Оттепель

Проснись (remake 2024) — Кино.

***

Ноябрь влетел в Лёшину жизнь мокрым снегом в лицо и зачётами, которые накрыли его с головой. После того визита Саши, трёх дней, когда они почти не выпускали друг друга из рук и тёплой кровати, дышали одним воздухом и Лёша даже перестал материться через слово, стало легче ровно на неделю. А потом накрыло снова. Теперь они созванивались не каждый вечер: иногда Саша сам вырубался к двенадцати, не дождавшись ответа. Лёша не обижался. То есть обижался, конечно, но молчал. Потому что Саша работал. Саша учил чёртову фонетику. Саша был человеком, а не роботом для его ментальных разгрузок. Но легче от этого не становилось. — Лёх, ты опять в телефоне? — Леонтьев глянул через плечо, когда они сидели в подвальном кафе. — У тебя лицо такое, будто ты сейчас взорвёшься. Чё случилось? — Отъебись, — беззлобно буркнул Лёша, убирая экран в карман. — С кем хочу, с тем и переписываюсь. — С Сашей, — констатировал Слава. —Что пишет? — Что зачёт сдал. И что скоро выходные. Может, приедет, если денег набьёт. — А ты? — А что я? — Съездил бы сам. Лёша посмотрел на Славу так, будто тот предложил полететь на Луну. Потом перевёл взгляд на грязный потолок. — У меня стипендия — копейки. Билет — две тыщи. Я ещё есть хочу. — Так найди подработку. — Бля, Слава. Гениально. Спасибо, я сам не догадался. Слава не обиделся. Он вообще редко обижался. Просто достал ноутбук и начал что-то показывать — какой-то фриланс-проект, где за правку платили. Лёша сначала отмахивался, потом вгляделся. Потом спросил, показывая на экран: — И сколько платят? — Ну, если шаришь, — тысяч пять за вечер. Лёша помолчал. Потом выдохнул: — Учи, хакер.

***

На следующей неделе Лёша не написал Саше ни одного сообщения сверх «спокойной ночи». Он учил код. Правил чужой говнокод. Матерился на всю общагу так, что соседи стучали по батарее. А в пятницу вечером скинул Саше фото.  Koreshzy: Смотри Саша: Что это? Koreshzy: Билет к тебе. Завтра в девять утра выеду. Встречай, Санечка. Саша не ответил. Через минуту позвонил. — Ты серьёзно? — Голос у Саши был какой-то странный. Не радостный — растерянный. — А что? — Лёша напрягся. — Не надо? Я могу не ехать. Денег не жалко. — Надо, — быстро сказал Саша. — Очень надо. Просто... ты сам. В первый раз. Лёша замер. Правда. Он ни разу не был у Саши. Всё время Саша тащился к нему, в эту конуру с душем на этаже. А Лёша даже не предлагал. Потому что лень? Потому что занят? Потому что боялся увидеть Сашину новую жизнь и почувствовать себя ещё более лишним? — У тебя там чё, общежитие? — спросил Лёша, пряча голос. — Общага. Комната на троих. Но соседи на выходные уезжают. — Ну и заебись. Значит, будем вдвоём. Они проговорили час. Саша рассказывал, как добраться от вокзала, где ближайшее кафе, что у них есть чайник и микроволновка. Лёша слушал и чувствовал, как внутри медленно отпускает. Не до конца — он вообще теперь не умел расслабляться. Но хотя бы дышать стало легче.

***

Суббота. Чужой город. Чужой вокзал, который выглядел как все вокзалы мира — серый, мокрый, полный спешащих людей. Лёша вышел на площадь, достал телефон. Дождь моросил такой мерзкий, что сразу промокла шея. — Ты где, Сань? — набрал он. — Выхожу, — ответил Саша. — Стой на месте, я тебя найду. Лёша засунул руки в карманы. Стоял под козырьком, курил и сканировал толпу. А потом увидел Сашу — тот бежал через дорогу, на ходу поправляя капюшон. В дурацких прозрачных очках, забрызганных дождём. — Приехал, — выдохнул Саша, подлетая. — Приехал, — кивнул Лёша. И добавил, глядя на мокрые волосы, прилипшие ко лбу. — Ты чё под дождём бегал? У тебя зонта нет, что ли? Саша хотел сказать что-то колкое, но Лёша уже обнял его — быстро, крепко, не обращая внимания на мокрую одежду и прохожих. Саша на секунду замер, потом обнял в ответ. Сжал лямку рюкзака Лёши. Уткнулся носом в мокрое плечо. — Ебать ты мокрый, — сказал он тихо. — Ебать я рад, — ответил Лёша ещё тише.

