Имя волка

От шума воды под давлением уши закладывало хуже, чем от рёва пламени, и шерстяной плед колол ноги под коленями почти как демонские когти. Санитары посадили Вергилия на штурманское сидение кареты скорой помощи и, несмотря на протест, сунули ему кружку с кисло-сладким подобием чая. Он пригубил для вежливости. Потом вспомнил, что «вежливость» требовать больше некому, и, стоило санитарам отойти, выплеснул жидкость на землю. Она смешалась с пылью и сделала её похожей цветом на окровавленный ковёр. Как влага впиталась – грязь напомнила пепел, которым облетали мёртвые каины. Вергилий вздёрнул подбородок, чтобы не встречаться взглядом даже с подобием демонов. Он не хотел сидеть здесь, у лобового стекла. Он хотел бы сидеть в дверях отсека – оттуда видно улицу, а не догорающий дом, в котором не осталось ни живого, ни мёртвого. Его туда не пустили. «Берегли» его от вида того, что осталось от матери… глупо, как ни посмотри. Как он, по мнению санитаров, выбрался из дома, не видя её? Одна из них – женщина, наверное, чуть помладше матери, но выглядевшая куда хуже – спрыгнула наземь из отсека и поймала кинутый кем-то планшет. На планшете топорщилась расчерченная бумага – сухая казённая форма, которой подводят черту человеческой жизни. Она подошла к Вергилию и натужно – видел он по пустым глазам – ему улыбнулась. – Так, дорогой, пригнись к спинке чуть-чуть… – Вергилий не шелохнулся. Санитарка сдержала вздох недовольства и, включив свет над штурманским местом, потянулась к лампе над водительским. Послышался глухой стук – Ямато в ножнах, упёртый рядом с рычагом меж сидениями, зацепила, – потом щелчок. Вергилий ещё чётче разглядел пятна гари и химии на её одежде. – Ну вот, – санитарка, ни капли не заботясь о вещах, присела на ступени, ведшие к сиденью. – Теперь хоть свет нормальный… а не вот это вот… – она ткнула ладонью в сторону пожара, выбрасывавшего языки в ночное небо, будто и его желая прожечь. – Можно и поговорить… если ты хочешь, конечно. Первым порывом Вергилия было честно ответить: «Не хочу». О чём теперь говорить? Отец всегда обвинял – и был прав; неправ отец был лишь в тот миг, когда позволил себе умереть – людей этого века в страсти к бюрократии. Считал, что эти разговоры и бумаги никуда не приводят. Но сам же себе противоречил, когда говорил, что люди не совершают ничего безрезультатного – даже если этот «результат» придётся разыскивать. Значит, Вергилий разыщет. И именно поэтому – чтобы начать этот розыск – он решил соврать: – Хочу, – и тут же испугался, что его рубленый, как говорит Данте – лающий тон даст санитарке понять, что он солгал; дома всегда понимали. Но она наградила его второй неискренней улыбкой и сняла колпачок с авторучки. Вергилий проследил за ней взглядом. В доме их не любили – мать предпочитала или карандаши, или изысканные перьевые ручки с гравировками, а отец писал всем, что способно оставить след: демон не делает выбора. – Ладно… Вергилий, да? – санитарка подняла на него глаза – запавшие и заплывшие. – Интересное имя… зато запоминается… не подскажешь, как звали твою маму? – Ева… – на этом в доме всегда останавливались, но Вергилий заставил себя продолжить – казённые бланки ждали не этого. – Ева Элизабет Карнарвон. – Сколько ей бы… – она осеклась; Вергилий не понимал, зачем, если выбор слов мать из мёртвых не поднимает, – …сейчас лет? – Тридцать шесть… или уже семь… – Вергилий вечно путался. – Значит, придётся уточнять… – пробормотала санитарка себе под нос. – Тогда зачем этот допрос? – хмуро спросил Вергилий. Санитарка подняла на него глаза так, будто удивлена его ответом. Вергилий вспомнил, что так всегда и бывает – когда люди говорят «под нос», они делают это не для того, чтобы быть услышанными. Но этого Вергилий не понимал. Если не хочешь быть услышанным – не говори вовсе. – Потому что… потому что ты можешь здорово нам помочь, – не сразу нашлась санитарка. – Это очень тяжело, что такое… случилось… и очень тяжело будет опознавать всех, кто… пострадал. Так что для нас большая удача, что ты оказался здесь. – Нет, – Вергилий передёрнул плечами и, поставив кружку на переднюю панель машины, протянул руку назад и коснулся Ямато. – Удачей было бы, будь тут Данте. Он бы сказал больше. Он… умеет болтать. – А Данте – это?.. – Мой близнец, – сказал Вергилий; потом подумал, и всё-таки продолжил: – Младше меня на семь с половиной минут. Он… сбежал. Тут недалеко детская площадка, с деревянными коньками мшистого цвета… думаю, он был там. Если ему повезло, его не нашли. – …боюсь, – санитарка покачала головой, – …что «повезло» – это если его, наоборот, нашли… – Я не про людей, – оборвал её Вергилий с холодной злобой – этим отец награждал всех, кто смел доставлять неудобства им с братом. – Я про демонов. Санитарка хлопнула глазами, как кукла. – Это… это ничего страшного, что тебе чудятся всякие ужасы. У тебя сегодня очень плохой день, Вергилий. Ничего страшного, что ты думаешь, будто всё случилось из-за демонов. Мне и самой сложно поверить, что в мире такое бывает, а я видела всякое… Вергилий почувствовал, как в груди закипает глухое раздражение. Он посмотрел на багровый, нездешний огонь, охвативший их дом – логово Спарды, хоть для мира людей и существовала только мать. Он снова коснулся Ямато – тот отозвался ласковым покалыванием на подушечках пальцев. Он захотел замолчать и затихнуть, но почему-то не смог. Как будто сам факт того, что матери не стало – и не стало из-за демонов; глупых животных, хоть и, впервые на его памяти, словно ведомых чьей-то волей, – чем-то его обязывал. Хоть она и пыталась обязать его на противоположное: «Забудь прошлое и стань кем-то другим. Новым началом». Но Вергилий не станет этому следовать. Потому что если он станет – её смерть пропадёт впустую. Некому будет заставить их заплатить. Разве что Данте… куда же запропастился Данте?.. должен бы уже прийти, чем бы не занимался… – Это были демоны, – твёрдо сказал Вергилий. – Разрыв в барьере поджёг дом. Я на ваших же глазах зарубил двух каинов. – Каин был только один… – пробормотала санитарка побелевшими губами. – Дарвин тоже, – почему людей так трудно терпеть? – А дарвиновых вьюрков – куча. – Вот что, Вергилий… – выдохнула санитарка так же, как выдыхала мать, когда уставала от него. – Ты устал, увидел… то, что ни одному человеку не пожелаешь увидеть… ничего