Take me to the Hamptons

Динь. Баланс карты пополнился ещё на тысячу долларов. Оповещение о пополнении карты — один из его самых любимых звуков на свете. Каждый раз, почти как в первый, его накатывало невообразимое блаженство, такая благодать, что на краткий миг он даже закрывал глаза и уже предвкушал иной вид блаженства, на который он спустит не совсем честно заработанные деньги. Как заработал, так и потратил. Николай спешно затушил недокуренную сигарету и оставил кружку недопитого чая грустно стоять на столе в одиночестве, ведь убирать это он не собирается ещё длительное количество времени по причине отсутствия в доме. Он устроит себе замечательные выходные в прелестной обители “Небожителей” в компании очаровательнейшего лидера сей общины. В конце концов, деньги — это признак успеха. Замок он запер небрежно, не особо размышляя о том, что при желании дверь можно легко вскрыть и разнести всё в квартире. Если бы было бы что разнести, было бы что вынести. При всём своём “богатстве” в дом он едва что-то покупал и в целом мало тратился на себя, за исключением одежды и машины, и то ради того, чтобы катать другого, а не себя, ведь ему самому такси было достаточно, ибо водить он не особо любил. Дорога до обители всегда была долгой. «Небожители» располагались за пределами города, на собственной территории, вдали от любопытных глаз и назойливой городской суеты. Полтора часа пути в один конец, но Николая это никогда не смущало — напротив, он наслаждался этой дорогой и всегда прокручивал свои планы на вечер со своим “дорогим”. А ещё по дороге можно было скупить всё что нужно. И вот так тёмный седан мягко скользил по шоссе, а за окном медленно сменялись кварталы, пригороды и редкие заправки. На пассажирском сидении уже лежал букет белых гвоздик, перетянутый серебристой лентой. Цветы он купил почти не задумываясь — то, что подходит Фёдору, и то, что он любит. Такие белые, такие хрупкие, такие чистые и означают невинность, которую тому так нравится отыгрывать. Впрочем, одними цветами он не ограничился, никогда не ограничивался, и именно поэтому на соседнем сидении покоилась небольшая бархатная коробочка. Очередная цепочка, украшенная крошечными мелкими камнями белого сапфира, столь подходящими Фёдору. Безумно дорогой для такой маленькой вещицы и абсолютно бесполезный подарок для человека, который мог позволить себе купить десяток таких украшений самостоятельно. Но в этом ведь и был весь смысл, ибо эти подарки никогда не были про необходимость, а были про самого Достоевского и его ценности. Бесценные для него и абсолютно не стоящие ничего для Николая. Усмехнувшись, он пошёл дальше: может, удастся уговорить его выбраться куда-нибудь на выходных. Например арендовать домик у озера или забрать того куда-то в горы, можно было в отель, но его спутник точно не согласится на такое непотребство. А природой хотя бы можно прикрыть свои скрытые нечистые мотивы, но даже так его проблемный возлюбленный может отказать. Стоит попробовать хотя бы в ресторан, куда Фёдор в очередной раз не захочет идти, потому что деньги следует тратить разумнее и помогать нуждающимся. Разумеется, Николай его не послушает, и разумеется, его предложения примут. Ох, как он обожал, когда Достоевский благочестиво играл в прилежного и невинного, но потом соглашался с его нежной улыбкой. Он уже представлял, как будет сидеть напротив, смотреть, как Фёдор устало качает головой и пытается объяснить, почему покупать дорогие украшения было совершенно необязательно, но потом всё равно примет. До обители оставалось меньше десяти минут, он уже видел очертания скромных домов, все такие похожие друг на друга, однако каким-то образом лидеру — и его назойливому “менеджеру” — удавалось узнавать каждый из них и имена всех живущих. От одной