им, а собственным телом, которое не слушалось. Собственным голосом, который звучал слишком тихо. Собственной слабостью, которая позволила этому случиться. Где-то в глубине души она знала: она не виновата. Она сказала «нет». Она сказала «пожалуйста». Она сделала всё, что могла. Но прямо сейчас — на этой скамейке, в этом парке, с этим парнем, чьи руки были везде, — этого было недостаточно. Она зажмурилась. В голове шумело. В груди что-то сжималось — не сердце даже, а что-то глубже, что-то, о чём она не думала с того самого дня, когда Лайм порвал её скетчбук. Тогда она могла ударить в ответ. Тогда она была сильнее. А сейчас... А сейчас она просто закрыла глаза и ждала, когда это кончится. ------------------------------- Лайм стоял в тени старого дуба метрах в двадцати от скамейки и курил. Он заметил их случайно. Просто проходил через парк — короткий путь от знакомого, с которым они обсуждали какие-то дела. Увидел знакомую фигуру на скамейке — красные волосы, чёрную куртку до пояса, дурацкий шарф. Рядом — какой-то парень. Тёмные волосы, чужая куртка. Его Лайм не знал. Он остановился. Прислонился плечом к дереву. Не из интереса — просто было скучно, а это хоть какое-то развлечение. Парень на скамейке сидел слишком близко к ней. Она отстранялась — или пыталась, отсюда было не разобрать. Лайм затянулся сигаретой и выпустил дым в тёмное небо. — Ну-ну, — пробормотал он. — Давай, покажи характер. Но характер у Николь, кажется, кончился. Парень наклонился к ней, что-то шептал, и его рука лежала на её талии — не просто лежала, а держала. Она упиралась ладонями в его плечи, мотала головой, но он не отпускал. Его руки скользнули под её толстовку, и Николь дёрнулась — сильно, отчаянно, — но он прижимал её к спинке скамейки всем телом. Она не могла встать. Лайм затушил сигарету о ствол дуба. Он мог бы уйти. Это не его дело. Она ему никто. Но вместо этого он стоял и смотрел. И что-то внутри него — глухо, почти беззвучно — натягивалось. Не жалость. Не сочувствие. Он сам не знал, что это. Знал только, что этот парень ему не нравится. И то, что он делает, — тоже. Он смотрел, как она зажмурилась. Как перестала вырываться. Как просто закрыла глаза и замерла — и это было хуже всего. Лайм цокнул языком. — Ладно, — сказал он в пустоту. — Хватит. И вышел из тени. Матвей почувствовал его присутствие раньше, чем увидел. Воздух вокруг скамейки вдруг стал холоднее, плотнее, и он обернулся — резко, инстинктивно. Высокий светловолосый парень стоял в нескольких метрах, сунув руки в карманы куртки, и смотрел на него. Не на Николь — на него. И в этом взгляде не было угрозы. Не было ярости. Только холодное, почти ленивое презрение. От которого хотелось исчезнуть. — Ты кто? — спросил Матвей, и собственный голос показался ему чужим. Лайм не ответил. Он перевёл взгляд на Николь — она всё ещё сидела, вжавшись в спинку скамейки, и её толстовка была задранна, шарф сбился набок. Матвей проследил за его взглядом и вдруг увидел её. Увидел по-настоящему. Сжавшуюся. Дрожащую. С красной ссадиной на скуле. И его руки — его собственные руки, — которые всё ещё лежали на её плечах. Он отдёрнул их, как будто обжёгся. Что-то внутри рухнуло. Не сразу — сначала была секунда непонимания, а потом — волна. Горячая, тошнотворная. Он хотел просто поцеловать её. Просто приобнять. Просто согреть. Он же не... Он не мог... Но её толстовка была задранна. И она дрожала. И он только что не давал ей встать. — Я... — он запнулся. Горло перехватило. — Прости. Я не хотел. Он поднялся со скамейки — резко, неловко, едва не споткнувшись. Поправил куртку, хотя она не была сбита. Пальцы дрожали. Он посмотрел на Николь — она так и не подняла головы, — и от этого стало ещё страшнее. — Прости, — повторил он. Голос сорвался почти до шёпота. — Я правда не... Я не знаю, как это вышло. Лайм молчал. Просто стоял и смотрел, и от этого молчания Матвею хотелось бежать. Он и побежал — не оборачиваясь, не прощаясь, не дожидаясь ответа. Его шаги простучали по аллее, и Николь слышала их — не поднимая головы, не открывая глаз. Просто