страшного. Мы с тобой поедем в госпиталь, и тебе помогут… – Я не ранен, – глухо сказал Вергилий, на этот раз не солгав: пусть его и зацепила коса каина, сейчас он не был ранен – об ударе напоминала только запёкшаяся на плече кровь и прореха на водолазке, скрытая пледом. – В любом случае, тебе нужна помощь. Хотя бы еда и место, чтобы поспать. Мы свяжемся со службой опеки, и они отыщут твоих родственников… или место, где о тебе позаботятся, – третья лживая улыбка – когда же они кончатся? – Это всё… это не конец света. Мы справимся вместе. Вергилий открыл рот, надеясь возразить. Но на ум приходили только сегодняшние картины – липкие и едкие, как мазут, – и среди них – видение убегающих по пустырям демонов, которым кирпичный забор никогда не был преградой. Они испугались присутствия Ямато? Они не насытились и пошли искать новых жертв? Какая разница. Итог один. И у Вергилия не было ни желания, ни – хоть и стыдно это признать – возможности броситься за ними в погоню, как сделал бы отец. В конце концов, отец всегда говорил, что люди изобретательнее всего в том, как приносить друг другу гибель. Не может такого быть, чтобы за всю историю их вида не нашлось способа, который был бы действенен и для – хотя бы для низших – демонов. Вергилий так ничего и не сказал. Опустил глаза. Сделал вид, что рядом никого нет. После всё было как в тумане. Он, устав от разговора, повернулся лицом к водительскому стеклу – прочь и от пожара, и от улицы, по которой ещё могли бродить демоны. Закрапал дождь. Капли разбивались о стекло прозрачными кляксами, похожими на те, что Данте, не имевший привычки стряхивать чернила с пера, оставлял на листках. Вскоре они исчезли. Всё слилось в бесконечную мутную рябь. Вергилий смотрел на эту рябь, пока не появился водитель – помятый мужчина с жёсткими седыми волосами, менявшимися на макушке голой в рытвинах кожей. Он поглядел на Ямато с усталым – будто на настоящее не осталось сил – удивлением. Вергилий как-то заторможено взял его, отнял от рычага и упёр между своими коленями. Теперь пошедшее дождевой рябью стекло разрезала чёрная полоса ножен, мягко поблёскивавших в свете салонных ламп. Вергилий поправил меч так, чтобы Ямато делил его поле зрения ровно на две половины. Так почему-то казалось правильным. Право и лево. До и после. Люди, кажется, любят, когда что-то делится ровно надвое… – Серьёзный меч, – водитель кивнул на Ямато. – Отец коллекционировал? – Нет, – ответил Вергилий. – Он сам сковал. – А, – водитель улыбнулся, обнажив щербатые зубы. – Вот это я понимаю – мужчина!.. Вергилий не смог ответить: слишком тяжело было думать, подходит ли отцу – демону, в котором от привычной людям «жизни», как оказалось, одна возможность умереть – это деление всякой людской общности надвое. Госпиталь встретил его мигающими лампами и переполненным коридором. От людей несло страхом больше, чем гарью. Тело в чёрном мешке выволокли из машины и повезли куда-то прочь от живых. Вергилий смотрел ему вслед потерянно. Не понимал, что теперь делать, кроме как цепляться за Ямато. Отец бы сказал… – …у мальчишки есть документы? – спросил тощий медбрат в мятом халате с лицом ещё более мёртвым, чем было у матери, какой Вергилий видел её перед тем, как её положили в мешок. – Ты как себе это представляешь, а? – прошипела санитарка и ткнула ему в грудь пальцем. – Там камня на камне не осталось. Даже кирпич – и тот потёк… конечно, у него нет документов! Опека займётся. А ты сделай так, чтобы ей было, кем заниматься!.. – Ранен? – медбрат опустил лицо, смотря на Вергилия – тот промолчал. – Черепно-мозговая? – Сэм, не доводи до греха! У мальчика на глазах погибла мама. А ты чего от него ждёшь, Илиады наизусть? – Энеиды, – зачем-то поправил Вергилий. – Вергилий написал Энеиду. – …так, понятно. Пошли. Найдём тебе место, а дальше пусть Эрлих занимается. Видимо, его пациент. И эту штуку надо забрать… Вергилий отпустил Ямато. Тот, покорный его воле, «исчез». Не на самом деле – он мог просто подумать, и меч вложит себя в его руку. Но для людей – исчез. Мать бы не смогла вдохнуть от злости и страха, сделай он так при посторонних. Мать считала, что это – как и прыжок чуть дальше привычного, и бег чуть быстрее ожидаемого, и слово чуть древнее положенного – обязательно приведёт к катастрофе. Что все узнают, что демоны есть, и что они с братом не люди, и что вообще в её доме как-то не задалось с людьми… Но медбрат и санитарка только моргнули: она со слабым удивлением, он – с тупым облегчением. И махнул ладонью, призывая идти за собой, как собаку. Вергилий хотел бы остаться здесь, в этом полном запаха гари и снующих людей коридоре, просто из злости – путь он не человек, но и щенком тоже не был. Санитарка погладила его по голове и шепнула что-то, что сама считала успокаивающим. Вергилий резко вдохнул и, едва не налетев на какого-то подростка – кажется, он раньше видел его с Данте? – нагнал медбрата. – И вы ни о чём не спросите? – спросил Вергилий, когда поравнялся с ним. – Слушай, мальчик, из-за всего этого… – медбрат ткнул ладонью в сторону одной из процедурных, за дверью которой вопила какая-то жертва ожогов, – я торчу тут уже седьмой час. После суток. Это сколько, тридцать часов на ногах?.. – Тридцать один, – хмуро поправил Вергилий. – И что дальше? – У меня ни сил, ни терпения на шарады, вот что дальше. – Вы и после отдыха ни одной не разгадаете, – выплюнул Вергилий. – Тот пожар устроили демоны, вы понимаете? И несколько ушли. Могут нападать на людей. Позвоните в полицию… или в охрану природы… это не должно быть сложнее, чем затравить стаю волков. С этим люди справляются. Медбрат вдруг подался от него в сторону, как будто с прокажённым рядом стоял. В первый момент Вергилий испытал облегчение – значит, поверил и сделает что-то… но потом медбрат выдохнул и покачал головой. – Так. Давай-ка ты придержишь эту болтовню до разговора с доктором Эрлихом. Он – отличный врач, входит в кучу ассоциаций… даже в это общество психоаналитиков, где дочь основателя заведует… разберётся. – Я не опасен, – напомнил Вергилий – почему людям всегда приходится напоминать об очевидном? – Сбежавшие каины – да. Разбирайтесь с ними, а не со мной. Больше медбрат не отвечал. Он проводил его в небольшую палату с приглушённым светом, где стояли четыре койки, три из которых уже заняты, и кивнул на