мысли, что он совсем рядом, Николай почувствовал, как настроение становится ещё лучше, и он не мог больше сдерживать широкую ехидную улыбку. И с такой же улыбкой-оскалом он вошёл в “святилище” и тут же навёл суеты в поисках своей цели. Гончарова, верную псину его возлюбленного, он чуть не снёс с ног, грубо расталкивая его вместе с другими членами обители, что столь гнусно не давали ему пройти. Зал встреч был переполнен, что означало лишь одно — сейчас проходит общая встреча. Его цель на данный момент занята и, возможно, ещё будет занята какое-то продолжительное количества времени. Николай раздражённо вздохнул, стараясь справиться со своей кипящей яростью, лишь бы не треснуть какого-то прохожего по голове. За это его выгонят отсюда, и тогда его приход сюда точно провалится, и не будет ни ресторана, ни тем более выходных на природе. Держаться он мог очень даже хорошо, ведь притворство и терпение — два его самых главных инструмента, с помощью которых он и зарабатывает на хлеб. Люди сидели на длинных рядах скамей, стояли вдоль стен, ютились в проходах. Некоторые внимательно слушали, другие жадно ловили каждое слово, словно от него зависела их жизнь. Кто-то украдкой вытирал слёзы, кто-то смотрел на сцену с таким восторгом, будто перед ними находился не человек, а настоящее божество. От их вида он едва ли сдерживал смешок: такими смешными и жалкими они выглядели в его глазах. Серьёзно, неужели обязательно смотреть на него так, словно он лично спустился с небес и сейчас раздаст всем по кусочку счастья? Хотя, справедливости ради, именно это Фёдор им и продавал. Пришлось протискиваться через толпу, игнорируя возмущённые взгляды и недовольное ворчание. Кто-то наступил ему на ногу, кто-то попытался остановить, кто-то даже попросил вести себя тише. Какая наглость, он же приехал сюда раньше всех! По крайней мере, мысленно. И в его мыслях он имел права на это подобие “божества” больше всех, и дело даже не в заработке, потому что в обители было много детей всяких богатеев, которые недополучили любви и теперь требуют её от Фёдора. Хотя к чему дети богатеев — как будто бы просто богатых людей здесь не было. Наконец-то показалась сцена, небольшая совсем и очень скромная, всегда напоминающая ему небольшой выступ в театральной комнате в школе. Однако все лишние мысли всегда испарялись, как только он видел его. Фёдор стоял под мягким светом ламп так спокойно, словно рождён был находиться именно там. Светлая рубашка подчёркивала худобу фигуры, тёмные, но очень свободные штаны делали силуэт ещё более свободным, почти даже воздушным, а длинные волосы аккуратными волнами спадали на плечи. Он держался расслабленно, почти непринуждённо, но при этом взгляд каждого человека в зале неизменно возвращался к нему. Разумеется, возвращался. Николай никогда не понимал, как можно было смотреть куда-то ещё, уж в этом он был очень похож на всех этих последователей с мышиным мозгом. Фёдор говорил негромко, заставляя людей прислушиваться. Не повышал голос, не размахивал руками, не пытался впечатлить публику дешёвыми трюками. И всё же каждый сидящий в зале был прикован к нему крепче любых цепей. Ничего неудивительного — с таким-то личиком, с таким-то прелестным, почти мурлыкающим голосом и обворожительнейшей улыбкой. Его райское существо даже не могло нарушить мрачное присутствие Сигмы, его главного помощника, стоящего позади него, что следил за порядком и периодически бросал на толпу взгляды, свойственные человеку, который уже заранее знал, сколько проблем ему предстоит разгребать после окончания собрания. Николай ехидно пожелал бы ему пострадать побольше, если бы не был слишком занят созерцанием Фёдора. — Любовь не должна быть наградой, — произнёс тот спокойно. — Она должна быть состоянием… Такой бред, но