***

Сашина общага оказалась лучше, чем Лёшина. Комната чище, кровати не скрипят, и даже пахло не перегаром, а чем-то нейтральным — чистотой, что ли. На столе у Саши стояли учебники, кружка с чаем и маленький кактус в горшке. Лёша прошёлся по комнате. Сел на Сашину кровать. Пружины чуть прогнулись, но не заскрипели. Он посмотрел на стопку книг на тумбочке — английские учебники, какие-то распечатки. — Ты правда всё это учишь? — Правда. — Саша сел рядом. — Фонетика — пиздец, Лёш. Я язык выламываю так, что соседи стучат. — Покажи. — Что? — Покажи, как ты язык выламываешь. Саша улыбнулся. Потом произнёс какую-то длинную английскую фразу, где были межзубные звуки и что-то похожее на картавое «р». Лёша слушал. Не понял ни слова, но голос Саши — тихий, чуть уставший — заставил внутри всё перевернуться. — Красиво, — сказал он. — Ты ничего не понял? — Я про голос. Саша замолчал. Снял очки. Посмотрел на Лёшу близко-близко. В глаза — карие, с какими-то крапинками, которые он раньше не замечал. Или забыл. — Ты меня смущаешь, — признался Саша. — А надо, — буркнул Лёша. — А то привык уже, что я ною в трубку. А я могу и по-другому. — Как? Вместо ответа Лёша схватил его за футболку. Притянул к себе. Поцеловал — не нежно, как тогда на прощание, а жёстко, голодно, будто хотел откусить кусок. Саша не сопротивлялся. Наоборот, обхватил его лицо ладонями, погладил большими пальцами скулы. Лёша выдохнул в поцелуй — от злости, от тоски, от того, что даже сейчас, когда Саша рядом, внутри всё равно ноет. — Тише, — прошептал Саша, отрываясь. — Тише, Лёш. Я никуда не делся. — Знаю. — Тогда что? — Бесит, — выдохнул Лёша. — Всё бесит. Что ты здесь. Что я там. Что между нами эти долбаные километры. Что я не могу просто... Он не договорил. Уткнулся лбом в Сашино плечо. — Просто быть рядом, — закончил за него Саша. — Ага. Они сидели так минут пять. Саша гладил его по спине — медленно, успокаивающе. Лёша постепенно отпускал напряжение. Плечи опустились. Дыхание выровнялось. — Хочешь чай? — спросил Саша. — Хочу. — С печеньем? — Ты издеваешься? — Нет. У меня есть печенье. «Юбилейное». Лёша поднял голову. Посмотрел на Сашу — серьёзного, с тёплыми руками, которые всё ещё лежали у него на спине. — Это символ Илюхи и Сани, — сказал Лёша. — Знаю. — Давай свой чай. Саша встал, включил чайник. Достал две кружки, пакетики, печенье — и правда «Юбилейное». Лёша сидел на кровати, смотрел на его спину и думал: «Вот оно. Счастье — это когда тебе заваривают чай в чужой общаге, потому что ты приехал на тридцать часов». Они пили чай. Говорили о всякой фигне — о том, что Слава научил Лёшу зарабатывать на фрилансе, что Тётя Наташа на вахте начала называть его «сынок», что у Саши на паре одна девочка постоянно заглядывается на него, но он не реагирует, потому что «у меня парень, и он ревнивый». — Я не ревнивый, — буркнул Лёша в кружку. — Ты сейчас скис, как печенье в чае. — Отъебись. — Видишь. Лёша хотел огрызнуться, но вместо этого рассмеялся. Коротко, гортанно — но по-настоящему. Саша посмотрел на него с таким выражением, будто увидел что-то очень редкое. — Что? — спросил Лёша. — Ничего. Ты редко смеёшься. Я люблю, когда ты смеёшься. — Хватит сюсюкать, Парадеев. — Не хочу. Саша забрал у него пустую кружку. Поставил на стол. Вернулся. Лёг рядом — головой на подушку, лицом к Лёше. Лёша тоже лёг. Они смотрели друг на друга. В тишине, прерываемой только шипением батареи. — О чём думаешь? — спросил Саша. — О том, что, наверное, я всё-таки не такой уж и пропащий, — сказал Лёша. — Если ты со мной. — Ты не пропащий. Лёша закрыл глаза. Через секунду почувствовал, как Саша переплёл их пальцы. Тепло. Сухо. Правильно. — Не пропадай, — сказал Лёша в полудрёме. — Не пропаду, — ответил Саша. — Обещаю.