свободную. Вергилий, не раздеваясь, с головой забрался под простынь, которая заменяла здесь одеяло. Судя по разочарованному вздоху медбрата, он ожидал чего-то другого. Но Вергилию всё равно. Его ожидания тоже не спешили оправдывать. Медбрат ушёл – хлопнула дверь, оставив его с тремя незнакомцами. Бумажные простыни, пошедшие крупными складками, впивались в спину. Один мальчишка сопел. Один – проснулся и смотрел по-совиному огромными глазами. Вергилий не видел взгляда. Но чувствовал. До бегущих по хребту стаи холодных иголок чувствовал… – …хватит смотреть. Оставь меня в покое, – глухо велел Вергилий и отвернулся прочь от людей. Так всё и кончилось. Где-то на другом конце города догорал материн дом, сама она – лежала на цинковом столе в веренице таких же столов… и не помогало знание, что это было вопросом не вероятности, но времени – люди ведь смертны. Не демон – так старость, не старость – так болезнь… …а всё равно хотелось не плакать – взвыть, как раненый зверь, и рухнуть с постели на прикрытый продавленным линолеумом пол, и кататься, пока тело не станет болеть от усилий и жёсткой поверхности. Хотелось пинком вышибить двери палаты и морга, ногтями разорвать этот чёрный мешок и закричать ей в лицо так, будто есть ещё, с кем разговаривать – зачем это надо было?! Она должна была сбежать. Она должна была не сажать его в шкаф – да не помог бы этот шкаф, коса ведь и кирпич пробить может! – а спасаться самой. Он тоже хорош – замер, оленёнок в свете автомобильных огней, и опомнился слишком поздно!.. ладно мать – с уст отца, пока тот был жив, не сходила присказка «errare humanum est». Но у него-то, человеком не бывшего, какие оправдания? Он-то почему дал всему этому случиться?.. …одно хорошо: Данте этого не видел. Он всегда был мягче. Он бы не выдержал. Сам Вергилий – чёрствый, бессердечный и как там ещё мать называла отца в миги полуссор, ведь ссорилась только одна сторона – едва выдерживал, когда закрывал глаза и видел перед собой лицо матери, и слышал её слова… От этого стало так плохо, что даже засыпать не хотелось. Но спать нужно: пусть видимые раны и ушли, сил на восстановление он потратил так много, как не тратил ещё никогда. Тогда Вергилий заставил появиться Ямато – пусть меч не предназначен для объятий, но теперь никто не запретит переступить через предназначение – и вцепился в него ладонями. Ножны холодные и гладкие, без шероховатостей и трещин. Похожи на ладони отца. Или он так скучает по отцу, что готов убедить себя в схожести… Вергилий закрыл глаза и мысленным взором стал вглядываться в лицо матери так пристально, как при жизни не смотрел никогда. Тешил себя надеждой, что если смотреть достаточно долго – оно разложится на пятна цвета. Перестанет ранить – никакое слово не ранит, пока не поймёшь его значение… «Забудь своё прошлое и стань кем-то другим… новым началом», – и это не сможет ранить, если Вергилий обессмыслит всё это. Разложит на отдельные слова, слова – на фонемы, а фонемы – на чёрточки, которыми их принято писать… – В конце концов, в этом действительно мало смысла, – отец, в этот раз играющий белыми, двинул пешку на d4, и Вергилий ответил d5. – Полное забывание даже самых незначительных вещей невозможно. Можно не суметь их припомнить, но полностью забыть – нет. Разве что мозг физически разрушить, но для тебя это невозможно. Что уж говорить о таких огромных периодах, как «прошлое». Отец поставил пешку на с4: ферзевой гамбит, отдавал ему королеву. Но Вергилий грохнул чёрной пешкой по квадрату е6: не нужна ему ни королева, ни тот ворох проблем, который отец, без сомнения, устроит за неё. – Вот как, – отец улыбнулся так, как умел улыбаться только он – одними глазами. – Хорошее решение. – …ты на что угодно это скажешь, – Вергилий насупился и утёр глаза запястьем. – Тебя ведь тут нет… И этого места нет. Нет чердака, уютно заваленного вещами, обжитого по углам пауками, с гнездящимися в расщелине под подоконником пеночками. Давно нет – через месяц после ухода отца мать позвала кого-то, и ход на чердак заколотили… было обидно до слёз. Кажется, это был первый раз, когда Вергилий заплакал не во сне – именно от обиды. От мыслей, что если пространство не нужно человеку, то и тебя из него вытравят, не считаясь с твоими надеждами… …как глупо теперь об этом вспоминать. Вергилию стало тошно от себя. Стыдно – думать о давнишней обиды, когда… – Теперь она такая же, как я, – отец откинулся на спинку кресла, чью обивку так и не получилось очистить от пятен засохшей крови. – Её нет нигде, кроме твоей памяти. И никто не в праве осудить тебя за то, как ты обращаешься с собственной памятью. – Так не должно было быть. Почему ты… – Вергилий крупно сглотнул – слишком много раз он в сердце своём обвинял отца в уходе, чтобы сказать нечто новое – а повторяться он не любил. – И почему я… я не сделал ничего… – Потому что ты ребёнок. Могущественный, но всё-таки ребёнок… – вздохнул отец. – К тому же, ты несправедлив к себе. Ты вернулся и привёл помощь. – Этого мало, – Вергилий нахмурился. – Они не спасли маму… и демоны остались. А я не… не знаю, стоит ли самому бросаться за ними… – Не стоит. Не подвергай себя опасности. Ты и так сделал столько, что даже люди уничтожат остатки… – Они не хотят замечать. – Такова натура людей. Они льнут к образу привычного мира. Их трудно изменить. – Но я должен… – …попытаться. Успех, боюсь, зависит не от тебя. Несмотря на все попытки воображаемого отца его утешить, Вергилий проснулся с мокрым лицом. Благо, он открыл глаза первым и вытерся простынёй быстрее, чем кто-то заметил, и стал смотреть в потолок. На потолке нарисованы какие-то опрощённые пятиконечные звёзды, примитивные и скучные. И Вергилий понять не мог, зачем люди тратят на такую мазню своё ограниченное время. Тем более что оно может оборваться внезапно, без объявления войны, как оборвалось для матери… Вскоре пришёл медбрат – не вчерашний, другой. Он, не заметя, что Вергилий уже не спит, стал расталкивать других мальчишек и давать им градусник. Один на всех. Благо, хоть протирал его пахнущими спиртом салфетками, каждый раз разными… – Я не болен, – напомнил Вергилий. – Ага, – кивнул медбрат, скользнув по нему безразличным взглядом. – Под язык. И почему в уличном… Вергилий скрипнул зубами и, посидев пару секунд, всё-таки взял термометр. Гладкое холодное стекло легонько