Màu đỏ

Прошел год. Ань и Данил окончили школу. Данил поступил на тренера, Ань — на переводчика (хотя говорил, что «пойдет в такси, потому что там платят живые деньги»). В последний учебный день они снова сидели на той же крыше. Те же стены, тот же ветер. Только теперь они были другими — старше, жестче, но с какой-то новой, хрупкой нежностью между ними. — Помнишь, как ты меня назвал рыжим? — спросил Данил. — Ты и есть рыжий. — А ты черт с челкой. — Маллет, блин. Не «черт», а маллет. Ань сдвинул челку — теперь уже не прятал лицо. Шрам на виске загорел, стал почти незаметным. Его глаза, темные и глубокие, больше не были пустыми. В них жил свет. Тусклый, северный, но свет. — Я никогда никому не говорил, — начал Ань, — но… спасибо. Что не бросил. Хотя мог. — А куда я бы делся? — Данил пожал плечами. — Ты бы меня убил. — Убил бы, — согласился Ань. — В прямом смысле. Он полез в карман и достал две зажигалки — свою старую, поцарапанную, и новую, которую Данил подарил на Новый год. Щелкнул одной, потом второй. — На память, — он протянул Данилу старую. — Храни. Как напоминание, что я тот еще уебок. — Ты и сейчас тот еще уебок, — Данил взял зажигалку, положил в нагрудный карман. С крыши открывался вид на весь город. Серый, панельный, с трубами и гаражами. Но где-то на горизонте уже занимался рассвет — розовый, несмелый, как первый поцелуй. — Что дальше? — спросил Ань. — А дальше — жизнь, — Данил обнял его за плечи, притянул к себе. — Долгая, пиздатая, с кучей дерьма. Но мы вдвоем. — Звучит как пытка. — Как приключение. Ань усмехнулся, уткнулся носом в шею Данила. Тот пах тем же — потом, стиральным порошком и чем-то родным. Домом. — Ладно, — сказал Ань. — Попробуем. --- Эпилог. «Скол на стекле навсегда» [Третья постельная сцена] Через три года они снимали маленькую однушку на окраине. Ань работал в доставке и учился на заочке, Данил тренировал подростков в местном спортзале. Было тесно, бедно, иногда страшно. Но по ночам, когда город засыпал, они ложились на узкую кровать и забывали обо всем. Этой ночью Ань сам пришел первый. Сел на Данила верхом, стянул с него футболку. Его собственные волосы отросли — теперь маллет спускался до лопаток, черный и блестящий. Челка все так же падала на глаза, но теперь Данил имел привычку её откидывать. — Хочу тебя, — сказал Ань. — Всегда хочу, — ответил Данил. Они целовались долго, медленно, как будто у них была вечность. Ань водил губами по шее Данила, оставляя влажные следы, спускался к груди, к соскам. Данил запустил пальцы в его волосы, зарычал, когда Ань поцеловал живот, ниже, еще ниже. — Ты стал лучше, — выдохнул Данил. — Практика, — ответил Ань, беря его в рот. Данил выгнулся. Ань работал языком — умело, дразняще, доводя до предела. Когда Данил был уже на грани, Ань оторвался, смазал пальцы лубрикантом и начал готовить себя, глядя прямо в глаза Данилу. Его лицо было сосредоточенным, почти серьезным. — Смотри, — прошептал Ань. — Только на меня. — Только на тебя, — ответил Данил. Ань опустился на него — медленно, позволяя себе привыкнуть. Его веки дрогнули, губы приоткрылись. Он начал двигаться, задавая ритм — сначала плавно, потом быстрее, жестче. Данил вцепился в его бедра, помогая, направляя. — Люблю тебя, — прошептал Ань. Впервые за три года. Сказал и замер, будто испугался. — Я знаю, — Данил сел, обнял его, не выпуская из себя, и поцеловал. — Я всегда знал. Они кончили вместе, прижавшись друг к другу, как два осколка, которые сложились в одно целое. Потом лежали в темноте, дыша в унисон. — Тот скол на стекле, — сказал Ань, — помнишь в классе? — На парте? — Да. Я его пальцем трогал в первый день. И подумал: «Как трещина, а держится». Вот и мы так. Данил улыбнулся в темноте. Поцеловал шрам на виске Аня. — Спи, уебок. — Спи, рыжий. Они заснули, переплетенные, как корни одного дерева. За окном шумел город, гудели поезда, кто-то смеялся в соседней квартире. А где-то на парте в старой школе все еще оставался скол на стекле — и история двух дерзких ублюдков, которые ненавидели друг друга достаточно сильно, чтобы полюбить навсегда.