you’ve got a mouth on you

— Ладно, ладно. У меня есть отличный вариант. Алекс, Юки, Валттери. — Я обязан отвечать? — спрашивает Алекс. — Думаю, я мог бы перепихнуться с самим собой. — Я рад, что ты выбрал это вместо того, чтобы убить себя, — говорит Джордж, откидываясь назад на своих длинных конечностях. На его щеках играет легкий румянец, там, где приятно закрепился алкоголь. — Не хотелось скатываться в чернуху, приятель. Чтобы было понятно: я бы женился на Валттери, перепихнулся с собой и убил Юки. Прости, Юки. Просто я думаю, что Валттери был бы отличным мужем. Шарль копирует позу Джорджа, откидываясь назад на основания ладоней и запрокидывая голову. Он уверен, что его собственные щеки покраснели после третьего водка-сода. Прохладный воздух от потолочного вентилятора обдувает его кожу. Он закрывает глаза и позволяет этому ощущению окутать себя. — Ты даже не колебался, — замечает Ландо, его голос раздается чуть слева от Шарля. — Ты сто процентов тащишься от самого себя и боишься Юки. — Он может быть довольно пугающим, — признает Алекс. — Джордж? Твой ответ? Джордж хмыкает, глядя на потолок. — Думаю, я бы переспал с Валттери. — Его не просто так зовут Бот-асс, — острит Даниэль, который и предложил первые три имени, да и вообще саму идею того, чтобы они все играли в эту глупую игру. — Может, потому что это его фамилия, — с невозмутимым видом говорит Оскар. Шарль смеется, совсем немного, все еще с закрытыми глазами. Он устал. Это был тяжелый день, очередная проигранная гонка. Точнее, второе место, но для него это проигрыш. Их небольшая компания в итоге забилась в угол на афтерпати, и уже поздно, поздно, поздно. Ему вроде как хочется уйти, но он как раз достаточно пьян, чтобы эта банда его развлекала, пока они неподобающим образом обсуждают своих коллег, которые, весьма вероятно, все еще слоняются по зданию, где они находятся. — В общем, — снова вмешивается Джордж. — Я бы женился на тебе, Алекс, и убил Юки. Мне теперь правда неловко перед Юки. — Я женюсь на Юки, — заявляет Ландо. — Он умеет готовить. Ты можешь трахнуть меня, Алекс, а Боттаса я убью. Просто потому что ты здесь, и я не хочу задеть твои чувства. — То есть я могу трахнуть тебя, да? До Ландо, кажется, доходит, потому что он начинает запинаться. Шарль приоткрывает один глаз, чтобы взглянуть на него. Он краснеет. — Я всегда считал тебя пассивом, Ландо, — говорит Даниэль и прыскает. — Ха. Считал. — Заткнись. Оскар. Твоя очередь. — Женюсь на Алексе, перепихнусь с Юки, убью Боттаса. — Он пожимает плечами. — Не просите меня объяснять. Здесь нет какой-то особой логики. На мгновение повисает тишина. — Шарль, — подталкивает Джордж. Шарль открывает глаза и опускает голову обратно. — Я сделаю так же, как Оскар, — отвечает он. — В любом случае, не думаю, что Валттери бы я понравился, так или иначе. — Приятель, любой бы переспал с тобой или женился на тебе в мгновение ока. — Голос Даниэля звучит громко. Шарль не знает, что сказать, поэтому просто смеется. Даниэль явно пьянее его, слова звучат самую малость невнятно, пока он несется дальше со своим собственным ответом. — Я бы точно убил Юки. Чтобы закрепить свои шансы на это второе место в Ред Булл. — Ага, пока они туда Лоусона не посадили, — говорит Алекс. — Вообще-то, я убью Алекса, — парирует Даниэль. Сразу после этого он быстро смеется, и остальные присоединяются к нему. — Пожалуй, пересплю с Валттери и женюсь на Юки. Было бы странно спать со своим напарником по команде. — У меня есть еще один вариант. — Ландо тут же вклинивается в наступившую тишину. — Раунд чемпионов мира. Льюис, Макс, Себ. — Приятель, это даже несложно, — говорит Джордж. — Убить Макса, переспать с Льюисом, жениться на Себе. Даниэль слегка толкает Джорджа локтем в плечо. — Что я только что сказал насчет того, чтобы спать со своим напарником по команде? — Ненадолго мой напарник. Никаких обязательств. К тому же, Себ явно идеальный муж. — Да, тут я вынужден согласиться, — говорит Алекс. — Льюис хорошенький. Себ будет обо мне заботиться. — И когда Макса не станет, кто-то другой наконец-то сможет победить, — вклинивается Ландо. Это вызывает смех в кругу. — У кого-нибудь есть другие варианты или вы все скучные? — спрашивает Даниэль, оглядывая компанию. Шарль