***

Утро. Серое, общажное, с мокрым снегом за окном. Будильник на Сашином телефоне завибрировал в половине восьмого, но Лёша, не открывая глаз, нашарил его и сбросил. — Ты чего? — сонно пробормотал Саша. — Поезд же. — Не поеду, — сказал Лёша. — Нахуй. Остаюсь. Саша приподнялся на локте. Посмотрел на Лёшу — тот лежал на животе, зарылся лицом в подушку, лохматый, сонный и красивый.   — У тебя завтра пары. — Прогуляю. — А лаба? — Слава скинет. — Лёш, — Саша тронул его за плечо. — Билет пропадёт. — И хуй с ним, — буркнул Лёша в подушку. Потом повернул голову, открыл один глаз. — Ты меня выгоняешь? Саша молчал. Смотрел на него. В груди разливалось что-то тёплое и тяжёлое одновременно. Потому что он тоже не хотел, чтобы Лёша уезжал. Совсем не хотел. Но Лёша сам никогда не оставался. Всегда уходил первым, делал вид, что ему всё равно. А тут — «остаюсь». — Не выгоняю, — сказал Саша тихо. — Просто думаю, что тебе надо. — Мне надо, чтобы ты заткнулся и лёг обратно ко мне, — Лёша натянул одеяло на голову. — Я спать. Саша усмехнулся. Лёг. Но не рядом, как ночью, а по-другому. Сполз вниз по кровати, устроил голову на Лёшиных ногах. Свернулся калачиком, как кот. Лёша приподнял одеяло. Посмотрел на Сашину макушку: кудри торчат в разные стороны.  — Ты чё там? — спросил он хрипло. — Лежу, — ответил Саша в одеяло. — Ты сказал лечь. — Я сказал — рядом. — А мне так удобнее. Лёша хотел сказать что-то едкое, но вместо этого просто положил руку на Сашину голову. Пальцами запутался в волосах — мягкие, влажные после душа вчера вечером. Провёл от макушки к затылку. Саша выдохнул и прикрыл глаза. — Как кот, ей-богу, — буркнул Лёша. Они лежали так. Лёша гладил его по голове, иногда спускаясь пальцами к шее, к позвонкам, которые прощупывались сквозь тонкую домашнюю футболку. Саша молчал. Не двигался. Только дышал — ровно, глубоко, иногда задерживая дыхание, когда пальцы Лёши касались особенно чувствительного места. За окном шумел город. Где-то за стеной кто-то включил музыку. Но здесь, в этой комнате, было тихо и почти тепло. — Саш, — позвал Лёша. — М? — Ты когда успел стать таким?.. — он не договорил. — Каким? — Тёплым. Саша открыл глаза. Повернул голову, посмотрел на Лёшу снизу вверх. Очки лежали на тумбочке, и без них его лицо было немного растерянным, почти детским. — Я всегда таким был, — сказал он. — Просто ты раньше не замечал. Лёша усмехнулся. Но спорить не стал. Саша потянулся — медленно, как просыпающийся зверь. Перевернулся на живот, всё ещё лежа на Лёшиных ногах. Задрал его футболку — просто так, чтобы положить ладонь на голый живот. Кожа под пальцами была горячей, чуть влажной со сна. — Замёрз? — спросил Саша. — Нет, — Лёша дёрнулся. — Руки у тебя холодные, блин. — Согрей. Лёша придавил его ладонь своей — сверху. Не отпускал. Пальцы переплелись, и Саша улыбнулся чему-то своему. Потом убрал руку, сел на кровати. Лёша сел следом, спустив ноги на пол. Они сидели рядом — плечо к плечу, босые, заспанные. — Останься, — сказал Саша. Не спросил. Сказал. — Сказал же — остаюсь. — До завтра? — До понедельника, — Лёша достал телефон. — Скажу старосте, что заболел. Похуй. Он написал сообщение, бросил телефон на тумбочку. Повернулся к Саше. Посмотрел в упор — как умел только он: тяжело, требовательно, с лёгкой злостью, которая на самом деле была чем-то совсем другим. — Иди сюда, — сказал Лёша. Саша пододвинулся ближе. Лёша запустил руку ему в волосы — уже не нежно, а чуть жёстче. Сжал пряди у корней, потянул — осторожно, но так, чтобы Саша запрокинул голову. Саша выдохнул. Глаза закрылись сами собой. — Посмотри на меня, — тихо сказал Лёша. Саша открыл глаза. Зеленые, с тёмной каймой, совсем близко. В них не было страха: было доверие. Полное, без остатка. И от этого у Лёши внутри всё перевернулось. Потому что такой взгляд — дороже любых слов. — Ты меня добьёшь когда-нибудь, — сказал Лёша. — Прямо нахуй добьёшь. — Надеюсь, — прошептал Саша. Лёша наклонился. Поцеловал — не в губы, в шею. Сначала чуть выше ключицы, потом ниже, туда, где бьётся пульс. Медленно, с нажимом. Саша вцепился пальцами в Лёшину футболку, сжал ткань так, что побелели костяшки. — Лёнь… — Не ной. — Я не ною. Лёша отстранился на секунду. Посмотрел на след — красное пятно на сгибе шеи. Удовлетворённо хмыкнул. — Отметил, — сказал он. — Чтобы помнил, чей ты. — Я и так помню. — А я перестраховываюсь. Он толкнул Сашу на кровать — мягко, без резкости. Навис сверху, опираясь на локти. Их лица разделяли сантиметры. Лёша смотрел сверху вниз — на растрёпанные волосы, на прикушенную губу, на чуть расширенные зрачки. — Испугался? — спросил он. — Нет, — выдохнул Саша. — А должен был бы. — Почему? — Потому что я плохой человек, Сань. Я грубый. Я могу сделать больно. — Ты не сделаешь, — Саша поднял руку, коснулся его лица — скулы, щетины на подбородке. — Ты не такой. — Откуда знаешь? — Потому что я тебя знаю, — просто сказал Саша. Лёша закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них уже не было злости. Было что-то другое — уязвимое, то, что он никому не показывал. То, что существовало только для Саши. — Иди к чёрту, Парадеев, — сказал он тихо. — Уже, — Саша улыбнулся. — Я уже у чёрта. И мне там нравится. Лёша поцеловал его. Не в шею, не в щёку — в губы. Глубоко, медленно. Руки спустились ниже — под футболку, на голую кожу живота. Саша выгнулся под ним тихо, почти неслышно, только дыхание сбилось. — Не спеши, — прошептал Саша в губы. — А я и не спешу, — ответил Лёша. — У нас теперь есть время. Он стянул с Саши футболку — одним движением, не спрашивая. Положил ладонь на грудь — туда, где сердце колотилось как бешеное. Наклонился, поцеловал ключицу, потом грудину, потом чуть ниже, туда, где дорожка волос уходит за пояс треников. Саша замер. Дыхание стало прерывистым, рваным. Пальцы сами собой запутались в Лёшиных волосах. — Лёш, я… — Молчи, — сказал Лёша, не поднимая головы. — Ничего не говори. Просто будь здесь. Он целовал живот — медленно, по кругу, обводя каждый кубик пресса языком. Саша прикусил губу, чтобы не застонать. Соседи за стеной могли услышать. Но Лёша, кажется, плевал на соседей. Он поднял голову, посмотрел на Сашу — снизу вверх, с вызовом. — Сними штаны, — сказал он. Не попросил. Сказал. Саша послушался. Дрожащими пальцами стянул треники, отбросил их куда-то в сторону. Остался в одних боксерах — тёмных, простых. Лёша провёл пальцами по бедру — снаружи, потом внутри, близко-близко, но не касаясь того, чего Саша уже ждал. — Дразнишь? — выдохнул Саша. — Ага, — Лёша усмехнулся. — Заслужил. Он наклонился — и поцеловал его через ткань. Медленно, с нажимом. Саша выгнулся, вцепился в простыню. Не сдержал звук — тихий, хриплый, полустон-полувсхлип. — Тише, — теперь уже Лёша сказал «тише». — Не хочу, чтобы кто-то слышал, что ты мой. — Твой, — выдохнул Саша. — Весь твой. Лёша стянул с него боксеры — уже не медля. Посмотрел. Провёл пальцем от низа живота до самого низа, легонько, почти невесомо. Саша задрожал. Всё тело — как струна, как провод под напряжением. — Красивый, — сказал Лёша. Серьёзно, без усмешки. — Пиздец красивый, Саш. — Лёх. — Чего? — Не останавливайся. Лёша не остановился. Он ласкал его долго — руками, губами, языком. Иногда почти нежно, иногда чуть жёстче, и тогда Саша начинал стонать громче, чем следовало. Лёша зажимал ему рот ладонью и шептал на ухо: «Потерпи, Санечка» Когда Саша кончил — выгнулся дугой, вцепившись в Лёшины плечи, и замер на несколько секунд, не дыша, — Лёша не отпустил его. Обнял, прижал к себе. Провёл рукой по потной спине, по позвоночнику, по лопаткам. — Всё, — прошептал Лёша. — Тише. Я здесь. Саша лежал с закрытыми глазами. Дышал часто, поверхностно. Пальцы всё ещё сжимали Лёшину футболку. — Ты… — начал он и запнулся. — Что? — Ты даже не разделся.   Лёша усмехнулся. Поцеловал его в мокрый висок. — Успею, — сказал он. — У нас весь день. И ночь. И завтра тоже. Он лёг рядом, притянул Сашу к себе — спиной к груди, обхватил руками поперёк живота. Носом уткнулся в затылок. Вдохнул — пахло потом, постелью и чем-то родным, от чего хотелось выть. — Лёнь, — тихо позвал Саша. — М? — Ты правда останешься? — Правда. — До понедельника? — До понедельника. Саша помолчал. Потом переплёл их пальцы у себя на животе. — А потом? — А потом я уеду. Вернусь через две недели. Или ты приедешь. Мы будем звонить каждый день и жаловаться друг другу.   — Как обычно, — улыбнулся Саша. — Как обычно, — кивнул Лёша. За окном пошёл снег — крупный, мокрый. Сосед за стеной выключил музыку. А они лежали в обнимку — голый Саша в Лёшиных руках, и Лёша в мятых трениках, не раздевшийся даже. И это было правильно. Потому что не всегда интим — это про секс. Иногда это просто — когда тебя держат и не отпускают. — Люблю тебя, — сказал Саша в тишину. — Я знаю, — ответил Лёша. — Я тоже. Очень.  Он чмокнул Сашу в плечо, зарылся носом в волосы и закрыл глаза. Поезд ушёл без него. И Лёша ни разу не пожалел.