обжигало язык спиртом. Ему приходилось сдерживаться, чтобы не прокусить стекло, и напрягать губы. Неприятно… спустя полминуты медбрат сжалился и взял у него градусник. Поглядел на деления и нахмурился в замешательстве. – Ты вчера в воду не падал надолго?.. – Нет, – хмуро отозвался Вергилий. – С чего вы вообще взяли, что у меня должна быть температура, как у человека? – …а, этот новенький, – медбрат неубедительно изобразил узнавание. – Даже жаль Эрлиха. Кто такой этот Эрлих и почему вот уже второй человек отправляет Вергилия к нему? Этого он не знал и спрашивать не собирался – зачем лишний раз нарываться на увёртки и безразличие?.. к тому же, никто не торопился к этого Эрлиха вызывать. День прошёл в пустых переходах меж кабинетами. Вергилию предлагали какое-то… устройство и помощь в перемещении, но у него свои ноги ещё не отнялись. Потом было «свободное время», которое Вергилий провёл в палате, где кроме него остался мальчишка с воткнутой в вену иглой, через которую что-то капало по трубке. Ранний отбой. Сон – на этот раз пустой, где только рёв пламени и звуки слышны… проснулся опять с мокрым лицом. Это начинало надоедать. На следующий день его с ещё пятерыми детьми выгнали в большой кабинет с мягкими стульями, где двое женщин с серыми лицами заполняли какие-то карточки, переговариваясь с представительного вида врачом, держащего под рукой больничные бумаги. Одна девочка выла на одной ноте. Стоило на неё обратить внимание – стала выть ещё хуже, пока врач не махнул рукой и её не забрала медсестра. – Джейн Сьюзан Имлей, – сказал со вздохом врач. – Ожоги первой степени, пара трещин в рёбрах… ушиб мозга. Она здесь надолго. – Она с документами? – Прибыла с матерью, тоже Имлей. Вчера скончалась. Спросите в морге. Вергилий смотрел в угол и не встречался ни с кем глазами. Ждал, пока остальных опросят – всё равно ему больше ничем заняться… – А это… приехал с телом одной из жертв пожара, – врач приценивающейся поглядел на Вергилия. – Никаких записей ни в родильных домах, ни в фельдшерских пунктах. Всё со слов самого ребёнка, но… – Но? – одна из женщин посмотрела на врача поверх узких стёкол очков. – Ждём консультации детского психиатра. По всей видимости, его случай. – Ждите, – женщина безразлично пожала плечами и повернулась к ребёнку. – Как тебя зовут? Вергилий отвечал без интереса. Что им может понадобится? Вергилий Карнарвон, десять полных лет, мать – до недавнего времени – была, но теперь уже нет… – Соболезную, – сказала она таким тоном, что Вергилий сразу понял: она повторяла это слово так часто, что для неё оно утратило смысл. – Отец? «Забудь своё прошлое»… Вергилий поёжился и постарался выкинуть из головы материн голос. Что у него теперт есть, кроме прошлого? Даже Данте – и тот куда-то запропастился… – Спарда, – Вергилий посмотрел ей в лицо, краем глаза видя, как поёжился врач. – Тот самый, из мифов… если их уместно называть мифами. – Спар-да… – повторила женщина – теперь за очками появилось живое замешательство и повернулась к подруге. – А это?.. – Один из культов первого века, что-то вроде сплава Митры и святого Георгия… – пробормотала она и спросила наигранно-бодро: – И где он сейчас? – Погиб, – Вергилий сдержал рвущийся из груди всхлип – ещё не плакал он при незнакомцах… – Не позавчера. Год назад. – Так… – выдохнула женщина в очках с явным облегчением – и за одно это её впору возненавидеть. – Есть ещё… неучтённые родственники? – Брат. Выглядит, как я, но волосы носит растрёпанными… зовут Данте, но может не отозваться на имя, – добавил Вергилий. – Он… наверное, будет притворяться кем-то другим и не скажет про отца. – Это… осложняет дело, – вторая женщина натужно улыбнулась. – Впрочем, повезло, что у вас внешность приметная, сложно будет не заметить… мы поищем, чтобы не разлучать вас, но не могу ничего обещать. Прости, малыш. Если вдруг найдём его – сразу сообщим. Вергилий кивнул. От людей сложно чего-то требовать. – Не раньше консультации, – напомнил врач. Этой «консультации» пришлось ждать ещё день. Была слабая надежда, что хоть этот Эрлих правду признает – психиатры ведь столько лжи и бессмыслицы слышат, что должны отличать правду… да и куда ему идти? Он не Данте – ласковый и располагающий, о котором так легко и приятно печься. Вергилия разве что терпят. Здесь его должны терпеть, как терпят всякого, кого считают «больным». Но что с ним будет, если переступить порог госпиталя? Что с ним будет теперь, когда нет матери, которая – хоть ему это и не нравилось, как коню не нравятся шоры – всегда знала, как нужно себя держать?.. К тому же, воображаемый отец прав – не станет он сам выслеживать демонов: слишком их много, а у него слишком мало уверенности, что он не кончит так же, как кончил отец настоящий – почти что бог, как верно заметила та, вторая женщина. Глупо подвергать себя заведомой опасности. Глупо… так же глупо, что этого не поняла мать. Кабинет этого доктора отличался от других больничных – стол со скруглёнными углами и, под углом к нему, кушетка, обитая тёмной, приятно пахнущей кожей. Сам он тоже выглядел иначе – не такой усталый и измождённый, как остальные, распахнутый халат поверх полосатого костюма и аккуратно подстриженная бородка. Завидев входящего Вергилия, он тут же оторвался от бумаг. Улыбаться не стал. – Молодой человек… Вергилий, верно? – Вергилий кивнул. – Меня зовут Эрик Эрлих. Устраивайтесь поудобнее, разговор будет неторопливым. Вергилий хотел было сесть на стул, но доктор покачал головой и указал ладонью на кушетку. – Повторюсь, что разговор будет неторопливым и, может статься, выматывающим. Так что советовал бы прилечь, чтобы не отвлекаться. Вергилий выдохнул сквозь стиснутые зубы и всё-таки лёг. Сцепил руки в замок на груди. Больничная одежда, в которую его заставили переодеться – и что-то ему подсказывало, что свою чёрную водолазку с прорехой на плече он больше не увидит, – стала неопрятно топорщиться, но он не обратил внимания. Какая разница? Всё равно ему эта одежда не нравится… Потом доктор стал спрашивать какую-то ерунду: какое сейчас время года, на каком они этаже, сколько человек у Вергилия в палате и как они уживаются… зачем всё это? Ни за чем. Ни за чем это не нужно. Так к чему столько времени тратить?.. – В вашем деле указано, что вы прибыли в больницу вместе с… вашей погибшей матерью. Ева Карнарвон, верно? – Да, – кивнул