Сентябрь, которого не было

Гроза пришла вечером. Не подкралась исподтишка. Пришла — тяжело, веско, без приглашения, как приходят после долгой разлуки. Девушки как всегда задержались в кабинете после уроков, на этот раз не из-за концерта, а просто потому, что никому не хотелось уходить. За окнами висело серое, низкое небо, и воздух сгустился до состояния желе — густой, спёртый, чуть сладковатый от запаха нагретой за день пыли и мела. Первые раскаты донеслись издалека — глухие, похожие на звук передвигаемой мебели этажом выше. Юля мыла кружки в раковине туалета — когда услышала этот звук. Она выключила воду и замерла, прислушиваясь. Гром. Ещё далёкий, но уже настоящий — не летний, легкомысленный, а тот, что заставляет стёкла чуть заметно дрожать. — Ты слышала? — спросила она, возвращаясь в кабинет. Оля сидела на широком подоконнике, поджав одну ногу и обхватив колено руками, и смотрела в окно.Небо за стеклом было тёмно-сизым, с рыжим, воспалённым брюхом — такое бывает только перед сильной грозой, когда тучи наливаются электричеством и вот-вот прорвутся. — Будет ливень, — сказала Оля, не оборачиваясь. — Минут через десять. Может, раньше. — Может, пойдём, пока не началось? — А ты хочешь? Юля задумалась. Она посмотрела на Олю — на растрёпанные рыжеватые волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, на спокойное, почти умиротворённое лицо, на то, как она сидит, прижавшись плечом к оконной раме. И поняла, что не хочет. Никуда не хочет — ни под дождь, ни домой, ни в завтрашний день. — Нет. Давай переждём здесь. Вместе. Оля повернулась и улыбнулась — уголком губ, едва заметно. — Я надеялась, что ты это скажешь. Юля прошла по кабинету и щёлкнула выключателем. Верхний свет погас, и осталась только настольная лампа на учительском столе — старая, с металлическим абажуром. Её свет ложился на пол жёлтым кругом, а углы комнаты тонули в густой, почти осязаемой темноте. Сразу стало уютно — так уютно, как бывает только в детстве, когда за окном непогода, а ты внутри, в безопасности. Сразу ощущаешь себя героем детских сказок. Один маленький человек, в своей безопасной коробочке-комнате. А за её стенами бескрайний угрожающий мир. Юля подошла к подоконнику и остановилась рядом с Олей. Окно было распахнуто настежь, и в кабинет врывался влажный, тёплый ветер, пахнущий озоном и мокрой землёй — запахом, который всегда предшествует грозе. Шторы вздувались, как паруса, и опадали обратно, задевая подоконник. — Моя бабушка говорила, — начала Юля, глядя на горизонт, — что гроза — это когда небо ссорится с землёй. А молнии — это их аргументы. — Красиво, — отозвалась Оля. — А дождь тогда что? — Слёзы. Кто-то из них плачет. Бабушка не уточняла, кто именно. Говорила — сама догадаешься, когда придёт время. — Наверное, оба. Когда ссоришься с кем-то по-настоящему важным, всегда плачут оба. Юля перевела взгляд на Олю. Та всё ещё смотрела в окно, и её профиль был подсвечен светом лампы, отчего кожа казалась почти золотой. Волосы вспыхивали тёмной медью. — Ты когда-нибудь ссорилась с кем-то важным? — спросила Юля. — С тобой. В мае. Юля выдохнула. Май. Та самая неделя. Блокнот. «Не льсти себе». Пустой кабинет и слёзы на полу. Она помнила это слишком хорошо — каждое слово, каждый жест, каждую секунду того разговора. Но сейчас, спустя время, вспоминать было почти не больно — только немного щемило под рёбрами, как старая, зажившая рана, которая всё ещё чувствует перемену погоды. — Это было так страшно, — сказала она тихо. — Я думала, что всё кончилось, даже не начавшись толком. — Я тоже думала, что потеряла. Лежала дома, смотрела в потолок и думала: всё, сама виновата, сама всё сломала. Но потом встала и пришла. — Почему ты пришла? Ты же могла просто... не прийти. Оля помолчала. За окном снова грохнул гром — теперь ближе, мощнее, — и стёкла мелко задрожали в рамах. — Потому что не прийти