как же великолепно он выглядел в этом бреду. Как же божественно он сейчас светится, как умиротворенно он улыбается, почти как тибетский монах. Ох, как же высок он в своей чистоте и бескорыстности, как же он безупречен в своей благодетели и терпимости к своим “детям”, среди которых были люди в несколько раз старше него и почему-то все равно неспособные понять мысль, транслируемую уже в который раз. Как же Николай обожал и вместе с этим ненавидел его в эти моменты. Ему хотелось схватить того за плечи, повалить куда-то и вонзить свою зубы тому в шею, и ещё да так, чтобы тот тоже получил удовольствие и ещё сам больше просил, дабы весь этот фасад невесомой непорочной феечки исчез бы к чёртовой матери. В конце концов, лекция когда-нибудь закончится. Все эти люди разойдутся по своим домам, Сигма уйдёт заниматься бесконечными делами обители, а Фёдор останется. И тогда его внимание наконец будет принадлежать тому, кто проделал полтора часа пути, привёз цветы, украшение и, возможно, ещё несколько крайне сомнительных идей на ближайшие выходные. Стоило речи только закончиться, как зал буквально ожил. Люди тут же поднялись со своих мест, словно только и ждали разрешения приблизиться. Кто-то хотел задать вопрос, кто-то поблагодарить, кто-то просто поймать на себе ещё один взгляд или услышать пару слов лично для себя. Все жаждали его внимания, его взгляда, жаждали его любви, силу которой он проповедовал. Настоящее отчаяние, настоящее бедствие. Сигма отреагировал мгновенно и сразу же поспешил к озабоченной толпе до того, как те успели бы наброситься на их лидера и разорвать его в желании получить любви. — По одному, пожалуйста! Господин Фёдор устал, — уже в который раз повторял он, безуспешно пытаясь навести порядок на ряду с не менее преданным общине Натаниэлем, ещё одним из фанатиков Достоевского, вступившего после погибели его потенциальной возлюбленной. Нелепейшей человек, даже более нелепый, чем Сигма со своими глупыми двухцветными волосами. Фёдор терпеливо улыбался каждому, отчего у Николая чуть ли не дёргался глаз. Благо, словно почувствовав приближающуюся катастрофу, Иван тихо возник рядом с Фёдором и что-то негромко ему сказал, а затем бережно схватил его под руку, с таким обожанием на лице. Началась операция по эвакуации святого ученика. Пользуясь тем, что внимание толпы было отвлечено, Гончаров уверенно повёл Фёдора к боковому выходу. Именно в этот момент Николай понял, что если не поторопится, то потеряет драгоценные минуты своего законного времени. Совсем скоро от них и след простыл, и лишь он единственный среди этих глупых людишек знал, где же его отыскать. Он бесцеремонно проталкивался через людей, заставляя их возмущённо расступиться, иногда выкрикивая неискренние извинения, чтобы ему потом ничего не предъявили. — Николай! — где-то сзади послышался недовольный голос Сигмы. Прекрасно, значит, заметил, но одаривать того вниманием он не стал. — Господин Фёдор сейчас занят! — Я тоже, — лишь невозмутимо отозвался он и пошёл дальше. Наконец ему удалось вырваться из людского моря и добраться до нужного крыла здания. Коридоры святилища Николай знал почти так же хорошо, как собственную квартиру, поэтому долго искать не пришлось. Он безошибочно свернул несколько раз, миновал пару дверей и наконец оказался возле небольшой комнаты отдыха, куда обычно уводили Фёдора после подобных собраний. Разумеется, стоило только открыть дверь, как он увидел там Ивана, другого крайне верного слугу и, с уверенностью можно сказать, самого помешанного фанатика во всем этом культе. Гончаров стоял рядом со столом, глядя на своего драгоценного господина с таким благоговением, будто тот только что лично совершил чудо. Сам же Фёдор сидел в кресле, слегка откинувшись на спинку и прикрыв глаза, явно уставший