Вергилий, почувствовав, что отчего-то в горле пересохло. – Соболезную. Вы были вместе, когда начался пожар?.. – Я мыл грабли. Мать слушала музыку в гостиной. Когда открылся разлом и дом подожгло, она зачем-то взяла меня и спрятала в шкафу… а я почему-то не вырвался… – Вергилий утёр глаза запястьем. – Это было глупо. Она должна была спасаться. Я бы не… меня сложнее убить, чем её. – Вы в этом уверены? – Я это знаю, – нахмурился Вергилий. – Она – человек. Я – нет. Доктор помолчал минуту. Потом спросил со странной, показавшейся Вергилию неуместной осторожностью: – И… это связано с тем, что вы полагаете вашим отцом Спарду? – Я не «полагаю». Я знаю. И пожар случился из-за того, что в его барьере пробили разлом насильно… он закрылся сам, но часть демонов осталась на этой стороне. Можно с ними что-то сделать? Или людям всё равно, что рядом с вами бродит бешеное зверьё? Доктор сделал пару помет и вдруг свернул с темы – стал спрашивать про то, чем Вергилий привык заниматься, есть ли у него знакомые кроме брата и родителей… знал, кто такой Блейк. Спросил, не пытался ли Вергилий выступать где-то публично – и в шахматах, и со скрипкой… – …а зачем? – не понял Вергилий. – Чтобы получить уважение. Проявить свои таланты и получить их признание. Не скажу, что это необходимо, но зачастую греет душу если не вам самому, то вашим родственникам. – «Талантами» люди соревнуются друг с другом. А я не человек, – Вергилий невольно прикусил щёку, вспомнив, как почти теми же словами мать спорила с отцом. – Вы же не отправите обычного бегуна на паралимпиаду? – Допустим… – пробормотал доктор и – опять! – переменил тему. Вергилий не помнил, сколько они говорили. После разговора осталось только одно: тупая ноющая тоска от понимания, что он бьётся головой в запертую дверь. Потом доктор его отпустил – попросил подождать медбрата в коридоре. После Вергилия, вздрогнув отчего-то при приближении к нему, зашёл этот представительный врач. Вергилий замер и прислушался. Конечно, врач заперся. Но врач сам виноват – Вергилий честно предупреждал, что он демон. Мог бы и догадаться, что его слуху запертые двери – не помеха… – …ну и? – нетерпеливо спросил врач. – В бедлам – и дело с концом? – Всё бы вам, терапевтам, кого-нибудь кому-нибудь сдать, – отозвался Эрлих с иронией. – Нет. Мне нужно ещё время и наблюдения. При всей вычурности мышления, мальчик интеллектуально сохранен. Замкнутость и странные идеи, конечно, не обнадёживают… но мысль у него ясная, и мы не знаем, в каких условиях он рос и что он слышал от матери. Если это та Ева Карнарвон, о которой я думаю, то у неё вполне хватило бы эрудиции и артистизма сфабриковать легенду о Спарде и поддерживать её годами. Возможно, мы имеем дело с характером и индуцированным бредом, а не с болезнью. – Мысль ясная, говорите? А разговоры про демонов – это что такое?! Хорошо хоть в палате помалкивает… я уже устал от этих паникёров! – Вот тоже интересный вопрос… нет, удивительный случай, – доктор, похоже, плевал на истерики врача – за это его можно уважать – и продолжал бормотать сам с собой. – Ещё полчаса, и я сам бы уверовал и в Спарду, и в демонов!.. попросите понаблюдать за мальчиком. Вергилий отвернулся и, не дожидаясь санитара, пошёл в палату. «Уверовал», да… как будто Вергилий ему проповедовать пришёл. Демоны – это реальность. И Ад – как в этом языке называют мир демонов – тоже. Они не исчезли, хоть отец и дал людям возможность закрыть глаза ладошками, и отвернуться, и твердить себе, что ничего, кроме них, в мире нет. А демоны есть. И они не похожи на людей – даже если внешне похожи, внутренне были другими. Отец, хоть и выглядел как человек, человеком не был. И Вергилий не был. Вечером в палате опять остались только он и лежащий под капельницей мальчишка. Стена, отделявшая палату от коридора, была наполовину стеклянной. Одна и та же медсестра с залепленным пластырем глазом трижды прошла мимо стекла за десять минут, и всякий раз проходила неспешно, и делала вид, что ей очень интересна эта капельница, но в палату не входила… за ним следила, похоже. Как велели. Тем лучше. Конечно, можно было бы поднять с пола кровать – но тогда бы она просто списала всё на обман зрения, как зачастую делали материны знакомые в те редкие дни, когда отец готов был смириться с присутствием в логове его потомства чужаков. Или призвать Ямато – но тогда бы она убедила себя, что он достал его из-под матраса, один медбрат уже отказался его замечать… нет, надо сделать что-то такое, от чего она не сможет отвернуться. В госпитале лечат тело. А тела демонов отличны от людских. Будет, наверное, больно… но не больнее, чем при драках с Данте… и – уж точно – не больнее, чем было матери. Когда Вергилий одним движением вынул иглу из вены мальчишки, медсестра всё-таки догадалась воспользоваться дверью. Говорила что-то злым голосом, который был для него не важнее писка комара. Он, пользуясь заминкой, задержав зачем-то дыхание, ударил иглой левую ладонь. Поднялся вопль. Вергилий, не слыша, отпустил трубку и повернул кисть тыльной стороной вверх. Иголка, пройдя между третьим и четвёртым пальцевыми сухожилиями, торчала над кожей на добрых два сантиметра. – Ни… ничего не трогай! – пробормотала медсестра побелевшими губами. – Д-дай руку… – Это царапина, – Вергилий отступил от неё на шаг и сам выдернул иглу – хотелось поморщиться, но он сдержал себя. – Чтобы навредить демону, нужно гораздо больше. И вы таких, как я, не хотите выслеживать… – она вдруг повернулась спиной. – Эй! Я вообще-то с вами говорю! Поздно – она убежала, и Вергилий видел только её спину. Вергилий со злости пнул одну из пустых коек – она, оглушительно скрипнув по линолеуму, отъехала фута на два. Мальчишка не проснулся – только поморщился во сне, – и Вергилий сел у него в ногах. Ладонь обтёр о край своей одежды. Рана затягивалась и страшно зудела. Напоминала, как бессмысленно погибла мать, если он может такое, а она не могла ничего… Когда вернулась медсестра и двое санитаров с каким-то чемоданчиком, о том, что Вергилий пробил себе руку, напоминали только испачканная одежда и засохшие у ногтей капли крови. – Так, а ну-ка покажи!.. – один из санитаров бесцеремонно схватил его за запястье – почему-то правое. – Вообще-то рана была слева, – сказал Вергилий и вытянул вперёд левую ладонь – до чего же люди