10 из 10

Ссора. Громкая — настолько, насколько могут шуметь сообщения в мессенджере. Макс печатает быстро, раздирая ногтями экран телефона — на нём нет защитной плёнки, останутся царапины — да и насрать. Всё началось с необидного сообщения от Джорджа «привет, поговорим?» И слово за слово, сообщение за сообщение, всё дошло до полного раздрая. Оба и сами не заметили, как вскипела кровь, как сердце начало шуметь в ушах, как контроль терялся средь ебучей ярости. Макс, надев что попало, вылетел на улицу и тут же оказался в машине. Рёв мотора был настолько оглушающим, что затмил все инстинкты самосохранения. Ферстаппен почти летел по ночной автостраде, вжимая педаль газа в пол. Сколько там было на спидометре? 90? 100? 120? Не важно, он видел лишь машины перед собой и чернеющий асфальт. Неон разливался по городу словно проливной дождь: яркие вывески своим светом озаряли невидимые в тьме капли дождя. Город — сама экосистема, грязная, лживая, но такая манящая. Капли на лобовом стекле наперегонки стекали вниз, где их ждала неминуемая кончина от дворников. Господи, я обречён— пронеслось в голове Макса, когда до дома Рассела осталось пара километров. Машина своим единством с ним даровала способ выбросить всю злость до иссушения. Позже осталась лишь неминуемая и совершенно нагая страсть. Бросив взгляд на пиликающий телефон, он увидел новые сообщения от Джорджа — угрозы посыпались словесным водопадом. Ферстаппен прочёл лишь часть через шторку уведомлений — этого было достаточно, чтобы следующий километр остался за его спиной за считанные минуты. И вот дом Джорджа — Максу повезло, он здесь частый гость, поэтому охрана ЖК пропустила его без вопросов, открыв даже домофон. Минуты ожидания в лифте показались адом — в паху почти болезненно болело, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Гнев и страсть — самый жестокий коктейль, выпить который было уготовлено лишь одному Расселу. Джордж Рассел — сколько же в этом имени боли и любви. Ещё с тех давних времён картинга Ферстаппен знал: они будут вместе. Вопрос лишь времени и случая. Случай подвернулся пару лет назад — после Гран-при Абу-Даби, когда он стал чемпионом мира: крылья эйфории принесли его прямо в паддок Мерседеса, где он так безбожно поцеловал Рассела. Тогда это казалось ошибкой, пока Джордж не разбил свою маску «идеальности» об пол, а после трахнул Макса так жёстко, что ходить было до дрожи больно. И вот двери лифта распахиваются на 16 этаже, вокруг мрак, и лишь в конце белого, точно больничного, коридора светит лампочка. Шаги Макса в этой тишине отскакивают от стен и раздаются всё громче и громче по ходу его приближения. В квартиру звонить не приходится, Рассел когда-то давно дал ключи — с глупым брелком Мерседеса. Который после проигрыша Ферстаппена, оказался в мусорном баке. Но сколько бы ссор, проигрышей и разрывов ни было, ключи он хранил как зеницу ока, сам не зная, от куда у него взялась такая привязанность к простому предмету. Руки тряслись от переполняющих чувств, поэтому ключи попали в замочную скважину не сразу. После двух поворотов врата в ад всё же отворились, приглашая внутрь приветливой тьмой. Макс шагнул туда, закрывая путь к отступлению. Включив свет, он узрел его: Рассела в домашнем прикиде, с взъерошенными волосами, но взгляд — оо, это не словом сказать, ни пером описать, до того взгляд был пронзительный. Тишина была оглушающей, поглощающей, вдохновляющей на дурость, которую Ферстаппен и совершил. Он пересёк, расстояние между ними и впился в губы Джорджа, припирая его к стене. Небольшая щетина колола, а рот наполнился вкусом виски и энергетика. Секунда — и руки британца легли на затылок Макса, притягивая его к себе ещё сильнее. Сам поцелуй получился полным ненависти — такого сражения не было даже на трассе, каждый старался отстоять свою позицию и возомнить себя главным, в итоге каждый потерпел поражение перед воздухом. Они оторвались друг от друга, и в глазах Джорджа нидерландец заметил космос. Не тот, что на картинках, а тот, что скрывается за пеленой облаков. Тот, где есть чёрные дыры, далёкие галактики и враждебный вакуум. Туда его и затянуло с головой. Макс слабо помнит то, как они разделись, не помнит прелюдии и были ли они вообще, да даже была ли подготовка — он не знает. Зато он чётко запомнил горечь проигрыша во рту, когда он оказался под Джорджем. В голове навсегда осталось то, как он насаживался на его член — словно на иглу с наркотиками, получая желаемый кайф. Не забыть никогда и его рук на теле, что оставляли синяки с такой нежностью, что можно было растаять. *** Утром они стояли на шикарной лоджии, ч открытым окном. Макс был в одних трусах, а Рассел, только вернувшись из душа, был облачён в белый халат. — Ну прямо ангел во плоти, — проговорил Ферстаппен, перенося свой взгляд с рассвета за окном на нечто более прекрасное. — А в переписке ты не стеснялся и других выражений. — Да ладно, ты тоже не промах... Из-за чего мы хоть посрались? Воцарилась тишина, прерываемая лишь гудением холодильника в глубине квартиры и пением утренних птиц на фоне кровавого зарева. Таким и должно быть окончание ночи — расстекающееся по небу кровавым пятном, в котором можно разглядеть румянец смущения — но только если засмотреться на горизонт. Это честно, хоть и неправильно, и что рассвет, что их отношения — будут когда-то тонуть в свете прожектора Солнца, но после долгой ночи вновь воскреснут из пепла, пылая в разных тонах…