и при этом такой прекрасный и очаровательный, как всегда. От одного вида его вблизи уголки губ немедленно поползли вверх. — Господин Фёдор нуждается в отдыхе, — вздохнул Иван ещё до того, как он успел подойти ближе. Они оба взаимно недолюбливали друга друга, несмотря на то, что в общине старались учить любви. Гоголь обожал смеяться над этим и использовать сию ценность против своего оппонента, потому что самому ему абсолютно не было дела до здешнего учения. Его исключительно волнует лишь приятная наружность Достоевского, ну и его очаровательные повадки, и именно они смогли завлечь его сюда. Правда, стоит отметить, что не один Николай сюда пришёл из-за обаятельного твинка. Шибусава, к примеру, точно пришёл сюда лишь потому, что ему нравится всё красивое и эстетичное, а до всякой “помощи ближнему” ему не было дела. И ещё можно было отметить Сигму, но в его мотивах он ещё не был уверен. — Какая жалость, — вздохнул Николай, скопировав своего собседника. — А я уже начал думать, что нуждается во мне. От подобной нелепой попытки флиртовать тот дёрнулся в омерзении, словно услышал какое-то богохульство. К счастью для него, вмешался сам источник всех проблем. — Иван, дорогой, — оттого, как было произнесено это “дорогой” Николай едва сдержал желание сжать кулаки, пока на него явно смотрят. — Можешь оставить нас. Гоголь обо мне позаботится… Голос Фёдора прозвучал мягко, но этого оказалось достаточно, чтобы ему покорно повиновались. На мгновение Гончаров замер и метнул недовольный и опасный взгляд на Николая, словно предупреждал, что, если с Фёдором случится хоть что-нибудь, тело виновника так и не найдут. Драматично и нелепо, как всегда. Дверь тихо, но отчётливо захлопнулась, давая такое сладкое осознание того, что они наконец одни. — Здравствуй, Николай, — наконец-то нежный, но холодный взгляд сиреневых глаз был прикован лишь к одному нему. Его улыбка была под стать им, такая слабая, но такая мягкая и такая миленькая. — Здравствуй, любовь моя, — он с чувством, с пылкостью поприветствовал в ответ, наслаждаясь контрастом их поведения. Сдержанный и благочестивый Достоевский и такой вызывающий и развращённый Гоголь. Забавно, что человек, учащий любви и построивший целый культ вокруг неё, сейчас так вздыхает от такого обращения. — Николай. — Что? — Не начинай. — Даже не думал, — он скорчил невинную мордочку, хотя знал, что его собеседник ему не верит. Особенно когда в его руках помятый после дороги букет белых гвоздик, на которые сейчас устремлен взгляд его “любви”. — Ты снова привёз цветы… — Прекрасные, под стать тебе, свет мой, — и, одарив его самой обворожительной улыбкой, которую он мог дать, он вложил букет тому в руки. Тот принял его осторожно, словно тот действительно имел какую-то ценность, хотя они оба знали, что ценность была не в цветах, но они были единственным подарком, который Достоевский принимал без всяких возражений. Возражения начнутся уже сейчас, как только в ход пойдёт второй и самый главный подарок. Фёдор наслаждался цветами, пробормотав тихое “спасибо”, от которого Николай почувствовал себя совершенно неприлично довольным, но останавливаться на достигнутом нельзя. — Давай ты сядешь вот сюда, — не дожидаясь согласия, он быстро подвинул стул ближе к креслу и почти насильно устроил на нём Фёдора поудобнее. Тот лишь обречённо вздохнул: очень хороший знак, ведь, значит, особого сопротивления сейчас не будет. Из внутреннего кармана пиджака появилась небольшая бархатная коробочка, при виде которой сиреневые глаза недовольно прищурились. — Николай. — Что? — Николай, — на этот тверже, насколько такой мягкий голос вообще мог быть строгим. — Что? — Нет. — Ты даже не знаешь, что там. — Знаю достаточно. — Неправда, — и на этом Николай торжественно раскрыл коробочку. На