***

Воскресенье. Вокзал. Они приехали за час. Лёша сначала возмущался «нахуя так рано, мы замёрзнем», но Саша просто взял его за руку и повёл внутрь. Вокзал был огромный, холодный, пахло пирожками и железом. Люди с чемоданами бежали мимо, объявления гремели из динамиков. Лёша стоял у колонны, курил в потолок (хотя нельзя), смотрел на табло. — Поезд через тридцать минут, — сказал он. — Заебись. — Лёш, — Саша стоял рядом, переминался с ноги на ногу. — Пойдём. — Куда? — В туалет. — Зачем? — Пойдём, — повторил Саша. Не попросил, а сказал. Лёша хотел огрызнуться, но посмотрел на Сашу. Тот был бледный, губы сжаты, очки чуть съехали на нос. Не просил — почти требовал. Лёша бросил сигарету, в пепельницу на урне. Туалет на вокзале — это отдельный круг ада. Плитка облезлая, пахнет хлоркой и чем-то кислым. Лампочка мигала, как в хорроре. Но Саша, кажется, не замечал. Он зашёл внутрь, проверил, что никого нет — кабинки пустые, мойки свободные — и закрыл за собой дверь на щеколду. — Ты чё, дверь запер? — Лёша обернулся. А Саша уже стоял вплотную. — Сейчас поезд, — сказал он тихо. — Ты уедешь. А я останусь. — Я знаю. — Ты мне нужен, Лёш. — Я знаю, Саш, — Лёша сжал челюсть. — Ты чего раскис? Не надо. Саша молчал. Потом поднял руки — медленно, как будто боялся спугнуть. Положил Лёше на плечи. Заглянул в глаза — прямо, без стеснения. — Можно тебя поцеловать? — спросил он. Серьёзно. Почти торжественно. — Ты ещё спрашиваешь, — Лёша усмехнулся криво. — Целуй. И Саша начал. Сначала лоб. Губы сухие, тёплые, Лёша зажмурился от неожиданности. Потом левая бровь, правая, переносица. Саша целовал медленно, будто запоминал каждую чёрточку. Лёша стоял не дыша. Потом глаза. Сначала один. Саша почувствовал, как дрожат Лёшины ресницы. Потом второй. — Ты чего творишь? — прошептал Лёша. — Прощаюсь, — ответил Саша в губы. Нет, не в губы — в щёку. Левую. Правую. Уголок рта. Подбородок. — Ты меня зацеловал уже всего, — голос у Лёши сел. — Не всего. Саша спустился к шее. Поцеловал ямку у ключицы — долго, с нажимом. Лёша вцепился пальцами в край раковины. Пальцы побелели. — Саш, — выдохнул он. — Только не плакать. Пожалуйста. — Не буду, — пообещал Саша в его шею. И наконец — в губы. Не быстро, не жадно. Медленно. Саша прижался всем телом — грудью, бёдрами — но без давления, без требований. Просто — рядом. Губы двигались мягко, глубоко, как будто Саша хотел запомнить не вкус — сам момент. Лёша обхватил его лицо ладонями — пальцы дрожали, это было стыдно, но он не мог остановиться. Они целовались долго. Так долго, что мигающая лампа погасла и зажглась снова. Так долго, что Лёша перестал чувствовать холодную плитку спиной. Когда Саша отстранился, Лёша открыл глаза. И увидел — Саша улыбался. Невесомо, чуть грустно, но светло. — Всё, — сказал Саша. — Теперь помнишь? — Что помню? — Что я тебя люблю. Даже когда ты не отвечаешь на звонки. Даже когда молчишь. Даже когда злишься. Лёша сглотнул. Хотел сказать «я помню», но ком в горле стоял колом. Только кивнул. Саша отпустил его. Сделал шаг назад. Поправил очки. — Поезд через двадцать минут, — сказал он. — Давай, Лёш. Иди. — А ты? — Я провожу до платформы. — Не надо. — Лёша выдохнул. — Я сам. Я если ты пойдёшь, я... Он не договорил. Полез в карман за сигаретами, но руки тряслись так, что выронил пачку. Саша молча поднял, положил обратно. — Я позвоню вечером, — сказал Саша. — Знаю. — Не пропадай. — Ты тоже. Лёша вышел. Пошёл к платформе. Не оборачивался. Потому что если бы обернулся — увидел бы Сашу, стоящего в дверях вокзального туалета, с мокрыми щеками и улыбкой, которая стоила всех поездов на свете. В поезде он сел у окна. Достал телефон. Написал: Koreshzy: Я постараюсь не курить. Обещаю. И звонить буду каждый день. Как ты хотел Саша: Я не просил не курить Koreshzy: А я сам решил. Пока, Парадеев Саша: Пока, Кореш. Скоро увидимся Лёша убрал телефон. Откинулся на сиденье. Закрыл глаза. На губах всё ещё было тепло.  Поезд тронулся. Вокзал поплыл за окном. Лёша не плакал. Но в груди было тепло и больно одновременно. Так бывает, когда любишь. По-настоящему.

