Шесть тысяч

жан рисовал горные склоны, сидя на турбазе в обнимку с термосом. про него шутили, что он паспорт дома забудет — но скетчбук возьмёт непременно. эверест покорил сердце кирштайна; принёс на карточку материальную благодарность с выставки, а вместе с ней возможность арендовать спортивный велик и кататься сколько душе угодно по старой-старой брусчатке немецкого городка, в котором не пешком передвигались исключительно наездники велосипедов и самокатов. пятнадцать зарисовок скатов крыши, дремлющих на скамейках котов, деревьев в парке, причудливого рисунка мокрого после ливня кирпича, вывески закусочной с лучшими колбасками в мире — научрук бросает в личку «ок, принял», и можно нарисовывать для души. дружбан со школьной скамьи конни зубоскалит, что жан состоит в полиаморных отношениях с карандашом и бумагой, но приезжает в малоизвестный немецкий городок в первые же выходные с новыми байками и старыми прибаутками. они проводят отличный вечер за копчёными колбасками, картофельными чипсами под соусом чили и пинтами морса из диковинной местной ягоды. жан делится, что не прочь поехать к морю порисовать пейзажи, но жилплощадь там щеголяет неподъёмным ценником. конни роется сначала в ровно обритой голове, потом в забитым хламом рюкзаке и перебрасывает жану в руки видавшую виды визитку. «делал у нас такие на заказ один перец, по лицу сразу видно — адреналинщик; а там, куда едешь, рай для любителей клифф-дайвинга». адреналинщик оказывается в том же городе и на деловую встречу приходит лично, позвякивая многосторонне проколотым ухом, представляется эреном йегером и сходу будит в жане два желания: двинуть ему по морде и расхохотаться до колик. у эрена своя машина, и к морю они едут, как цари; останавливаясь, где захочется, зачем захочется и когда захочется. у эрена витиеватое, как рукав от левого плеча к запястью, прошлое, пересыпанные околомедицинскими терминами рассказы и железобетонная оппозиционная точка зрения на политику. они с жаном дискутируют до хрипа, не разговаривают двадцать километров и срываются в новое обсуждение, как обожатели того самого клифф-дайвинга. а ещё у эрена харизматичный прищур, эстетичнейший беспорядок на голове и мировоззрение анархиста. для жана он делится на две части: от первой зубы устают скрипеть, от второй, как пел сплин, «выпить и пригласить на вальс». одним словом, полутонов в эрене нет; он весь броский, яркий, отторгающий, как масло в воде, или прилипающий, как ладошки древесной лягушки. перед тем, как заехать в отель, побросать вещи и, не озаботившись завтраком, рвануть на пляж, они не раз трогают щепетильные темы, и жану кристально ясно — эрен не против непритязательного пляжного романа. за три дня кирштайн успевает обойти доступную половину побережья и с долей потаённой радости и досады признаёт, что лучший обзор на скалы и игру бликов на воде именно там, где команда суицидников в купальниках с разноцветными крылышками сигает в прозрачную воду с пятнадцатиметровой высоты. а ещё на эрена, который, рисуясь, входит в морскую гладь штопором, предварительно разве что в мёртвый узел не завернувшись. бронзовый, с выбеленными солнцем волосами инструктор, милостиво разрешивший кирштайну просиживать плавки в лодке за блокнотом, заливисто смеётся на йегеровские выкрутасы и как-то раз демонстрирует такой пируэт, что у всей группы челюсти с плеском шлепаются на дно морское, а малахитные-малахольные эреновские глаза загораются жгучим восхищением. «он лет двадцать в воду сигает», — пожимает плечами кирштайн тем же вечером в приятной тени от навеса, пока эрен бинтует лодыжку, — «а ты за неделю хочешь так же». «дело привычки», — упрямо машет седой от соли головой йегер. «он, блин, летит к воде, а не шмякается беременной чайкой под действием гравитации, как некоторые». шпилька срабатывает, в жана летит ответный залп, а тема красавца-инструктора отходит на второй план. который, кстати, критически осмотрев лодыжку, запрещает прыжки с любой высоты на ближайшее время. вероятность навредить себе ещё сильнее или получить судорогу вдали от берега кажется загорелой татуированной ариель недостаточно веской причиной, чтоб не вернуться на историческую родину. и, конечно, инструктор не зря ест свой хлеб. «а если бы», — отплёвываясь от засосов моря, допытывается жан, вцепившись в забытый с прошлого столетия буёк, рядом с белыми от натуги пальцами эрена, — «я бы не проходил курс молодого бойца, ты бы мистеру смиту послал почтовых чаек или акул?» по лицу эрена расползается идиотская улыбка, а кирштайн-то всё ещё не в курсе, как они вдвоём будут ползти к берегу в этом безлюдном каменном кармашке. йегер соскальзывает, и жан перехватывает его за твёрдый гладкий торс быстрее, чем успевает подумать. «держу, держу», — сквозь прозрачные барашки произносит жан, (не)любуясь бликами малахольных глаз. море снова приникает к губам жана, но там уже занято. мистер смит дважды не зря ест свой хлеб; почтовые чайки или кто там нашёптывают ему о двух решивших потонуть в горниле запретной страсти не отходя от буйка, и он, конечно, приходит посмотреть. подобные выражения жан слышал только один раз, от научрука, когда на сохнущую на полу выставку кто-то опрокинул ведро растворителя. эрену, правды ради, досталось крепче, чем ему. и не сказать, что впечатлился — несостоявшийся утопленник лежал на песке в позе христа, жмурился, как будто на него сыпались не словесные небоскрёбы, а манна небесная, и улыбался насквозь солёными упругими губами. жан краснел и бормотал извинения за обоих. на вечерние соревнования эрена не пустили под страхом собственноручного утопления. «даже посмотреть из лодки не дал, изверг блондинистый». «допрыгался», — пожимал плечами жан, заклеивая стопу пластырями: успел изрезаться о каменистый подводный бок скалы. эрен фыркнул с видом «море виновато, что я в него сиганул», по-лисьи ухмыльнулся и залез к жану на кровать. «песок стряхни», — не оборачиваясь, произнёс жан. в груди медленно поднялся девятый вал и застыл, как изваяние. «раз с соревнованиями обломилось, мне нужно другое равноценное развлечение», — прошептали в заросший тонкими лёгкими волосами затылок. «иди ракушки пособирай», — буркнул кирштайн немеющими губами. вал грозил обвалиться на неподготовленное к таким нагрузкам сердце. оказывается, пальцы дрожали. эрен накрыл своими. «ты пластырь на пластырь сейчас налепишь», — и ушная раковина поймала каждое чёртово движение его расцелованных морем губ. жан повернулся, всем собой ощущая, как водяной оползень накрывает его с головой, и рухнул с пятнадцатиметровой высоты в малахитовую гавань. …в десять часов утра жан, позёвывая в кулак и натягивая аляпистую майку на грудь, рисовал весело чирикающих на асфальте птичек.