Сентябрь, которого не было

Автобус опаздывал. Юля сидела на деревянной скамейке остановки, вытянув ноги и подставив лицо солнцу. Рюкзак лежал рядом — набитый второпях. Утро было ясным, прозрачным, каким-то слишком хорошим для дня, когда нужно уезжать. От леса пахло смолой и разогретой землёй. Оля стояла у столба с расписанием. Жёлтый листок выцвел на солнце почти до нечитаемости, но она смотрела на него несколько минут, не отрываясь. Не читала — просто смотрела. Её спина была напряжена, лямка рюкзака врезалась в плечо, но она, кажется, не замечала. — Что там? — спросила Юля. — Расписание. — Да я в курсе, что расписание. Что тебя в нём так заинтересовало? Оля пожала плечом —  едва заметно. — Не знаю. Просто смотрю. — Оль, это расписание, а не телевизор. Оно не работает. — Точно. Не работает, — согласилась она и наконец отошла от столба. Села рядом. Не вплотную — между ними поместился бы рюкзак. Или ещё один человек. Юля заметила это, но ничего не сказала. За всё время что они знакомы, Юля привыкла к Олиной близости — к тому, как Оля прижимается к ней во сне, как её прохладные пальцы находят Юлину ладонь под одеялом, как она поправляет Юле воротник, как они сидят на террасе, касаясь плечами, и молчат. Но сейчас Оля сидела на расстоянии и смотрела на дорогу. — Когда автобус? — спросила Юля, хотя знала. Спросила просто чтобы не молчать. Сегодня молчание было невыносимым, неловким, нагнетающим. Странно — подумалось Юле. — В восемь пятнадцать. Уже восемь тридцать две. — Значит, скоро. — Значит, скоро. Юля захотела взять её за руку — и не стала. Что-то изменилось этим утром. Когда они собирали вещи, Оля была молчаливой. Когда завтракали остатками клубники, стоя у кухонного стола, потому что стулья уже были задвинуты и накрыты плёнкой, — молчала и смотрела в окно. Когда запирали дверь и прятали ключ под горшок с геранью, как велела бабушка, — молчала. Когда шли по грунтовке к шоссе, —  молчала. Юля не спрашивала. Она научилась различать Олины молчания. Это было не «я обиделась». Это было «я думаю о чём-то, о чём пока не готова говорить». И Юля не спорила, не добивалась. Просто была рядом. Автобус показался из-за поворота — старый бледно-голубой ПАЗик, с треснувшим лобовым стеклом. Он катился медленно, с натужным гулом, и за ним поднималась пыль. Оля встала и закинула рюкзак на плечо. Юля за ней. В салоне пахло нагретым дерматином, а ещё — едва уловимо — чьим-то табаком, хотя окна были открыты. Кроме них, ехали трое: старуха с плетёной корзиной, полной какой-то зелени, парень в наушниках, и мужик в рабочей куртке, заснувший, едва автобус тронулся. Юля и Оля прошли в конец салона, туда, где больше всего трясёт, но где никто не сидит над душой. Юля села у окна. Оля рядом. Они двинулись в путь. За окном поплыли сосны, потом дачи с покосившимися заборами, потом поле с одиноким стогом. Провода на столбах то взлетали вверх, то падали вниз в такт движению. Юля смотрела на них и думала о прошедшей неделе. Семь дней. Семь долгих, медленных дней, которые пролетели как один. Первые два ушли на то, чтобы обжиться — разобрать вещи, найти кружки, чай и бытовую мелочёвку. На третий была гроза, и они сидели на террасе, смотрели, как молнии ломают небо над лесом. А потом — потом случилась та ночь. Юля не считала, какая по счёту. Она помнила только, как дрожали Олины пальцы и как она шептала ее имя. А после — ещё три дня. Три дня, когда они просыпались и засыпали вместе, и это было так естественно, будто иначе и быть не могло. Они пили чай на террасе, оплетённой дикими лозами. Ходили к озеру — маленькому, лесному, с тёмной водой. Говорили о лете. О том, как вернутся сюда ещё раз, обязательно. О том, что осенью, может быть, снова пойдут дожди, и они будут сидеть в