***

Вторник. Вечер. Сашин дом. Лёша стоял у подъезда, мял в кармане зажигалку и смотрел на облупившуюся дверь. Обещал же. Сказал «буду заходить». И вот — пришёл. Без звонка, без предупреждения. Просто поехал после пар, потому что Саша сказал: «Мама будет рада». А Лёша не умел отказывать Саше. Совсем не умел. Он позвонил. За дверью послышался топот — мелкий, быстрый. — Кто там? — голос Лёли, настороженный. — Открывай, разведка, — буркнул Лёша. Дверь распахнулась. Лёля стояла на пороге в пижаме с, с распущенными волосами. Увидела Лёшу — и глаза стали огромными, как блюдца. — Лёша! — заорала она так, что у него заложило уши. — Ты пришёл! Ты правда пришёл! Она вцепилась ему в руку, потащила внутрь. Лёша еле успел разуться. — Мам! Мам, Лёша пришёл! — кричала Лёля на всю квартиру. — Я говорила, что он придёт! Говорила! Из кухни вышла Сашина мама в стареньком переднике, с полотенцем в руках. Увидела Лёшу и улыбнулась той же улыбкой, что и Саша. Тёплой, немного грустной. — Лёшенька, — сказала она. — Проходи. Мы как раз ужинать собирались. — Я ненадолго, — начал Лёша, но Лёля уже тянула его в комнату. — Нет, ты надолго! Ты обещал! Ты сказал, что будешь заходить, а после Сашиного отъезда ни разу не был, — Лёля нахмурилась и посмотрела на парня.  — Лёль, не приставай к человеку, — мягко сказала мама. — А я не пристаю, я напоминаю, — девочка снова надула губы. Лёша усмехнулся. Сдался. Скинул куртку, прошёл на кухню. Пахло пирогами — настоящими. Лёша сглотнул. Дома так не пахло никогда. Сели ужинать. Лёля пододвинула ему самую красивую тарелку — с цветочками, «потому что ты гость». Лёша хотел сказать, что не надо, но передумал. Сашина мама налила суп. Лёша взял ложку. — Лёш, а ты знаешь, я теперь вальс танцую, — Лёля говорила, не жуя. — А ещё, я хочу сходить в кино. Там новый фильм, про собаку. Говорят, очень грустный. Я люблю грустные. — Сходишь, — сказал Лёша. — Мама тебя сводит. — Мама работает. А Саша далеко. — Лёля посмотрела на него снизу вверх. — А ты? Можешь сходить со мной? Лёша замер. Посмотрел на Сашину маму. Та чуть заметно кивнула. — Могу, — сказал Лёша. — В выходные. Если хочешь. — Мам, ты слышала? Лёша идёт со мной в кино! — Слышала, Лёль,— мама улыбнулась. — Только сначала доешь. После ужина Лёля показала Лёше все свои рисунки, потом новый танец, потом долго рассказывала про подруг и школу. Лёша слушал. Кивал. И думал о том, что здесь — тепло.  — Лёль, — позвала мама. — Иди уроки доделывай, поздно уже. — Ещё пять минут! — Нет. Лёля вздохнула, как взрослая. Потом подбежала к Лёше, обняла его за шею — порывисто, и убежала. Лёша остался на кухне один с Сашиной мамой. Она убрала посуду, выключила свет под вытяжкой. Села напротив. Посмотрела на Лёшу — долго, внимательно, без осуждения. — Скучаешь? — спросила она тихо. — Ага, — Лёша опустил взгляд. — Очень.  — Я тоже. Он никогда так надолго не уезжал. Даже в лагерь — и то на три недели, не больше. А тут… — она замолчала, теребила край скатерти. — Я рада, что ты есть. У него. — Я? — Лёша поднял глаза. — Ты, — кивнула она. — Саша — он замкнутый. С детства таким был. Никого к себе не подпускал. Я уж думала, может, у него вообще никого не будет. А потом появился ты. Лёша сжал кружку. — Он никогда не говорил, — сказал он хрипло. — Что я первый. — А ты не знал? — Нет. Мама улыбнулась — мягко, чуть виновато. — Он стесняется. Саша вообще мало говорит о таком. Но я — мать, я вижу. Ты для него — всё, Лёша. Больше, чем он показывает. Лёша молчал. В груди разливалось что-то горячее и щемящее. Первый. Он у Саши — первый. Не потому, что до него никого не было. А потому, что Саша ждал. Выбирал. Дождался его, такого — с тараканами в голове, с характером.  — Я тоже, — сказал Лёша. — Он у меня… тоже. Женщина кивнула. Встала, поставила чайник. — У тебя как семья? — спросила она, не оборачиваясь. — Мама, папа? Как они? Приняли? Лёша замер. — Нормально, — сказал он. — Лёш, — мама повернулась. — Ты мне можешь не врать. Я не лезу в душу. Просто… ты как сын мне уже почти. Я за тебя тоже волнуюсь. Лёша опустил взгляд на стол. Поцарапанная клеёнка. Солонка. Хлеб в хлебнице. — Мама звонит, — сказал он медленно. — Три раза в неделю. Спрашивает, поел ли, не болею ли. Она говорит, что у них всё нормально . А по голосу слышу, что не всё. — А отец? — Отец… — Лёша запнулся. — Не знаю. Я с ним почти не говорю. Он пытается. Но у него это… криво получается. Он как начал бухать после того, как узнал про нас с Сашей, так и не остановился. Вроде сейчас меньше, но… Он не договорил. Мама подошла, села рядом. Положила руку на его — сухую, тёплую. — Ты зря не ездишь домой. — Знаю. — Они любят тебя. По-своему. Может, не умеют показывать. Но любят. — А если не примут? — Лёша поднял глаза. — Если я приеду, а он… начнёт опять? — Тогда ты уедешь. Но ты попробуешь. Лёша выдохнул. Посмотрел в окно — за ним темнело, летел снег. — Наверное, надо съездить, — сказал он. — Поговорить. Решить всё. Потому что… я чувствую, что что-то не так. Что-то висит. Не договорено. — Поезжай, — мама сжала его руку. — Чем быстрее — тем легче. Они ещё посидели в тишине. Чайник вскипел, мама заварила чай — мятный, с мёдом. Лёша пил маленькими глотками и думал. О доме. Об отце. О том, что страх — это не повод не идти. Саша бы так и сказал: «Ты упёртый, Лёш. Упрись и сделай». — Спасибо вам, — сказал он. — За… за всё. — Не за что, родной, — мама улыбнулась. — Заходи ещё. Без Саши тоже. Мы с Лёлей всегда тебе рады. Лёша встал. Пошёл в прихожую, надел куртку. Лёля уже стояла в дверях комнаты — заспанная, с ёжиком на голове. — Уходишь? — спросила она. — Ухожу. — А кино? — В субботу. Я позвоню твоей маме. — Обещаешь? Лёша посмотрел на неё. На маленькую, в пижаме, с таким серьёзным лицом. И вдруг понял, что не хочет обманывать. Не её. — Обещаю, — сказал он. Лёля подбежала, обняла за пояс. Лёша потрепал её по макушке, отстранил. Потом обнял Сашину маму — по-настоящему, крепко, как не обнимал даже свою. — До свидания, — сказал он. — Приезжай, — ответила она. На улице морозило. Лёша закурил, пошёл к остановке. В голове было пусто и звонко, как после долгого разговора. Дома, у себя в общаге, он сел на кровать и набрал Сашу. — Алло? — голос сонный, встревоженный. — Лёш? Ты чего? Поздно же. — Я к твоим заходил, — сказал Лёша. Саша помолчал. — И как? — Нормально. Лёля в кино просилась. Я сказал — свожу. — Ты серьёзно? — Я не вру, Саш. Я в субботу иду с твоей сестрой на фильм про собаку. Она сказала, что он грустный. Я, наверное, буду плакать. — Ты? Плакать? — Саша усмехнулся сонно, невесомо. — Увидишь. — Я бы хотел увидеть. Лёша замолчал. — Лёш, — позвал Саша. — Спасибо.  — За что? — Что зашёл. Что не пропал. Лёша откинулся на подушку. Закрыл глаза. Представил Сашино лицо — без очков, заспанное, родное. — Не пропаду, — сказал он. — Обещал же. Спокойной ночи, Парадеев. — Спокойной ночи, Кореш. Лёша сбросил звонок. Поставил телефон на зарядку. И долго ещё смотрел в потолок, думая о том, что, может быть, всё не так плохо. Может быть, он ещё научится быть чьим-то сыном. И чьим-то парнем. И просто — человеком, который не боится. В субботу он пошёл с Лёлей в кино. Фильм оказался не просто грустный — он был разрыдательный. Лёша не плакал. Но Лёля плакала, и он дал ей салфетки, чтобы вытирать слёзы, а сам сидел и думал, что, наверное, это тоже счастье — сидеть рядом с тринадцатилетней девочкой в тёмном зале и смотреть на собаку, которая ждала хозяина. Как он ждал Сашу.