тёмном бархате лежала тонкая серебряная цепочка, украшенная россыпью мелких белых сапфиров. Прелестное украшение и, как самому дарителю казалось, достаточно скромное, подходящее для получателя. Однако сам получатель явно не был довольным, судя по напряжённой тишине, после чего Фёдор медленно перевёл взгляд с украшения на него, окидывая очень знакомым взглядом: смесь усталости, смирения и едва заметного укора, и вместе с этим едва заметного удовольствия. Ох, как же Николай его любил. Теперь тот сидел уже безропотно, позволяя надеть украшение на себя. Конечно, белые сапфиры были ему так к лицу, особенно их значение… Николаю нравилось видеть дорогие украшения на человеке, который проповедовал скромность. Нравилось оставлять на этом безупречном образе маленькие следы собственного присутствия. Нравилось знать, что среди всех этих бесконечных пожертвований, коробок с продуктами и благотворительных сборов существует что-то, принадлежащее исключительно Фёдору. Словно пятная знамя собственной отчизны, Николай с нездоровым удовольствием украшал Фёдора драгоценностями. Более того, он же знал, как ему на самом деле тоже приятно. Ох, он понимал, насколько же Достоевскому хорошо от его подарков, как ему нравится такое испытание, их особенные игры. Гоголь же единственный, кто видит сквозь благочестивый фасад и старается дотянуться до истины. Той грязной правды, которую, как он уверен, полюбит ещё больше. — Опять ты за своё, — вздохнул Фёдор, оглядывая своё отражение в небольшом зеркальце. Его пальцы нежно касались цепочки, бережно поглаживая прелестные камушки своего украшения. На этом моменте Коля лукаво улыбнулся, посчитав, что нашёл идеальный момент для своего более интересного предложения. — Милый, я даже не начинал, — довольно промурлыкал он и затем достал свой телефон, выбрав фотографию отеля, который ему нравился большего всего. — Я тут подумал… Ты ведь так много работал, тащишь на себе почти целый городишка, и ты, наверное, нуждаешься в отдыхе… Фёдор скептично поднял бровь, ожидая продолжения, хотя Николай был уверен, что тот более чем догадывался, к чему эта подводка. — Я так переживаю за тебя, душа моя, — продолжил он с таким видом, будто являлся образцом искренней заботы. — Ты работаешь без выходных. Спасаешь потерянные души, воспитываешь своих неблагодарных детей, терпишь Сигму, возишься с Гончаром… — Сигма прекрасно справляется со своей работой. — Вот видишь! Ты даже сейчас думаешь о работе. Фёдор лишь устало покачал головой. — И что ты предлагаешь? — Отдых. — Николай... — Настоящий отдых. Он повернул телефон экраном к собеседнику. На фотографии был светлый особняк в колониальном стиле, утопающий в зелени. Большие окна, просторная терраса, ухоженный сад и совсем рядом виднелась полоска океана. — Ист-Хэмптон, — торжественно объявил Николай. — Несколько дней тишины, свежего воздуха и культурного досуга. — Культурного? — Разумеется… — он хищно прищурил глаза. — Там художественные галереи, прекрасные пейзажи и морской берег. Очень… духовное место. — Николай. — Что? — Ты сейчас улыбаешься. — Я всегда улыбаюсь! Тот в ответ недовольно прищурился, а Николай поспешил невинно поднять руки. — Твоему слабом здоровью это пойдёт на пользу! Ну сам подумай, как ты будешь тянуть на себе жизни и комфорт стольких людей, если ты так слаб! В здоровом теле здоровый дух! До того как последовал ответ, Николай обошёл кресло и остановился позади него, положив руки на спинку. — Представь только, — почти мечтательно продолжил он, приобнимая возлюбленного. — Никаких собраний, никаких пожертвований, никакой возни над финансами и никаких людей, которые плачут у тебя на плече и просят научить их любить… Он слегка наклонился ближе, к самой ушной раковине, и крепче схватил того, чувствуя, как он начал