невнимательные. Санитар осмотрел ладонь. Даже пальцем в перчатке потыкал в место рядом с раной – настолько не отличал новую кожу от старой. – Мардж, дорогая… завязывай с переработками, – посоветовал он. – Он пробил себе руку! Насквозь!.. – медсестра подхватила упавшую на пол иглу, выкупанную в уже подсохшей крови. – Видишь?! Она до сих пор… до сих пор!.. – Сама видишь – с мальчишкой чисто… а с этим… – глаза санитара распахнулись в ужасе, и он сдёрнул со спящего одеяла. – Нет, ложная тревога… Мардж, разберись с капельницей, я шланг и иглу поменяю… а это откуда?.. Он ткнул пальцем на пятно на месте, об которое Вергилий вытирал руку. – С меня, – спокойно сказал Вергилий. – Да поняли мы уж… Джон, у нас одиночка освободилась? Вот и сдай его туда… В одиночной палате находиться терпимей, чем в четырёхместной. Стены и потолок однотонные – никаких пятен по форме морских звёзд с обрубленными щупальцами. После того, как утром измерят температуру – Вергилий понятия не имел, зачем, – можно сколько угодно смотреть в потолок: теперь его не заставляли принимать завтрак в столовой. Ставили, правда, какие-то уколы. Вергилий это позволял. Надеялся, что до наблюдающих за ним коршунами медбратьев дойдёт, что если он никак на эти препараты – а они, скорее всего, серьёзные; люди ведь до безумия пугаются, когда ребёнок смеет не заботиться о своём теле, как они того ждут – не реагирует, то, стало быть, отличается от людей… В общем, приятная перемена. Некого стыдиться, если случится проснуться в слезах. Никого не смутишь, если захочется призвать Ямато посреди ночи, чтобы чувствовать под пальцами шёлк его лент. И никто теперь не смел отвлекать. Даже доктор, когда снова объявился, пришёл к Вергилию со своим стулом. – Лежите, молодой человек, – он поднял ладонь, когда Вергилий захотел сесть, и Вергилий остался лежать – только повернулся полубоком и повыше натянул одеяло. – Как ваше самочувствие?.. Снова его спрашивали о бессмысленных вещах – какой этаж, сколько он находится в госпитале, когда его перевели в одиночную палату… спросили, не скучает ли он по человеческому присутствию. Вергилий честно сказал, что здесь ему лучше всего – хоть и не стал уточнять, почему. – Рад слышать, что вы вынужденным одиночеством не тяготитесь, – кивнул доктор; Вергилий почти что скучал по этим словам – мать в этом всегда видела проблему… когда ещё была способна видеть. – И, раз уж мы это затронули… позвольте осмотреть вашу ладонь. Левую, я правильно помню? Вергилий безразлично показал её – с обеих сторон. Доктор нахмурился. Бороду почесал со сложным лицом. Всё глядел на ладонь, будто понять не мог… не мог. – Это… это, признаться, самый странный случай из тех, что видели эти стены. Мисс Тайрелл уверяет, что вы на её глазах… пронзили свою ладонь иглой. Но никаких повреждений нет… может, вы проясните, что именно тогда случилось? – Вы сами же сказали, что за мной надо… «проследить», – Вергилий поморщился – словно тот факт, что он не был человеком, давал право относится к нему как к узнику. – Я устал от того, что мои слова не принимают всерьёз. Решил доказать на деле. Раз мы в больнице, то все будут смотреть на тело. Вот я и показал, что моё тело – не как у людей. – Вот как… – пробормотал доктор, отведя от его лица взгляд. – Вы… вы раньше делали что-то подобное? – Не намеренно, – почему-то стушевался Вергилий. – Оно… так получалось. Мне брат один раз ухо откусил. Я ему палец отрезал… – И всё это тоже… заросло? – Странный вопрос, – Вергилий вздёрнул подбородок. – Вы же сами видите, что я не Ван Гог. Доктор усмехнулся, но как-то натянуто. – Тоже объясните это… демонической природой? – Это не «объяснение», а «причина», – нахмурился Вергилий. – Я сделал то, что для человека невозможно. Следовательно, я не человек. Простейший силлогизм… это же силлогизм называется? – Да, такое заключение подобно силлогизму… – кивнул доктор. – Тогда позвольте прояснить вот что, Вергилий… правда, что орудие вашего… доказательства вы взяли у лежащего под капельницей мальчика? – Вергилий кивнул: ему нечего скрывать. – И вас… не смутило, что он мог получать через неё лекарства? Без которых он мог бы пострадать? Вергилий почему-то ощутил нехороший, холодный укол в груди. Не потому что ему было дело до этого мальчика. Но потому что он сделал ошибку: мог бы добиться большего, призвав Ямато – его сложнее было бы не заметить… – Я… я не подумал, – признал Вергилий и почему-то втянул голову в плечи – детская привычка, за которую он себя всегда ругал и которую всегда вызывала в нём мать. – И что с ним?.. – Ну, вам повезло. Это, насколько мне сообщили, была витаминная капельница. Но в противном случае последствия могли бы быть печальными. – От того, что демоны бродят по улицам, последствия тоже печальные, – нашёлся Вергилий. – Но с этим никто не спешит разбираться. – По этому поводу я навёл некоторые справки… – доктор перелистнул тетрадь, которую принёс с собой. – На прошлой встрече мы говорили про Спарду. В ходе своих исследований я наткнулся на легенду, в которой говорится, что он запечатал мир демонов. Разве это не должно исключать возможность их присутствия в… этом… мире? Вергилий вздохнул. Почему людям и самое простое надо объяснять? Ладно бы это – так они и понимать зачастую не хотят… мать, вот, так и не поняла, сколько бы они втроём – даже Данте – не бились. – Везде есть слабые места. Не меняет барьер только тот меч, на котором отец и делал заклинание… а он уходил без него. Пользовался другим. После него барьер восстановился не полностью, и его было проще прорвать. Понимаете? – Признаться, не очень. Вергилий цыкнул, думая, как втолковать человеку то, что для него было реальностью большей, чем… что там считают своей реальностью люди. Они вроде бы любят технику. Электричество, которому никогда не доверял отец… – Тогда… тогда думайте, что барьер – это молниеотвод. А место, в котором барьер разрывали – высокое здание рядом. Обычно молния бьёт, куда надо, но иногда случается… вот и у нас случилось… – Вергилий с силой вытер глаза запястьем. – Но наш разрыв уже затянулся. – Разве это не значит, что… демоны больше не появятся? – А оставшиеся куда деться должны? – хмуро спросил Вергилий. – Я только троих убил… хотел больше. Но… – он прикусил язык: не станет он признавать перед чужаком слабость. Нарвётся в лучшем случае на лживое