***

Пятница. Родительский дом. Лёша стоял у подъезда, в котором вырос, и снова чувствовал себя чужим. Дверь облупилась ещё сильнее, кнопка домофона не светилась — сломалась, как и год назад. Он набрал код на память. Замок щёлкнул. Он не предупреждал. Сказал матери только утром: «Я сегодня приеду». Она охнула, засуетилась: «А у нас ничего нет, я в магазин не успела». Лёша ответил: «Ничего не надо, мам. Я просто так». В руках он держал цветы. Купил на вокзале — хризантемы, жёлтые, мамины любимые. Дверь открыла мать. В стареньком халате, с зачесанными наспех волосами.  — Лёшенька, — выдохнула она. — Заходи, заходи скорее, холодно же. Она обняла его быстро, судорожно, как будто боялась, что он исчезнет. Лёша чмокнул её в макушку, сунул цветы. — Это тебе. — Ой, Лёш, зачем? Денег же нет… — Мам, на тебя всегда есть.  Он разулся. Прошёл в коридор. Из кухни доносились звуки — телевизор бормотал что-то про политику, и Лёша вдруг напрягся. Отец был дома. — Папа на кухне, — сказала мать тихо, как будто прочитала его мысли. — Он он сегодня нормальный. Я попросила. Лёша кивнул. Сжал челюсть. Прошёл. Отец сидел за столом в старой трикотажной кофте, с газетой в руках. Живой. Трезвый. Глаза не мутные, не злые. Усталые. Встретились взглядами — Лёша первый не отвёл. — Здравствуй, — сказал отец. — Привет.  Мать засуетилась, поставила чайник, достала тарелки. Пахло жареной курицей — настоящей, домашней, такой, какую мать готовила только по праздникам. — Садись, — сказал отец. Кивнул на стул. Не потребовал, не приказал — предложил. Ужинали молча. Мать смотрела на него, подкладывала ещё. Отец молча ковырялся в тарелке, иногда поднимал глаза — встречался с Лёшиными — и снова отводил. — Вкусно, мам, спасибо, — сказал Лёша. — Ешь, ешь. Ты похудел совсем. — Пары. Курьером работаю. — Бросай, — вдруг сказал отец. — Денег пришлю. Лёша посмотрел на него. Отец не отвёл взгляд. В первый раз за долгое время. — Разберусь, — ответил Лёша. Отец кивнул. Не настаивал. Мать убрала тарелки. Поставила чай. Печенье высыпала в вазочку — «к чаю». Посмотрела на Лёшу, на отца — между ними повисло что-то неуловимое, как запах дыма после того, как потушили пожар. — Я, — начал Лёша. Посмотрел в свою кружку. Потом поднял глаза. Сразу на двоих — перевёл взгляд с матери на отца. — Я к Саше ездил. Недавно. Мать замерла. Отец положил ложку. — И как он? — спросила мать первой. — Нормально. Учится. Работает. Скучает. — А вы… — мать запнулась. — У вас всё хорошо? Лёша посмотрел ей в глаза. Прямо. Без вызова, без защиты. — Всё хорошо, мам. У нас всё хорошо. Отец молчал. Но Лёша чувствовал его взгляд — тяжёлый, изучающий. Не злой. Непривычный. — Я учусь, — продолжил Лёша. — Усердно, если честно. Программирование это… в общем, я вывожу. Стипендию получаю. Подрабатываю на фрилансе — код правлю. На жизнь хватает. На билеты к Саше — тоже. — Ты к нему ездишь? — спросил отец. Голос хриплый, будто он давно не разговаривал. — Езжу. И он ко мне. Выходными. Отец кивнул. Медленно, будто внутри что-то переваривал. — Я подумал, — Лёша сделал паузу, — вам, наверное, интересно будет узнать. Как у меня дела. Как у нас с Сашей.  — А чего вы, как тайные агенты? — вдруг спросил отец. Не зло. Скорее устало. — Не понял? — Лёша напрягся. — Не рассказываешь ничего. Молчишь. Мы от соседей узнаём, что ты в институте, а от родного сына — нет. — А вы спрашивали? — Лёша почувствовал, как поднимается злость, и сам испугался этого. Сжал кружку. — Вы когда в последний раз меня спрашивали, как у меня дела, а? — Лёша, — мать тихо. — Нет, мам. Я хочу поговрить. Я пришёл сюда, чтобы поговорить. Чтобы… — он выдохнул, понизил голос. — Просто я чувствую, что между нами что-то не так. И не только из-за Саши. Вообще. Мы перестали быть семьёй. Нормальной семьёй. Вы не знаете, что у меня в жизни происходит. Я не знаю, что у вас. Отец бухает, ты молчишь, я — в своей общаге, делаю вид, что всё нормально. Отец опустил голову. Мать прикрыла глаза рукой. — Я не хочу так, — сказал Лёша. Тише. — Я хочу, чтобы было как раньше. Чтобы я приходил — и было нормально. Чтобы вы спрашивали про Сашу. Чтобы я мог рассказать, что мне с ним хорошо, и вы бы не отводили глаза. Чтобы отец не пил. Чтобы… — голос сорвался. Он замолчал. В кухне было тихо. Телевизор бормотал что-то про курс доллара, но никто не слушал. Потом отец поднял голову. — Тяжело тебе, — сказал он. Не спросил — констатировал. — Бывает. — А мне? — отец посмотрел в глаза. — Думаешь, мне легко было? Узнать, что сын…с парнем? Я понимаю. Но это… это надо было переварить, Лёша. Я переваривал. — Переварил? — Лёша с вызовом. — Не знаю, — честно сказал отец. — Может, да. Может, нет. Но я пытаюсь. Я ж не пью уже второй месяц. Мать всё спрятала.  Лёша замер. Посмотрел на отца — морщины, мешки под глазами, седина на висках. И вдруг увидел не врага, не того, кто показывал на дверь. А старого, уставшего мужика, который тоже боялся. — Я не знаю, как правильно, — сказал отец. — Но ты — мой сын. И Саша… он парень хороший. Я видел. — Видел, — повторил Лёша. — И руку он пожал крепко. Не как девчонка. Лёша усмехнулся. Первый раз за вечер. Коротко, горьковато. — Ты бы видел, как он на меня смотрит, — сказал Лёша. — Тогда бы понял. Отец молчал. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Будем… будем учиться. Ты учишься — и мы будем. Мать всхлипнула — негромко, прикрывшись платком. Лёша посмотрел на неё. Она улыбалась сквозь слёзы. — Я так боялась, — прошептала она. — Что ты больше не придёшь. — Приду, мам. — Лёша встал, обошёл стол, обнял её. Крепко, как не обнимал со школы. — Еще приду. Я обещаю. Лёша не стал задерживаться. Сказал, что завтра пары — надо ехать. Мать засобиралась — положила ему с собой пирожков, варенья, «хоть что-то, а не магазинное». Отец стоял в коридоре, смотрел, как сын обувается. — Лёша, — позвал он. — М? — Ты это… — отец запнулся. — Звони. Не пропадай. — А ты не пей, — ответил Лёша. Тихо, без злости. Просто. Отец кивнул. Протянул руку. Лёша посмотрел на неё. Пожал. Крепко, по-мужски. Как тогда Саша. На улице морозило. Лёша шёл к остановке, дышал паром, сжимал в руке пакет с пирожками. Хотелось курить, но он не стал. Достал телефон, набрал Сашу. — Алло? — Саша, как всегда, ответил на первом гудке. — Привет. Я у родителей был. — И как? — Нормально. Отец сказал, что ты руку жмёшь как человек. Саша помолчал. Потом тихо спросил: — Ты сам в порядке? Лёша остановился. Посмотрел на небо — чёрное, беззвёздное, городское. Вдохнул полной грудью. — Кажется, да, — сказал он. — Впервые за долгое время — да. — Я рад, Лёш. — Я тоже. — Лёша помолчал. — Саш. — М? — Спасибо, что ты есть. — Всегда пожалуйста, — ответил Саша. Тепло, по-своему. И Лёша почти увидел его улыбку. Он сел в автобус. Достал пирожок — с капустой, как мама делала в детстве. Откусил. И вдруг понял, что улыбается. Не через силу, не криво. А просто — потому что тепло. Потому что внутри, где всё болело, вдруг стало чуть светлее. Он написал Саше: Koreshzy: Я, кажется, помирился с отцом. Обещал не пить. Я сказал, что буду звонить. И ты теперь — официально. Можешь приезжать, тебя не убьют. Саша: А жаль. Я готовился к битве. Koreshzy: Обойдёшься. Приедешь — будем пельмени жрать и смотреть ужастики. Саша: Договорились. Я тебя люблю, Лёх. Koreshzy: Я тебя больше. Сегодня он был дома. Не там, где живут родители. А там, где его ждут. Где бы это ни было.