было ещё страшнее, — сказала она. — Я лежала и прокручивала в голове: вот сейчас я позвоню, и ты скажешь «уходи». И я это заслужила. Каждое слово, что я сказала тебе, — заслужила. Но ты не выгнала меня. И потом мне стало стыдно, что я такого о тебе мнения. — Не выгнала. — Ты сказала «пойдём на кухню». И «останешься?». — И ты осталась Оля повернулась к ней. Их глаза встретились — янтарные и тёмные, — и в этом взгляде было всё, что они не умели говорить вслух. — Я до сих пор помню это «останусь», — сказала Юля. — Это было самое важное. Самое нужное слово в моей жизни. Самое лучшее. — Я много чего тебе говорила. «Ты отняла у меня лучшую подругу» — тоже. — Это было не самое лучшее. Оля коротко выдохнула — не то смешок, не то вздох облегчения. — Я жалею об этом. О каждом слове. О каждом взгляде, который бросила на тебя в те дни. Я бы всё отдала, чтобы вернуться и не говорить этого. — Я знаю. Ты уже говорила. И я простила. — Правда простила? — Правда. Разве ты не чувствуешь? — Чувствую. Просто иногда некоторые вещи нужно услышать ещё раз. Юля кивнула и отвернулась к окну. За стеклом ветер гнул ветки, и они царапали стекла. Она смотрела на тёмное небо, на вспышки молний где-то вдалеке, и молчала. Не потому что нечего было сказать. А потому что внутри что-то поднималось — медленно, неотвратимо, и хотело выбраться наружу. — Я в ту неделю, —  Голос прозвучал ровно, но она сама услышала, как он дрогнул в конце. — Руки царапала. В кровь. Ногти сдирала тоже, кожу с рук. Дурочка. Она не смотрела на Олю. Не могла. Она смотрела в окно, пристально. Она не хотела вспоминать всё это — боль от ногтей и не только, побелевшие шрамы на внутренней стороне предплечья, тонкие, почти незаметные, если не знать. Она всегда знала, где они. Оля молчала. Юля чувствовала её взгляд — не давящий, не жалостливый. Внимательный. Ждущий. — Это не было... — Юля запнулась, подбирая слово. — Это не было попыткой. Нет. Просто когда внутри всё рвётся, хочется снаружи тоже что-то чувствовать. Чтобы тоже ныло. — Юля вдруг улыбнулась и жалобным взглядом посмотрела Оле прямо в душу. — Только не называй меня мазохисткой. Я не знаю, как это объяснить. — Не надо объяснять, — тихо сказала Оля. Юля заметила, как она удивилась — не ожидала такой реакции близкого человека на свою боль. — Я понимаю. Юля коротко выдохнула. Потом провела ладонью по лицу, будто стирая что-то. И опять уставилась в окно. — Я себя ненавидела, — сказала она. — Не за то, что ты ушла. За то, что я... За всё это. Что влюбилась. Что не смогла промолчать. Что всё испортила. Что сижу на полу и режу руки, вместо того чтобы... не знаю. Быть нормальной. Справиться. Как все справляются. А я не справлялась. Я вообще ничего не могла. Только это. — Она кивнула на свои плечи. — И от этого было ещё хуже. Понимаешь? Я себя резала, потому что не могла справиться. И не могла справиться, потому что себя резала. Замкнутый круг. И каждый раз, когда я думала: «Всё, завтра перестану», — наступало завтра, и я снова. Потому что это было единственное, что я могла контролировать. Единственное. Она замолчала. В комнате было тихо — только дождь, только ветер. — А сейчас? — спросила Оля. — Сейчас ты как? Юля повернулась к ней. Олины глаза были серьёзными, без слёз, без паники. Она не собиралась жалеть. Она хотела выслушать. — Сейчас нормально, — сказала Юля. — Я перестала. Не сразу. Но перестала. Иногда хочется снова. Когда плохо. Но я отдергиваю себя и.. Не делаю в общем. — Почему? Юля задумалась. Она никогда не формулировала это словами. Просто знала — и всё. — Потому что это не помогает. На час — да. А потом становится ещё хуже. И потому что... — она замолчала, подбирая слова. — Потому что если бы я продолжала, я бы не смогла быть с тобой. А я хочу быть с тобой. Сильнее, чем хочется... всего остального. Оля протянула руку и накрыла Юлину ладонь своей. Холодные