кабинете литературы, пить чай и вспоминать, как пахнут нагретые сосны. Юля закрыла глаза — и на секунду увидела террасу, залитую солнцем, услышала кукушку, почувствовала запах смородины. А потом открыла — и перед ней была дорога, пыль, мелькающие столбы. Дача осталась там, за лесом. — О чём думаешь? — спросила Оля. — О проводах. — О проводах? — Они как график температуры. Опускаются и поднимаются. Оля чуть улыбнулась — одной стороной рта. — И какая сегодня температура? — Понижается. — Это плохо? — Это просто, — Юля повернулась к ней. — А ты о чём думаешь? Оля помолчала. — О том, что не хочу домой. — Совсем? — Совсем. Хочу обратно. На дачу. Ещё на неделю. Или на две. Или на всё лето. — Я тоже. Они замолчали. Автобус трясло на выбоинах. Плечо Оли касалось Юлиного плеча и отстранялось, снова касалось и снова отстранялось. Юля смотрела в окно и думала о том, что бы она сделала, если бы могла. Она бы развернула автобус. Она бы вернула их обратно, в дом с деревянными стенами, в запах смородины, в тишину. — Мы обязательно вернёмся, — сказала она. — Обещаешь? — Обещаю. Мы ещё не все планы выполнили. Бабушка грозилась научить нас печь пирог с вишней. Настоящий, в печи. — Ты говорила это уже. — Правда? Когда? — Дня три назад. За завтраком. — Я совсем не помню. А что ты ответила? — Что я не умею печь пироги в печи, но это было бы интересно. А ты сказала что это мы еще в калачики не играли. Мол, я сяду на лопату и ты сунешь меня в печь. — И ты согласилась? — Нет. Я сказала, что ты невозможна. Юля рассмеялась. Смех получился негромким, но в пустом салоне он прозвучал отчётливо. Мужик в рабочей куртке пошевелился во сне. Старуха с корзиной обернулась и посмотрела на них — без осуждения, просто с любопытством. — А ещё, — сказала Юля, понизив голос, — мы не доели клубнику. — Она всё равно уже испортилась бы. — Не испортилась бы. Мы бы её съели. — Мы съели всё, что могли. — А остальное оставили на столе. Теперь там муравьи. — Ну и пусть. Муравьи тоже голодают. Оля фыркнула. На секунду — на одну короткую секунду — она стала прежней. Той Олей, которая неделю назад сидела на террасе и говорила «у нас своя норма». Которая была настоящей. Но тут же что-то погасло. Она пригладила чёлку и снова отвернулась. — Ты какая-то тихая сегодня, — сказала Юля. — Я всегда тихая. — Не всегда. Сегодня — слишком. Оля не ответила. Её пальцы на коленях сцепились в замок — крепко, до побелевших костяшек. Она смотрела в окно напротив, но Юля видела её отражение в стекле — размытое, зеленоватое. — Оль. — Я просто не хочу туда, — сказала Оля тихо. — К отцу. — Мы можем не ехать сразу. Можем пройтись по парку. Там всё равно никого в воскресенье. — Он знает, что я возвращаюсь сегодня. Он ждёт. Я написала. Ещё с дачи. Что буду в воскресенье утром. Юля помолчала. — И что? — И ничего. Он ждёт. Если я не приеду, будет хуже. — Хуже — это как? Оля потёрла переносицу. Юля смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то — не на Олю, на этого незнакомого мужчину, который ждёт и говорит что «будет хуже». — Он кричит? — спросила она. — Иногда. — А ещё? — Не кричит. Хуже, когда не кричит. Когда говорит... Оля повернулась к ней. Взгляд был усталым — не сонным, а именно усталым, как у человека, который долго носил что-то тяжёлое и наконец позволил себе опустить плечи. — Что я неблагодарная. Что я всё делаю назло. Что я его не уважаю. Что я должна быть серьёзнее. А мои друзья — это несерьёзно. Что школа — это баловство. Что мне надо думать о будущем. О нормальной профессии. О семье. О... Она замолчала на полуслове. — О чём? — спросила Юля. — Неважно. — Оль. — Я не хочу об этом, — отрезала Оля. — Не сейчас. Юля открыла рот и закрыла. За неделю на даче они научились разговаривать без слов — касанием, взглядом. Но здесь, в автобусе, это не работало. Оля отгородилась — и Юля не знала, как пробиться. Она отвернулась к своему окну. Там уже был пригород — кирпичные пятиэтажки, гаражи, покосившийся забор какого-то склада. Провода кончились. Начались светофоры. Оля достала телефон. Юля не видела экран. Она видела только, как пальцы пробежали по стеклу, разблокировали, замерли. Как большой палец застыл над экраном. Как Оля слегка застучала пяткой по полу автобуса. Ритмично. В воздухе что-то изменилось. Только что между ними было тепло — утреннее, сонное, дачное, — а теперь оно уходило. Вытекало, как вода из треснувшего кувшина. Юля почувствовала это кожей — холодок на предплечьях, там, где недавно лежала Олина рука. — Тебя кто-то ищет? — спросила Юля невозмутимо, как будто ничего и не было. Но тут же поняла, что сделала только хуже. — Отец. — Опять? — Он писал всю неделю. Я не отвечала. Не хотела. — Оля сжала телефон, и костяшки побелели. — Там было хорошо. Там была ты. И я. И всё. А это — другое. Это... Она не закончила. Разблокировала телефон снова и стала читать. Юля смотрела на неё — и ей стало страшно. Не за себя — за Олю. За то, как она сжимается, будто ожидая удара. За то, как уходит свет из глаз. За то, как пальцы, державшие телефон, начинают дрожать. Оля не говорила ни слова. Она перечитывала сообщение снова — раз, другой, третий. Её большой палец скользил по экрану вверх, пролистывая старые сообщения, потом возвращался к новому. Как будто она надеялась, что слова изменятся. Что они исчезнут. Что это ошибка. Плечи Оли опустились ещё ниже. Она вжалась в сиденье — Юля видела, как напряглась её шея, как затвердел подбородок. Стекло под её пальцами запотело. Она всё ещё смотрела в экран, но взгляд стал пустым — она больше не читала. Просто смотрела. — Оль, что там? Оля заблокировала телефон и положила его экраном вниз на колено. Посмотрела на Юлю — и в её глазах было что-то, чего Юля раньше не видела. Не просто страх. Обречённость. Как у человека, который знал, что это случится, и всё равно оказался не готов. — Он знает, — сказала Оля. И мир за окном — провода, столбы, поле, — всё, что только что было таким привычным, стало другим. Острым. Чужим. Автобус тряхнуло. Юля схватилась за спинку переднего сиденья. Телефон Оли соскользнул с колена, но она поймала его. В салоне было тихо. Старуха с корзиной дремала. Парень в наушниках смотрел в экран своего телефона. Мужик в рабочей куртке храпел. — Откуда? — спросила Юля, и её голос прозвучал глухо, будто через вату. — Не знаю. Может, увидел кого-то. Может, догадался. Может... — Оля провела рукой по лицу. — Какая разница. — Что он пишет? Оля покачала головой. — Не хочу повторять. — Оль. Разве я не должна знать, что говорят обо мне? — Он пишет, что это бред. Что я больна. Что это всё пройдёт, если я прекращу... — она запнулась. Выдохнула. — Прекращу с тобой общаться. Он пишет, что ты на меня плохо влияешь. Что мне нужно лечиться. У Юли внутри что-то оборвалось — не громко, не с треском, а как падает в пропасть камень, которого не слышно. Она смотрела на Олю и чувствовала, как страх прорастает внутри. Страх был холодным, липким, он поднимался откуда-то из живота и оседал в горле. Но под ним — глубже,  — поднималось другое чувство. Тёплое. Твёрдое. Злость. Не истеричная, не крикливая — спокойная, почти взрослая. Так злятся, когда кто-то угрожает не тебе, а твоему человеку. — Это не бред, — сказала она. — Я знаю. — Ты не больна. И это не пройдёт. — Юля не поняла, о чём сказала. Об их отношениях, о поведении отца, об Олиных чувствах. А может, о своих? Может, с этого момента всё и было предрешено. Оля посмотрела на неё. В её глазах стояли слёзы — не пролитые, а так, на краю, — но голос был твёрдым. — Я