Храбрость это постепенный процесс

Кто-нибудь, расскажите ему, как быть к людям поближе

Как в стаю войти, втянуться в толпу и коснуться престижа

Он не тот персонаж, который важен в этой школьной истории

В классе он оказался тот самый, зажатый и странный, дебил, ебанутый, другой

Но ему, тонкожему, сложному в изгоях

Весь мир — полигон, а он сдался без боя

Где пространства-слова вылетают из-за пасти оружий-людей

Превращая в контуженных друг за друга

Каждый следующий день

Мой милый, ну это же дети

Ну что же ты сделаешь с этим?

Прости их, ведь это всего лишь игра

Давай, дорогой, мне пора

Будь умней: оскорбили — считай до семи

Ты же надеешься на нашу семью!

Всё это школьное — временно

И тебе не пристала полемика!

Подумаешь, просто мальчишки

Не лезь на рожон, промолчи!

Я прокажённый, и детство моё из груди арматурой торчит!

— Как дела в Хогвартсе? — совершенно незаинтересованно спрашивает мама, кромсая на обед что-то. «Что-то» — название каждого блюда, каждого приёма пищи в их семье, ведь иных названий у этого и не могло быть. Мама не умеет готовить, это Северус понимает чётко еще с раннего возраста, особенно сравнивая с домашней едой, которой его подкармливали дома у Лили, сетуя на худобу, и великолепной кухней Хогвартса. А с набором продуктов у них дома даже неудивительно, что за многие годы так и не научилась. По сути «что-то» — это все, что было в наличии, смешанное в рандомных пропорциях и щедро залитое водой. Завтрак чаще всего состоял из какой-нибудь крупы или овсяных хлопьев, или «фруктовых салатов», с которыми в принципе сложно что-то сделать не так, но мама раз за разом умудрялась. Обедом считались разваренные овощи в бульоне, если повезёт — с мясом и картофелем, если нет — с кучей самовзращенных специй, на которых оседали пары с завода и которые очень ругал отец, но, тем не менее, не исчезающих из рациона. Ужин с его шести из распорядка дня почти исчез, и это можно было смело назвать плюсом, ведь мясо, идущее в него, зачастую было таким отвратительным на вкус, что есть после него не хотелось неделями, а ведь мама еще и экспериментировала с ним зачастую, делая «что-то» действительно страшным. — У меня все предметы на «превосходно», — охотно отвечает он, а мама кивает все также незаинтересованно. — И меня даже похвалил Слизнорт пару недель назад — однокурсники очень удивились, он обычно хвалит только тех, кто может быть полезен в будущем, у кого деньги и связи, а тут снизошел. Но меня очень достают Гриффиндорцы — Поттер, Блэк, Люпин и Питтегрю. Они постоянно лезут потому что не любят Слизерин и не хотят чтобы… — Ох уж эти мальчишки, — хмыкает мама, не переставая мерно кивать. У нее под руками на доске идеальные кубики для сложных зелий, но отвратительный состав будущего обеда. — Вечно со всеми дерутся. Ты им не отвечай и отстанут, им же только интереснее дурковать когда они видят реакцию. Северус неловко кивает. Он в поле зрения мамы, сидит в метре от нее на краю стола. Краем глаза она видит его жест, но не видит выражения лица. Выражения лица «конечно, мам», подразумевающего под собой разочарование. Северус отчётливо помнит этот разговор даже спустя несколько лет из-за одной простой вещи: он всю жизнь не отвечал, но придирки не стали легче. Он год за годом методично терпел, срываясь только когда становилось совсем плохо, он показывал чудеса сдержанности, он следовал маминому совету, был ее гордостью. Хотя, кому он врёт? Он не был даже своей гордостью, а мама и в тот день не порадовалась за него и не похвалила, узнав об оценках и реакции Слизнорта. Северус и сам чувствовал что одной похвалы и всеобщего удивления было мало: он может больше. За его спиной многие поколения зельеваров, которые приводили всяких Слизнортов в восторг ежедневно, а после, выпускаясь, творили