***

Декабрь. Начало зимы. Чат молчал три месяца. Лёша уже привык — листал пустые диалоги, видел «был(а) в сети» и не писал первым. Потому что гордый. Потому что не хотел выглядеть тем, кому надо. Но каждый вечер проверял — вдруг. Вдруг кто-то очнётся. Илья очнулся первым. Илюха:  Пацаны, чё молчим? Я скучаю. Фрама: Не только Илья. Мы вместе скучаем. Гориллыч: Я на заводе сгинул, но тоже живой. Руки целы. А потом Лёша написал. Не выдержал. Koreshzy: Чё по встречам? А то я уже забыл, как вы выглядите. Илья скинул голосовое. Лёша открыл на кухне, под шум чайника. Голос Ильи такой же, чуть с хрипотцой, как в школе. «Давайте ко мне на дачу. Выходные. С ночёвкой. Телек большой, бильярд, выпить можно. Печку растопим. Отказы не принимаю.» Лёша выдохнул. Сразу же набрал Сашу. — Ты чат читал?  — Нет. А что? — Дача у Ильи. Все свои будут. Ты нужен. Саша помолчал. — Билеты дорогие. — Я оплачу. — Лёш, ты и так... — Саш. Я сказал — оплачу. Ты нужен, понял? Я без тебя там не хочу. Саша вздохнул — тёплым, согласным вздохом. — Хорошо. Я приеду. Лёша улыбнулся в пустую кухню. Написал в чат: Koreshzy: Саша будет. Встречать на вокзале всем табором. Гориллыч: А чё мы, извозчики? Koreshzy: А чё ты, Горилла, не хочешь старого друга встретить? Гориллыч: Хочу, бля. Ладно. Встречаем. Чат снова ожил. Сыпались мемы, голосовые, старые фотки. Лёша сидел, листал, и внутри разливалось что-то давно забытое — чувство, что ты не один. Что есть люди, которые ждут. Даже если молчат три месяца.

***

Вечер. Вокзал. Мороз ударил так, что дышать было больно. Лёша стоял у выхода, засунув руки в карманы пуховика, и ждал. Рядом курил Фрама. Илья пошёл в кафе за кофе, сказал «чё вы мёрзнете как дураки». Лёша не мёрз. Он вообще не чувствовал холода. Только смотрел на табло: поезд из столицы прибыл. — Идёт? — спросил Даня. — Должен, — ответил Лёша. — Писал, что вышел. Поток людей — сумки, чемоданы, дети, бабки с авоськами. А потом Саша. В тёмном пуховике, с черно-былым шарфом, из-под которого торчали наушники. Очки запотели. Он остановился, огляделся — и увидел Лёшу. Улыбнулся. Так светло, будто не два месяца прошло, а вечность. — Приехал, — выдохнул Лёша, шагнув навстречу. — Приехал, — ответил Саша. Они не обнялись — при всех. Только пожали руки, по-свойски. Но Лёша успел сжать его пальцы — быстро, незаметно. Саша сжал в ответ. — О, Саныч! — Гориллыч похлопал его по плечу. — Живой! Не замучили тебя твои англичане? — Не дождешься, — Саша снял очки, протёр их о шарф. Илюха вышел из кафе с пятью стаканчиками кофе, чуть не уронил, но удержал. Протянул один Саше. — На, согрейся. А то Лёшка тебя заморозит своими обнимашками. — Я не обнимал, — буркнул Лёша. — А хотел. Лёша промолчал. Потому что Фрама был прав. Илья поймал такси. Лёша сел последним, рядом с Сашей. Под курткой нащупал его ладонь — замёрзшую. Сжал. Саша повернул голову, посмотрел в окно, но пальцы переплёл. Всю дорогу Лёша не отпускал. А Гориллыч рассказывал про завод, Фрама травил армейские байки, Илья ругался с навигатором. И это было так привычно, так правильно, что Лёша почти поверил — они не расставались. Ни на день.