знаю, Юль. Я всё знаю. Но он — нет. И он не узнает. Потому что он не хочет узнавать. Она убрала телефон в карман и отвернулась к окну. Автобус въехал в город. За окном потянулись панельные дома, вывески, люди на тротуарах. Слишком много людей. Слишком громко. Юля отвыкла от шума за неделю и теперь смотрела на всё с отвращением. Хотелось зажмуриться. Хотелось заткнуть уши. Хотелось крикнуть водителю: «Разворачивай!» Но она молчала. Они проехали мимо школы. Большое здание с высокими окнами. Кабинет литературы на втором этаже. Их подоконник. Их место. Юля проводила его взглядом и почувствовала, как что-то сжимается в груди. — Смотри, — сказала она. — Школа. Оля повернулась к окну, но было поздно — здание уже пропало за поворотом. Она всё равно посмотрела. — Я соскучилась, — сказала она тихо. — По кому? — По всем. По Кико. По Саше. По чаю. Юля не ответила. Они вышли на конечной. Вокзальная площадь, автобусы, люди с сумками, голуби, музыка из чьего-то телефона. Где-то взвизгнули тормоза, объявили отправление, и механический голос разнёсся над площадью. Голуби взмыли в воздух и снова опустились. Юля потянулась, разминая спину. Оля стояла, придерживая лямку рюкзака, и оглядывалась — будто забыла, куда идти. Или опасалась лишних лиц. — Мне надо к нему, — сказала она. — Прямо сейчас? — Да. Он ждёт. Юля хотела сказать «я с тобой». Она открыла рот — и закрыла. Она всё понимала. Понимала, что Оля должна сделать это сама. Понимала, что её присутствие сделает только хуже. — Я подожду, — сказала Юля. — В парке. Или дома. Напиши, когда освободишься. — Напишу. Оля сделала шаг. Остановилась. Обернулась. Подошла обратно — быстро, почти бегом. Взяла Юлино лицо в ладони. Пальцы были холодными — как до дачи, до всего что между ними было, — и от этого у Юли что-то тихонько заныло внутри. Юля вдохнула — и почувствовала запах Оли. Лаванда и смородина, нагретое дерево, дача. Уже почти исчезающий. — Что? — прошептала она. Оля не ответила. Она смотрела — пристально, будто запоминала. Её большие пальцы гладили Юлины скулы. А потом она наклонилась и поцеловала её. В губы. На вокзальной площади. Среди людей, голубей, объявлений. Не быстро, не тайком. Просто поцеловала — и всё. — Я люблю тебя, — сказала она, отстраняясь. — Что бы кто ни говорил. — Я тоже тебя люблю. Оля кивнула — резко, решительно, будто поставила точку, — и ушла. Юля стояла на площади и смотрела, как рыжеватые волосы удаляются в толпе. Мелькнули у ларька с шаурмой. И пропали за киоском. Появились у светофора. Исчезли за переходом. Она стояла ещё минуту, а может, пять. Голуби дрались за хлебную корку. Объявили отправление автобуса — механический голос назвал какой-то город, которого Юля не знала. Она не слышала. Она зачем-то потрогала губы — губы, которые только что целовала Оля. Они были тёплыми. По щеке скатилась капля — она не заметила, что плакала. Потом перевела взгляд на свою ладонь — и только сейчас увидела, что пальцы дрожат. Мелко, едва заметно. Ладони были бледными, кожа отливала синим, а кончики пальцев покраснели. Она сжала их в кулак — и дрожь ушла, но пустота осталась. «Кто бы что ни говорил». Значит, скажет. Значит, уже сказал — в тех сообщениях, которые Оля не стала показывать. Она закинула рюкзак на плечо и пошла к остановке трамвая. Ноги были ватными, будто после долгой болезни. Внутри, под рёбрами, сидел тот самый холодок, который она помнила слишком хорошо. Он часто мелькал внутри. Он исчез на даче — растворился в солнечном свете, в Олиных руках, в тишине. Теперь он вернулся. И Юля знала: это надолго. Но под холодком, где-то совсем глубоко, всё ещё тлело тепло. Не погасло. Она проверила — мысленно, осторожно, как проверяют угли в костре. Нет. Не погасло. И это было важно. Это было главное.