сочувствие, в худшем… даже думать не хочется. Доктор прикрыл глаза. Шумно выдохнул через нос. – Допустим… зайдём вот с какой стороны. Вас расстраивает, что… как вы говорите… люди не признают «демонов», да? – Вовсе нет, – не удержался от шпильки Вергилий. – Просто так руку проткнул. От безделья. – Не подумайте, что я отнимаю у вас право переживать трагедию, которая вас лишила всего… просто подумайте о ней вот с какой стороны. Я, как и многие жители Редгрейва, в этом пожаре не потеряли ничего материально, но потеряли духовно. Нам приходится жить со знанием, что посреди белого дня может разразиться трагедия, которая сотрёт с лица Земли… сотню, кажется, человек? А человеку необходимо знать причину. – Отец говорил, что причины зачастую выдумывают, а не узнают… – пробурчал Вергилий. – Мы боремся в миру сил, – доктор натянуто улыбнулся. – Насколько я знаю, пока что ведущее объяснение – подрыв газопровода. Мы знаем, что такое газопровод и каких чиновников ругать, чтобы его улучшили, предотвратив следующие взрывы. А что делать, чтобы через… эти разрывы не приходили демоны – мы не знаем. В таких случаях только и остаётся, что отвернуться. Не называть «волка» по имени. Только это позволяет хоть немного снизить… давление постоянного страха. – Но ни волки, ни демоны никуда не денутся… – прошептал Вергилий. – Конечно. Это прискорбно. Но здесь вы должны понять нас. Страху приносят жертвы. Мы приносим такую жертву, не принимая ту реальность, в которой есть гости из другого мира. Вы принесли жертву, выдернув иглу катетера у вашего соседа по палате. Это объединяет нас с вами, кем бы вы себя не считали. Вергилий почувствовал, что ему на это нечего ответить. Он ведь и правда так хотел доказать свою правоту, что даже не подумал о том, что если люди посягают на целостность тела, то только из крайней нужды. Пытаясь отомстить мать, чуть не положил труп в мешке на ещё один цинковый стул… Краска стыда залила лицо и шею. Вергилий молча отвернулся и накрылся одеялом с головой. Доктор высидел ещё несколько минут, показавшихся такими долгими. Звал его, кажется. Но ответа не дождался и ушёл, не закрывая двери. Кто-то следил за ним из-за стекла. Кто-то смотрел на взхолмие одеяла, которым теперь был Вергилий. Но какая теперь разница? В конце концов, это в людской природе – не называть «волка» по имени. В конце концов, это люди выдумали для той же «смерти» столько слов вместо одного, и не говорили «умер», а «скончался» – будто человека можно измерить, как отрезок! – «отдал Богу душу», «приказал долго жить»… продолжать можно долго. До бесконечности продолжать. Но какая в том разница?.. – …бессмысленно, – хоть Вергилий и понимал, что во снах говорит только он сам и с собою, произнесённое отцовым голосом отчаяние приобрело неожиданный вес. – Они уже доказали, что им защитить свою картину мира важнее, чем помочь самим себе. На какие бы абсурдные вещи ты не шёл, надеясь открыть им глаза, они всегда найдут способ отвернуться от тебя. И дело твоё проиграно… Вновь шахматная доска с недоигранной партией, замершей в миг, когда Вергилий отказался брать ферзя. И сейчас играть не хотелось. Вергилий подошёл к окну и с силой, до треска рамы, подбросил стекло вверх, забрался на подоконник и высунулся. Ряды треугольных крыш с чёрными точками окон, за которыми ни звука, ни шороха. Вергилий не помнил, чтобы ему когда-то снились люди. – И что ты от меня хочешь? – Вергилий повернулся к пустым домам спиной. Отец развалился на кресле так, как мать им с братом всегда запрещала – ноги через подлокотник, корпус и голову свесил… у отца же ещё и волосы длиные были, как в этом веке позволено только женщинам. Они, белые, спустились на пыльные доски. Вергилий почему-то стало интересно, в каком из двух обликов погибал отец – в людском или нет. И если в людском, то во что превратились эти волосы… в такой же клубок жжёных волокон, как было с матерью, или ему повезло больше?.. – Ничего. Я бы не сказал тебе иного в любом из миров, живым, мёртвым и в состоянии между этими крайностями… я не хочу от тебя ничего, кроме того, чтобы ты продолжал быть, – отец усмехнулся, но в его перевёрнутых глазах Вергилий видел только тоску. – Смири желания, и нечему будет тебя ввергнуть в несчастье... в любом случае, правильный вопрос в другом. Что от меня хочешь ты? Вергилий прикусил губу до крови и отвёл взгляд, смотря куда угодно, кроме отца. Он в безразмерном шёлковом халате, обернувшись в полы и длинные рукава, выглядел насекомым в коконе. Ложная надежда. Этот кокон пуст, и содержимое его мертво… и неспособно их защитить. – Разве? – отец вытянул руку, и в ней появился Ямато. – Моё оружие – ваше. Моя сила – в вашей крови. Мои знания принадлежат вам… хоть и многое я не успел рассказать. – Этого мало. – Этого мало, чтобы сохранить Еву, – не стал спорить отец. – Но этого оказалось достаточно, чтобы и ты, и Данте пережили тот день. На большее я не смел надеяться. – Пережили, да… – Вергилий вытер лицо о предплечье. – Где он? Я не знаю, где он… – Нет. Но Ямато приведёт тебя к Мятежнику. А его хозяин… был ли хоть раз, когда он выиграл у тебя в прятки? …он проснулся среди ночи, и его лицо – впервые за бесконечно-одинаковые дни с отгоревшего пожара – было сухим. Вергилий протянул руку, ещё не вставая, как это сделал воображаемый отец. Нащупал на шее медальон, как и всегда, уколовший пальцы инобытийной силой. Из окошка под потолком на тёмную стену падали сероватые квадраты лунного света. Вергилий поднялся с постели и вытащил меч из ножен. Задумался. Отец всегда учил, что проще всего открыть портал, если знаешь, что хочешь перед собой увидеть. Вергилий знал только одно: он хотел увидеть Данте. Но где он будет?.. Всё равно. Ямато стерпит и сотню ошибок, а здесь оставаться бессмысленно. Вергилий, как показывал отец, сделал два плавных надреза в воздухе и, вернув ножны на место, вошёл в разверзшуюся рану пространства. Ночная прохлада ударила его в лицо где-то на окраине Редгрейва – кирпичные коробки зданий, шифер заборов. Где-то над горизонтом – блестящие высотки. В затылке знакомо заскребло, как всегда, когда он искал Данте только нечеловеческим чувством. Он шёл по нему, не разбирая дороги. Перемахнул через сетку-рабицу, которой закрыт один из проулков, затем – через забор в палисад перед одним из кирпичных домов. Ощущение не успокоилось, пока