рецепты один другого прекраснее. Мама сама еще до Хогвартса варила все зелья первого курса, впечатляя наёмных преподавателей. Северус понимает прекрасно, что сравнивать их ситуации глупо как минимум потому, что у нее были наемные преподаватели, были ингридиенты, собственная всегда свободная лаборатория и бесконечная библиотека рецептов от множества великих предков, а ему всего этого не досталось, но все равно хочется невероятно этого зельеварческого могущества. Может он тогда сможет и готовить лучше матери? И вернуть род к былому величию. Мама на «былое величие» посмеялась — сказала что это все чушь и пропаганда, чистокровие того не стоит, лучше жить ровно, спокойно, брак по любви, место у плиты и воспитывать детей, ну а «в твоём случае» найти хорошую работу, жену красивую, «да вон хоть Лили, хорошая девочка, дружите давно», и не думать об этой ерунде. — Не слушай Слизеринцев, Северус, — улыбаясь поучала она. — Этих балбесов родители убедили что у них только лучшее, а остальные не достойны и взгляда с высоты их Чистокровия, а они и поверили. Ничего, курсу к пятому прозреют, мальчики с девчонками-полукровками гулять начнут, девочки в магловский мир в рестораны бегать, с маглами знакомиться, и горько жалеть, что родились в вечных ограничениях. Они ж даже из дома выйти не могут без родителей, а когда выйдут — там же взгляд ни туда не брось, а то кого-нибудь оскорбишь. И у аристократов так до самой старости, никакой свободы. Когда мама, стоящая за плитой в рваной тряпке, которую «не жалко и дома носить», не выходящая из этого дома чаще раза в неделю потому что «не в чем», и поменявшая возможность творить на возможность выйти замуж за человека с зарплатой ниже прожиточного минимума которого она даже не любит, рассказывает про свободу это в той же мере смешно, в коей и грустно. Северус не хочет в этой жизни детей вообще, но если однажды все же что-то в голове перемкнет и он будет только о собственном карапузе и мечтать — он уж точно не хочет чтобы этот ребёнок жил в хотя бы приблизительно тех же условиях, в каких живёт он. Он хочет возможность оставить ребёнка на домашнем обучении если ему не понравится Хогвартс, хорошую еду, достойную зарплату, дом в приличном районе а не в таком, что с началом темноты на улицу выйти опасно, и чтобы жена, если она будет с ним в доме жить, вообще ничего не делала, кроме как с ребёнком играла, учила и присматривала. На самом же деле он хочет чтобы примерно этого хотели его собственные родители. В свои шестнадцать Северус наперекор всем словам матери внимательно слушает Слизеринцев, у которых все это есть с раннего детства. И они могут сколько угодно ныть про правила чистокровного общества, бегать в магловский мир или гулять с полукровками — иногда совмещая все три занятия в один процесс — что еще раз подтверждает что все правила — хуйня, главное — уметь их грамотно нарушать. Отец и того хуже — папой его Северус, как помнит, никогда и не звал, но его это и не смущало. Он говорил всю жизнь: — Я тебе не нравлюсь? Ладно. Я и не должен тебе нравится. Я должен тебя правильно воспитать. Переживший Вторую мировую в детстве, отец был кутилой, не стремящийся в этой жизни ни к чему серьёзному. Он любил вставить в речь умные цитатки, на которые были щедры его друзья из совершенно разных слоев общества, связями которых даже в самом минимальном ключе он презирал пользоваться, любил наорать на маму за качество еды, уборки или его воспитания, чем сам не занимался в принципе, и любил устраивать скандалы из-за его «фашистских высказываний» о маглах. Северус не так часто говорил что-то искренне в семье, ни мама, ни тем более отец его взглядов не разделяли, но на то они и пара из маглолюбки и магла. На то Северус уже большой мальчик, чтобы самому выбирать, кому верить.