пальцы сомкнулись вокруг тёплых. Она не сказала «ты молодец». Не сказала «ты сильная». Она просто держала. И этого было достаточно. — Можно тебя обнять? — спросила она. Юля кивнула. И Оля обняла её — крепко. Юля уткнулась лицом в Олино плечо. Пахло ромашкой и дождём. — Тебе было больно, — сказала Оля. — Очень больно. И ты справилась с этим одна. Это не делает тебя плохой. Ты нормальный живой человек. Юля закрыла глаза. За окном грохнул гром — теперь ближе, мощнее, — и стёкла дрогнули. Но здесь, в кругу света от лампы было спокойно. — Я бы хотела быть рядом, — сказала Оля. — В ту неделю. Я должна была. — Но ты ведь пришла. — Поздно. — Не поздно. Ты пришла. Это главное. Они сидели так ещё долго. Молча.  Где-то снова загрохотало. Ветер усилился, и одна из штор взметнулась так высоко, что едва не сбила горшок с кактусом — с важным кактусом, за которым ухаживал Саша и который, вопреки всем прогнозам, до сих пор был жив. Юля закрыла окно — не полностью, оставила узкую щель, чтобы слышать, как начнётся дождь. И дождь начался. Не постепенно, не с робких капель — сразу, стеной. Как будто небо прорвало. Капли забарабанили по стеклу с такой силой, что Юля на секунду испугалась — не разобьют ли? Но стекло держало. Вода текла по нему сплошным потоком, искажая очертания деревьев во дворе, превращая их в размытые тени. — Я люблю дождь, — сказала Оля. — Особенно такой. Сильный. Когда не нужно никуда идти и можно просто сидеть и слушать. — И знать, что ты не одна, — добавила Юля. — Да. Это, наверное, самое главное. Юля поудобнее устроилась на подоконнике. И теперь Олино колено почти касалось ее плеча — лёгкое, невесомое прикосновение. Юля потянулась и положила ладонь на это колено. Оля накрыла Юлину руку своей. А потом свет погас. Без предупреждения, без мигания — просто раз, и всё. Лампа потухла. Школа перестала гудеть. Кабинет погрузился в темноту — не кромешную, потому что за окнами ещё горели фонари, но достаточно глубокую, чтобы всё вокруг стало чужим и неузнаваемым. — Опа! — воскликнула Юля. — Да будет свет, сказал электрик и перерезал провода. Оля вздрогнула от неожиданности и рассмеялась. — Отключили, — сказала она, будто ждала этого. — Наверное, гроза повредила кабели. Где-то на линии. — У нас есть свечи? Юля задумалась. В кабинете действительно были свечи — их принес Саша, когда пытался поговорить с духом Сталина. Она помнила, что видела их где-то на стеллаже, в картонной коробке. — Сейчас найду. Сиди. Девушка встала и двинулась в темноте, вытянув руку, — мимо парт, мимо стеллажей, мимо бюста Пушкина, — пока не наткнулась бедром на шкаф. Провела ладонью по полкам: книги, тетради, ручки. Пальцы нащупали коробку. Открыла — внутри лежали свечи: толстые, белые, немного запылённые. — Нашла, — сказала она чуть повысив голос, чтобы с другого конца кабинета её было отчётливо слышно. — Неси сюда. И спички. — А лучше зажигалку. — Нет. В прошлый раз ты сломала одну, я не хочу пожара. — Его всё равно дождём потушит. Так хоть в огонь и воду поиграем. — бросила Юля и ушла в лаборантскую. Подсветив фонариком ящики тумбы, она нашарила злосчастную зажигалку и вернулась в кабинет. Расставила пару свечей на первой парте. Чиркнула колёсиком зажигалки. Огонёк вспыхнул, осветив её лицо и Олину руку, которая потянулась помочь. Они зажигали одну за другой, и кабинет на глазах преображался. Тени на стенах стали длинными, подвижными, почти живыми. Свет озарил тёмную комнату, наполняя её уютом — оранжевым, трепещущим. Запахло воском и чуть-чуть — дымом. — Красиво, — сказала Оля, оглядываясь. — Даже красивее, чем при лампе. — Намного. Юля принесла из учительской синий пушистый плед — тот самый, в который они кутались зимой, — и расстелила его на полу. Они сели рядом, почти в обнимку, лицом к окну. Свечи горели вокруг, и их огоньки отражались в мокрых стёклах, размножаясь. Дождь всё ещё барабанил по подоконнику, но теперь он звучал иначе — не тревожно, не грозно, а убаюкивающе. Как колыбельная. Гроза уходила на восток. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила Оля. — О чём? — О том, что год назад у меня не было ничего этого. Не было этого кабинета. Не было Саши с его дурацкими шутками и вечными разъездами. Не было Кико, которая говорит «Дамочка, вы конченая» через слово. Не было тебя. Я сидела в старой школе, в своём углу, и думала, что так будет всегда. Что я всегда буду одна. Что это моя норма. — Но ты не одна. — Нет. Теперь нет. И это до сих пор иногда кажется мне чудом. Оля положила голову Юле на плечо. — Я рада, что перевелась, — сказала она. — Что пришла в эту школу в сентябре. Что ты была там. Что ты на меня посмотрела. Вот так, как сейчас. — Я не просто посмотрела. Я влюбилась. Сразу. С первого взгляда. — Правда? Ты мне никогда этого не рассказывала. — Правда. Ты сидела за шторой — рыжие волосы, белая челка, книга по истории, — и я подумала: «Ого»... Вот так, просто: «Ого». А потом ты подняла голову и посмотрела на меня. И я уже не могла отвести взгляд. Весь урок смотрела на твой профиль. — Я думала, ты тогда на Кико смотрела. Она сидела на подоконнике, кажется, прямо в твоём поле зрения. — На Кико? Почему на Кико? — Не знаю. Она яркая. И вы дружите сто лет. Я была уверена, что ты смотришь на неё. Что я тебе вообще не интересна. — Да, мы дружим. Но я смотрела на тебя. Всегда на тебя. Даже когда делала вид, что смотрю на доску и увлечена уроком. Оля помолчала. Свеча на подоконнике дрогнула от сквозняка, и тени на стенах качнулись, как живые. — Я тоже смотрела, — призналась она. — Но боялась, что ты заметишь. Поэтому смотрела только когда ты отворачивалась. Или когда ты писала и не видела ничего вокруг. — Я не отворачивалась. — Значит, ты тоже смотрела. — Значит, мы обе смотрели. Дождь за окном начал стихать — теперь это был не ливень, а ровный, монотонный шум. Гроза уходила, и небо над школой понемногу светлело, наливаясь серым жемчужным оттенком. — Хочешь, я напишу тебе грозу? — спросила вдруг Юля. — Напишешь? — Стихотворение. Про грозу. Про нас. Про этот вечер. Я никогда не писала про грозу. Мне кажется, пора. — Давай. Я не устану слушать, как ты читаешь. Юля поднялась с пледа, взяла с парты блокнот — тот самый, тёмно-синий, с пятном от чая на обложке. Нашла ручку. Вернулась, села, скрестив ноги, и принялась писать. Оля смотрела, не отрываясь. Юля писала быстро, не задумываясь над словами, — строчки ложились на бумагу сами собой. Тучи, молнии, дождь. Свечи, которые блестели десятком огней. Две девушки под одним пледом. Всё это было там — в неровных, быстрых строчках, в зачёркнутых и переписанных словах. — Готово, — сказала она и подняла глаза на Олю. — Прочитаешь? Юля кивнула. Она не читала вслух свои стихи почти никому — только Оле. Только ей можно было не бояться, что слова прозвучат глупо или неправильно. Она откашлялась и начала — негромко, чуть хрипловато: Грозовой хмурый день. Тьма безликих прохожих. На стекле — водопад проливаемых слез. Я влюбилась в тебя. Ты сказала что — тоже. И в груди расцвело поле шелковых роз. Ты сидишь на полу. И любуясь свечами, Говоришь что теперь ты совсем не одна. И я рядом. Смотрю, как сверкаешь очами. И насколько дурманит твоя рыжина. Ветер долбит по стеклам. Гуляет по кругу. Раздувая сквозь форточку штор паруса. Мы теперь в одной лодке. Держу твою руку. И душа унеслась далеко в небеса. Тени пляшут на стенах как дикие звери, Проводящие в полночь у чащи обряд. Грянул гром. Содрогнулись все окна и двери. Шорох шин по асфальту и листья шумят. А с тобой хорошо. Мне с тобою не страшно. Когда вместе, готова хоть к дулу шагнуть. Защитить, уберечь — остальное не важно То как молния — может лишь мельком свернуть. Ты обнимешь, я тихо прикрою глаза. И тонуть буду в общем тепле наших тел. Пусть