Вергилий, карабкаясь по стене, не влез на третий этаж. Там искомый нашёлся сразу. Хоть Данте и повернулся спиной к окну, и обкорнал себе волосы так, что остались только клоки, не узнать его Вергилий не мог. Он постучал по стеклу. Голову повернул не Данте, а какая-то девчонка. Вергилий приложил палец к губам и указал на Данте, надеясь, что она догадается его разбудить… Она начала трясти брата, как сумасшедшая. Хотя бы догадалась, что от неё хотят. После госпиталя Вергилий рад и тому… Данте поднялся. Отпер раму так резко, что державшийся за неё Вергилий едва не упал. – Ты дурак или да? – спросил Данте, понизив голос, а потом повернулся к девчонке и заговорил наигранно-бодро: – Грейс, забей. Это… это знакомый! Не надо никого звать, просто отвернись к стенке и спи… а, и молчок, хорошо? Промолчишь – за тебя подежурю, дело? Вергилию всё это крайне не понравилось. «Знакомый», значит? У них обоих случались моменты, когда они не хотели друг друга знать – отец говорил, что это проклятие всех близко живущих родственников, – но чтобы так открыто отрицать родство… – Поговорим внизу, – бросил Вергилий и, схватившись за брата, позволил себе упасть. Они грохнулись на землю. Вергилий тут же поднялся, но Данте почему-то остался лежать. Смотрел в небо каким-то нехорошим, ничего не выражающим взглядом. – …брось, – Вергилий протянул ему руку. – Наша крыша была выше. – Была… – пробормотал Данте, проигнорировав его. – Хорошее слово – была. Вергилий цыкнул. Поставил его на ноги и стал отряхивать с плеч и остатков волос пыль и сухую траву, что прилипла к брату. Осматривать его на предмет повреждений, как сделал бы отец, бессмысленно – такое падение не может навредить полудемону, а с пожара прошло слишком много дней, чтобы остались следы. – Так и… что? Где ты был? – спросил Данте, с видимым усилием сведя взгляд на Вергилии. – В госпитале, – Вергилий почему-то не выдержал взгляд брата. – Я… пытался позвать на помощь. Отвёл к матери врачей, но было уже поздно. Поехал с… ну… тем, что осталось. Думал, что сумею предупредить людей об оставшихся демонах… не вышло. – Не вышло, значит… – Данте как-то злобно улыбнулся. – Не привык проигрывать, да? – …да при чём тут это? – хмуро спросил Вергилий. – Где… где ты вообще был, Данте? – Где меня бросили – там и был, – выплюнул Данте. – Какая разница, всё уже кончилось, теперь тебе только глаза разуть осталось… а вот за то, что я сбежал, мне влетит. Пошли наверх, пока со мной полежишь. Завтра тебе устроим что-нибудь. Только это… я тут другим именем представился… Тони Редгрейв, да? Ты, получается, тоже Редгрейв… Пол. Хорошее имя, скажи? Пол и Тони. Нормальные человечьи имена… не как Вергилий и Данте. Аж зубы сводит… – Данте, подожди, – Вергилий встряхнул брата за плечи, чтобы немного приостановить поток бессмысленных слов. – Что это вообще за место? – А куда отправляются дети без родителей? В приют, конечно! – цыкнул Данте. – Если повезёт, то возьмут в опекунскую семью… но я бы теперь не рассчитывал. У тебя слишком лицо сложное, таких не любят. А мне теперь ход заказан, братьев-то не разлучают… Вергилий шумно выдохнул через нос. «Приют», «опекунская семья»… всё это нужно человеческим детям – слабым и беспомощным, которых сама природа предаёт и превращает в объекты родительской власти, а не способных на свободную жизнь существ. Но полудемоны лишены недостатков, которые заставляют терпеть рядом всякого взрослого. – …мне не нужна семья, кроме моей, – Вергилий взял лицо Данте в ладони. – И опека мне не нужна. Если нужна тебе, то я научусь. Я справлюсь лучше, чем чужаки, которые не хотят нас понимать… у меня есть Ямато, у тебя – Мятежник. Я убил троих каинов. Вместе с тобой мы убьём стольких, сколько потребуется. Пошли отсюда, Данте. – Куда, Шекспир? – Данте заставил себя усмехнуться. – Всё сгорело. Ничего не осталось… – Куда угодно. И будем уходить, куда нам угодно, когда пожелаем… найдём то, что оставил для нас отец… поймём, как защищаться. Вергилий не понимал, что он такого сказал. Но он увидел, как вдруг заледенели глаза Данте; из живой плоти превратились в стеклянные камушки, вроде того, что у матери был в пресс-папье. Он не отпрянул – это понять было бы проще, – но просто… отстранился. Отошёл на шаг, глядя так, будто никого рядом нет. – Данте?.. – и тут Вергилию стало страшно. Тот тряхнул головой, словно собака, пытающаяся отряхнуться от воды. Обрубки волос повторили движение. Кто это сделал? Не стали бы демоны тратить на это время, а люди обычно чище справляются… – Заладил со своим «Данте»… ладно, пока прощаю, – опять лживая улыбка, не задевающая глаз. – Чего хотел? – Я… – Вергилий подавил порыв сдавить голову руками – мир перед ней шёл кругом. – Так… ты идёшь? Со мной? – Нет… знаешь, всё-таки нет, – Данте махнул ладонью. – Я это… обещал Ханне с мелкими помочь завтра. А то она одна на всех дежурит, присесть некогда… Том завтра с операции приедет, а он один не засыпает… и Кайл чего-то хотел, уж не знаю, чего… ладно. Ты всё равно не поймёшь. Иди, куда хотел. Так даже лучше будет… я тебя знаю. Начнёшь опять выдумывать, а краснеть за тебя мне… – Данте, – Вергилий нахмурился. – Я ничего не выдумываю, и ты это знаешь. – А другие не знают. И лучше, чтобы так и оставалось! – Данте затравлено глянул через плечо наверх. – Слушай, мне правда пора… рад повидаться, но… – Я приду, – пообещал Вергилий. – Если что-то найду – дам знать. Если нет – просто… навещу, – вроде так люди называют встречи родственников, вынужденных прозябать в разных логовах? – Я не… а, чёрт с тобой, – Данте растёр лицо ладонями. – Только прямо в коридор портал не открывай, ты же дурак, ты можешь… всё. Я пошёл. И без сопливых объятий, ладно?.. И полез по стене, даже не обернувшись. Вергилий простил это. Смотрел, пока брат не влез в окно, махнул ему оттуда и захлопнул раму. Что-то Вергилию подсказывало, что в следующий его визит эту раму постигнет судьба чердачной двери… Пусть уходит. По крайней мере, Вергилий знает, что Данте жив и находится под присмотром – напрочь бессмысленным, – и люди не смогут помешать их встречам. На первое время этого достаточно. А дальше… Данте не имеет привычки отрицать реальность. Если Вергилий сумеет предложить ему защиту лучше людской – он уйдёт с ним. Это вопрос времени. Ведь Вергилий, в отличие от людей, называет волков своим именем.