дрожать от его горячего дыхания. — И мы будем там только с тобой, одни… — Николай нарочно не закончил фразу сразу и дал ей повиснуть в воздухе, как тонкой нити, за которую легко зацепиться. Его ладони медленно скользнули по спинке кресла, но не сжали, он просто хотел обозначить присутствие, как будто он уже мысленно запер эту сцену, оставив внутри только их двоих. — Это звучит как обещание, — спокойно произнёс Фёдор, всё ещё глядя в телефонный экран. Его палец скользнул по экрану, желая увидеть большего. Как и ожидалось. — Хотя ты обычно выдаёшь это за каприз. — Обижаешь, — мягко усмехнулся Николай, наклоняясь ближе. — Я просто забочусь о тебе. Разве забота обязана быть скучной? — Она обязана быть разумной, — сухо ответил Фёдор и наконец чуть повернул голову. Сиреневый взгляд скользнул по его лицу, по слишком довольной улыбке, по рукам за спиной кресла. — А ты предлагаешь мне… Ист-Хэмптон. Он произнёс это название так, словно одно слово могло его осквернить. — Ты уже забронировал места, не так ли? И он снова попал — догадливый Достоевский, всезнающий Достоевский. — Конечно, — легко отозвался он, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, ведь так оно и было, и он даже не планировал скрывать. — Я же не могу оставить тебя в подвешенном состоянии. Я обязан подготовить всё для тебя, ведь это же отдых для тебя… Фёдор тихо вздохнул и опустил взгляд на цепочку, которую всё ещё держал пальцами, обдумывая его слова. А затем он мягко рассмеялся, опять качая головой. — Ты ведь не заботишься обо мне, ты просто хочешь… — он сделал паузу, явно в попытке подобрать выражения помягче. — Скорее, ты желаешь закрыть меня куда подальше от моих идеалов. В яблочко, как обычно, но на сей раз допускать такого прямого попадания нельзя, и Николай тут же поспешил его мягко поправить. — Скорее я желаю, чтобы ты хотя бы несколько дней никому не принадлежал, — “кроме меня” мысленно добавил он. — Ты очень плохо понимаешь, что такое “никому не принадлежать”, — наконец произнёс Фёдор спустя длительную и напряжённую паузу. Его взгляд больше не излучал той самой мягкости — скорее недоверие и уверенность в своей правоте. — Я просто предлагаю тебе сменить аудиторию! — парировал Николай почти сразу, и в голосе его впервые мелькнула настоящая серьёзность. — Лишь… на тебя? — намеренно подчеркнуто с особой иронией. — Разумеется! И снова молчание, и Гоголь не отводил взгляда от задумчивого Достоевского, что явно взвешивал все “за” и “против”, словно вёл борьбу сам с собой. Фёдор наконец опустил телефон на подлокотник, пальцы всё ещё лениво удерживали цепочку, и посмотрел на Николая уже прямо. А затем он рассмеялся: сначала негромкий, короткий, почти удивлённый смешок, как будто сама абсурдность ситуации наконец прорвалась сквозь его привычную сдержанность, потом ещё раз, чуть яснее, и он покачал головой, не отводя взгляда от собседника. — Ты невозможен, — произнёс он уже с теплотой, без привычной строгости, с которой он всегда разговаривал с ним. А Коля не перебивал, понимая, что уловил тот самый момент, когда сопротивление ломается, превращаясь в согласие, которое звучит почти как уступка, но ощущается как капитуляция. — Хорошо, Николай. Ист-Хэмптон, — спокойно сказал он. — Несколько дней, прошу, не больше недели. Николай хищно улыбнулся, стараясь сдержать приступ кинуться на свою жертву прямо сейчас, уже готовый растерзать Фёдора. Пришлось сжать кулаки и прикусить щеку изнутри, лишь бы выдать из себя нежную улыбку. Победа была такой сладкой на вкус, но ещё слаще будет желанное тело, к которому он получит доступ уже совсем скоро, в окружении морского бриза Ист-Хэмптон. Однако сперва стоит всё же успеть забронировать номер, но ничего, ведь он уверен, что и здесь его ждёт успех. Денег-то у него полно ещё…