слушала, как они удаляются. Быстрее. Тише. Пока не стихли в темноте. В парке снова стало тихо — только ветер шумел в голых ветках да где-то далеко, за деревьями, проехала одинокая машина. Николь сидела на скамейке, не двигаясь. Её плечи всё ещё были напряжены, пальцы вцепились в край сиденья, а взгляд остекленел где-то в пространстве перед собой. Просто замерла — как человек, который только что пережил что-то, чего ещё не успел осознать. Лайм стоял в паре метров — всё с тем же непроницаемым лицом, всё с теми же руками в карманах. Фонарь за его спиной очерчивал силуэт, делая его выше и мрачнее, чем он был на самом деле. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ни тепла, ни участия. Но и насмешки не было. Только странное, почти невозможное для него — терпение. Как будто он ждал, когда она вернётся в реальность. Николь не возвращалась. Она сидела, вжавшись в скамейку, дышала рвано и часто, и её пальцы всё ещё сжимали край сиденья. Шарф сбился набок. Толстовка была задранна. Ссадина на скуле краснела, и Лайм заметил это. Не мог не заметить. Он молчал. Не спрашивал, в порядке ли она. Не говорил, что всё закончилось. Он вообще не умел утешать — и не собирался учиться сейчас. Но он стоял. Не уходил. И этого было больше, чем она могла ожидать от него. Больше, чем она заслуживала — если мерить его мерками. Николь медленно поднялась. Не глядя на него. Одёрнула толстовку — пальцы дрожали, движение вышло дёрганым, — поправила шарф. Подобрала с земли скейт. И только после этого подняла глаза. В свете фонаря её лицо было бледным, почти белым. Ссадина на скуле краснела, как свежая царапина. В серых глазах стояло что-то, чего Лайм не мог расшифровать. Не благодарность. Не страх. Что-то другое. Что-то, от чего ему вдруг захотелось отвести взгляд — но он не отвёл. — Ты как? — спросил он. Голос прозвучал сухо, без эмоций. Почти равнодушно. Но спросил — значит, не совсем всё равно. Она не ответила. Просто смотрела на него — и в этом взгляде происходило что-то странное. Как будто она только сейчас начала понимать, кто перед ней. Не абстрактный спаситель, не случайный прохожий. Лайм. Тот самый. Который порвал её скетчбук. Который требовал деньги. Который прижимал её к столу и называл мусором её работу. Которого она ненавидела всеми фибрами души. Что-то дрогнуло в её лице. Не благодарность — нет. Скорее — растерянность. Граничащая с отчаянием. Она не знала, что чувствовать. Не знала, что говорить. И от этого незнания — или от вермута, или от всего сразу — она сделала то, чего не ожидала от себя сама. Шагнула вперёд. Ещё шаг. И уткнулась лбом в его грудь. Лайм замер. Её пальцы вцепились в его куртку — не сильно, почти по-детски. Она не обнимала его — она держалась за него, как держатся за перила, когда земля уходит из-под ног. От неё пахло вермутом и холодом. От него — табаком и кожей. Запах был знакомым — она помнила его ещё с тех дней, когда он стоял слишком близко. Она перестала сдерживаться — и плечи наконец-то задрожали. Не от холода, не от вермута — от всего сразу. Она не плакала. Просто стояла, прижавшись к человеку, которого должна была ненавидеть, и не могла разжать пальцы. Ей нужно было за что-то держаться, и в целом мире не нашлось ничего, кроме этой чёртовой кожаной куртки. Лайм не обнял её в ответ. Его руки так и остались в карманах. Он стоял, глядя куда-то поверх её головы, в тёмные ветки дуба, и выражение его лица было непроницаемым. Только желваки на скулах заходили — раз, другой. — Ты пьяная, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, без насмешки. — Знаю, — пробормотала она в его куртку. — И ты меня ненавидишь. — Знаю. — Тогда что это? Она не ответила. Просто стояла, уткнувшись лбом в его грудь, и не разжимала пальцев. И он не оттолкнул её. Не отодвинулся. Просто стоял — высокий, напряжённый, чужой, — и позволял ей держаться. В парке было тихо. Фонари горели жёлтым. Где-то вдалеке шумел город. А здесь, под старым дубом, двое людей, которые никогда не должны были оказаться рядом, стояли в тишине — и ни один из них не знал, что делать дальше.