***

Дом оказался огромным — с камином, большим телевизором, бильярдной и кучей комнат. Илья гордо обвёл рукой: — Территория наша. Не громить только. — Я ничего не обещаю, — сказал Гориллыч и сразу пошёл к холодильнику. Сначала смотрели кино. Лёша выбрал «Один дома» — «потому что декабрь, блядь». Фрама хотел ужастик, но его переголосовали. Устроились на огромном диване — Лёша с Сашей в обнимку, Илья и Фрама рядом, почти в такой же позе. Гориллыч сидел в кресле, накрывшись пледом, и ворчал: «Вы как голуби, ей-богу». — Завидуй молча, — отрезал Лёша, прижимая Сашу к себе. Саша уткнулся носом ему в плечо и усмехнулся. Потом были бильярд, монополия и прогулка по окрестностям. Снег скрипел под ногами, фонари светили жёлтым, дым из трубы стелился низко. Лёша и Саша шли чуть позади остальных — держались за руки, не пряча. — Смотри, — сказал Саша, показывая на небо. — Звёзды видны. В городе не видно. — Ага, — Лёша поднял голову. — Красиво. — Ты не смотришь на звёзды. — Я смотрю на тебя. Саша толкнул его локтем, но не сильно. И покраснел — даже в темноте было видно. Вернулись замёрзшие. Саныч растопил камин — настоящий, с дровами и треском. Выпили — кто коньяк, кто глинтвейн. Лёша пил глинтвейн, потому что обещал Саше «не убивать организм каждый день». Гориллыч поднял тост: «За то, что мы снова вместе. И за то, чтобы так было всегда». — Не сглазь, — буркнул Лёша, но чокнулся. Потом сидели у камина, говорили ни о чём. Фрама уснул первым — прямо в кресле. Илья его накрыл пледом, а сам пошёл спать на второй этаж. Лёша и Саша остались в маленькой комнате на первом этаже. С кроватью, старым комодом и окном, в которое луна светила прямо в лицо. Лёша лёг первым, Саша — рядом. Скинули только кофты, легли в тёплых пижамных штанах  — потому что холодно, а под одеялом греться лучше вместе. Лёша обнял Сашу со спины, прижал к себе. Носом уткнулся в затылок — пахло шампунем, морозом и чем-то своим. — Тепло? — спросил он. — Угу, — Саша прикрыл глаза. Несколько минут молчали. Слышно было, как за стенкой Гориллыч бормочет во сне. Где-то на чердаке скреблась мышь. Камин догорал, потрескивал. — Лёх, — позвал Саша. — М? — Ты какой-то тихий. Лёша помолчал. Потом сказал — негромко, почти шёпотом: — Я счастлив, Саш. Саша замер. Хотел повернуться, но Лёша не пустил — обнял крепче. — Не поворачивайся. Я так лучше говорю. — Он выдохнул. — Я сейчас счастлив. Правда. Вот так, когда все вместе. Ты рядом. Друзья. — Это хорошо, — тихо сказал Саша. — Это очень хорошо. Я думал раньше — вот если бы ты не уехал. Если бы остался. Мы бы вместе учились. Кино смотрели. Жили бы. — Лёша замолчал на секунду. — А сейчас думаю — нет. Не надо. — Почему? — Потому что так, как сейчас, я бы не понял. Не почувствовал. Когда ты рядом каждый день — это как дышать. Ты не замечаешь, как это важно. А когда ты за тысячу километров, и я еду к тебе на электричке, и мы считаем дни, и я скучаю так, что ныть хочется…— голос дрогнул. — Вот тогда я понимаю, как ты мне нужен. По-настоящему. Не по привычке. А насквозь. Саша молчал. Потом медленно перевернулся — Лёша наконец отпустил. Легли лицом к лицу. Глаза блестели — то ли отражение луны, то ли слёзы. — Я тоже, — сказал Саша. — Каждый раз, когда сажусь в поезд, я думаю — зачем? Зачем нам эти муки? Но потом я приезжаю. Я вижу тебя. И я понимаю — ради этого стоит. Ради того, чтобы ты меня обнимал. Чтобы мы лежали вот так. Чтобы я знал — ты ждёшь. — Жду, — кивнул Лёша. — Всегда жду. Он провёл пальцами по Сашиной щеке — от скулы до подбородка. Медленно, невесомо. — И знаешь, — сказал Лёша. — Я ничего бы не менял. Даже расстояние это долбаное. Потому что благодаря ему я знаю — я готов. На всё. Преодолеть. Ждать. Ехать на последние деньги. Мёрзнуть на вокзалах. Всё. — А если бы можно было вернуть время? — спросил Саша. — Чтобы мы учились в одном городе? Лёша задумался. Потом усмехнулся — светло, без горечи. — Наверное, я бы всё равно отправил тебя в твой пед. Потому что это — твоя мечта. А я… я подожду. Я упёртый, помнишь? Саша улыбнулся — той самой улыбкой, из-за которой Лёша терял голову. — Помню. — И ещё, — Лёша притянул его ближе, поцеловал в лоб. — Я рад, что мы снова все собрались. Илья, Фрама, Гориллыч… Даже если болтаем раз в полгода — они свои. Они были, есть и будут. Как ты. — Я буду, — сказал Саша. — Обещаю. Они лежали в темноте. Обнявшись, переплетя ноги, сбив одеяло в комок. За окном падал снег — крупный, тихий. Лёша уснул с мыслью, что утром они будут пить чай с печеньками, Гориллыч будет травить байки, Фрама колоть дрова, а Илья смотреть на всех и улыбаться. И всё это — его жизнь. Которую он, оказывается, очень любит. Лёша подумал, что всё временно. Расстояние. Ссоры. Бессонные ночи, когда кажется, что сердце разорвётся от тоски. Электрички на последние деньги. Холодные вокзалы. Чужие города. Всё это проходит. Остаётся только то, что по-настоящему важно. Люди, которые ждут. Которые сядут в поезд в три часа ночи. Которые обнимут на морозе и не отпустят. Которые скажут «я здесь» — и ты поверишь. Трудности преодолимы. Не потому, что ты сильный. А потому, что есть ради кого стараться. Ради кого вставать утром. Ради кого не пропадать. Главное — найти своих. Тех, с кем можно молчать. Тех, кто останется, даже когда ты молчишь. Тех, кто скажет «я люблю тебя, придурок» — и ты улыбнёшься. Лёша нашёл. Саша. Друзья. Мама, которая печёт пироги. Отец, который учится заново. Он не пропал. И они не пропали. А значит — всё будет хорошо. Потому что любовь — это не когда рядом всегда. Это когда даже на расстоянии ты знаешь — вы идёте в одном направлении. И обязательно встретитесь.