вокруг оплетет наши души лоза. Чтоб мой дух от любви, как свеча догорел Грозовой хмурый день. Тьма безликих прохожих. На стекле — только морось стихающих грез. Я влюбилась в тебя. Ты сказала что — тоже. И любить будем долго. До боли. До слёз... Она замолчала. Последние слова повисли в воздухе. Оля молчала, глядя на неё. А потом протянула руку и взяла блокнот. — Это красиво, — сказала она. — Очень. — Правда? — Правда. Можно я оставлю его себе? Насовсем? — Он твой. Я его для тебя писала. Оля взяла блокнот осторожно, двумя пальцами, будто он был хрустальным. Поднесла ближе к свече, перечитала — каждую строчку, каждое слово. — Приколю на доску — сказала она. — Рядом с тем кленовым листом, что ты мне подарила осенью. — И звездой? — И звездой. У меня уже целая коллекция. Свечи догорали. Воск оплывал, застывая причудливыми фигурами на блюдцах. Дождь почти стих. За окном вечернее небо стало серым и чистым — гроза ушла, оставив после себя только мокрый асфальт, блестящие листья и запах озона. Где-то вдалеке зажглись фонари, и их свет размножился в лужах. — Нам, наверное, пора, — сказала Оля, не двигаясь с места. — Пора, — согласилась Юля, тоже не двигаясь. Они посидели ещё минуту. Оля задула свечи — не все, одну оставила на подоконнике, чтобы собрать вещи. Юля сложила плед, убрала блокнот в рюкзак. Оля спрятала стихотворение в папку — аккуратно, проложив чистым листом, чтобы не помялось. Они вышли из кабинета вместе. Коридор был пустым и гулким, шаги разносились под потолком. На первом этаже горел дежурный свет, и старый вахтёр даже не поднял головы, когда они прошли мимо его стеклянной будки, — просто кивнул и перевернул страницу журнала. На крыльце их встретил мелкий дождь. Не ливень, не гроза — тихая, спокойная морось, которая всегда остаётся после бури. Пахло мокрой листвой и немного сиренью с соседнего двора. На асфальте блестели лужи в желтую "звездочку". Юля остановилась под козырьком и посмотрела на небо. — Я зонт не взяла. Забыла утром. Оля, уже спускавшаяся по ступенькам, обернулась. На её лице появилось то самое выражение — смесь нежности и лёгкого укора, которое Юля видела каждый раз, когда забывала что-то очевидное. — Ты безнадёжна. — Я просто не думала, что будет дождь. Ты же знаешь, я никогда не думаю о таком. — Знаю. Поэтому я ношу зонт. Один на двоих. Она стянула рюкзак с плеча и достала его — складной, с выцветшим синим куполом и деревянной ручкой, отполированной до блеска чужими ладонями. Раскрыла над головой и встала так, чтобы Юля поместилась под ним. — Иди сюда. Юля шагнула ближе. Оля держала зонт чуть выше, наклоняя в её сторону. Капли барабанили по куполу — размеренно, успокаивающе, как метроном. — Ты каждый раз меня спасаешь, — сказала Юля. — Кто-то же должен. Если ты сама не справляешься. — Я справляюсь. Просто с тобой — лучше. Намного. — Это потому что я ответственный человек. В этом есть свои бонусы. — Какие бонусы? — Ну, я не мокну под дождём. И у меня есть ты. Юля улыбнулась. Они пошли по улице. Дождь шелестел по куполу. Где-то вдалеке ещё громыхало — последние отголоски уходящей грозы. Они дошли до перекрёстка — того, где их пути обычно расходились. Оля остановилась и протянула Юле зонт. — Держи. Тебе дальше. — А ты? Опять промокнешь. — Тут пять минут. Я быстрая. — Ты в прошлый раз тоже так говорила. И пришла домой мокрая насквозь. Я потом весь вечер переживала, не заболеешь ли. — Ты переживала? — Конечно. Я всегда за тебя переживаю. Это входит в мою должностную инструкцию. Оля посмотрела на неё. Потом на зонт. Потом снова на Юлю. — Тогда давай вместе, — сказала она. — Это нелогично. Ты сделаешь крюк. — Это очень логично. Потому что я хочу побыть с тобой ещё немного. Юля улыбнулась. Они развернулись и пошли в сторону Юлиного дома — под одним зонтом. Дождь почти кончился. Зонт можно было закрыть, но никто из них этого делать не стал.