ничего не говорит, как и остальные. Даниэль широко ухмыляется. — Ладно. Я приму удар на себя. Я бы убил Себа, женился на Льюисе и перепихнулся с Максом. — Что? — Шарль не удерживается и подает голос, чувствуя себя в некоторой степени возмущенным, и наконец выпрямляется. — Да за кого ты себя принимаешь, чтобы убивать Себа. — Похоже, разговор о том, чтобы не спать с напарниками, забыт, — бормочет Джордж. — Уже не мой напарник, — насмехается Даниэль. — И да, Себ классный, но Льюис такой чувствительный. Он бы типа сопереживал моим чувствам и всякое такое. — Как красноречиво, — замечает Алекс. — Но типа… без обид для парня, но Макс? — Ландо кажется скептичным. — Я знаю, что он немного похорошел, но он все еще… ну, вы знаете, Макс. Все смотрят на Даниэля с одинаковым вопросительным выражением лица. Даже Шарлю любопытно, он подается вперед, внезапно слишком сильно увлекшись этой глупой игрой. Даниэль кажется беспечным и лишь пожимает плечами. — У него эти ГДМ, ну вы понимаете. Не говорите мне, что не замечали. — Я… — начинает Ландо, но тут же осекается. Оскар фыркает. Алекс хихикает. Ландо хмурится, а затем зеркально повторяет жест Даниэля и пожимает плечами. — Наверное. — Что такое ГДМ? — спрашивает Шарль, слегка надув губы. Все смотрят на него, и он чувствует себя обделенным. Рот Даниэля расплывается в этой острой, опасной ухмылке. — ГДМ. Губы для минета. Шарль моргает, глядя на него. — Окей. — Да ладно тебе. Подумай об этом. Они же такие большие, пухлые и супермягкие. — Откуда тебе знать, мягкие они или нет, приятель? — Джордж прищуривается, глядя на Даниэля. Даниэль выглядит совершенно бесстыдно, небрежно махнув рукой в воздухе. — В смысле, просто представьте их. Как будто они не мягкие. Представьте, как эти штучки обхватывают твой член, пока эти небесно-голубые глазки смотрят на тебя снизу вверх. — Господи Иисусе, Даниэль. — Оскар выглядит потрясенным. Шарль чувствует себя немного так, словно наблюдает за крушением поезда, и очень сильно так, словно этот поезд врезается прямо в него. Он проклинает свой пьяный мозг за то, что тот запечатлел нарисованный Даниэлем образ и решил на нем зациклиться. Он неловко ерзает на полу. У него начинает затекать задница от того, что он слишком долго сидел в одном положении. — Вы все меня осуждаете, но спорю, в следующий раз, когда вы его увидите, вы посмотрите дважды, и тогда поймете, что я сделал правильный выбор. — Даниэль многозначительно кивает самому себе, будто изрекает слова великой мудрости. — Мне сейчас так не по себе, — говорит Ландо, поднимая руки и прижимая пальцы к векам. — Я теперь не могу выкинуть эту картинку из головы. Даниэль хихикает. — Какую картинку? Макс появляется позади Ландо, который вскрикивает и подпрыгивает. Макс держит в руке пиво, а его лицо раскраснелось так же, как и у остальных. Никто ничего не говорит, пока он плюхается на пол прямо между двумя гонщиками Макларен. Он оглядывает их круг. — О чем вы, парни, болтаете? Даже у Даниэля хватает совести выглядеть смущенным. Легкая улыбка Макса медленно угасает из-за воцарившейся тишины. Шарль ловит себя на том, что не может отвести взгляд от этого движения. — Э-э… — Мы играли в «перепихнуться, жениться, убить», — говорит Джордж, единственный, кто, похоже, сохранил самообладание. — Боттас, Юки и Алекс. Если Макс и замечает натянутую атмосферу, он ничего не говорит. Он сам включается в игру, судя по всему, не замечая напряжения. — Я бы женился на Юки, потому что он милый и умеет готовить, убил Боттаса, потому что не думаю, что я ему особо нравлюсь, и перепихнулся с Алексом, потому что он хорошенький. Он подмигивает Алексу, который как раз делает глоток пива и едва им не давится.

***

Шарль никогда особо не думал о Максе в каком-то определенном ключе. У него бывали моменты, когда ему казалось, что он его ненавидит, моменты, когда он чувствовал, что тот ему симпатичен, и все, что находилось между этими крайностями. Но в целом он никогда не испытывал к нему ничего, кроме нейтрального уважения. Макс — его соперник. Коллега. Ну, в лучшем случае, приятель. Но, что ж, забавно, как все меняется. Он никогда не думал о Максе как о ком-то, кто мог бы его привлечь, на кого он посмотрел бы как на нечто большее. Одна глупая фраза Даниэля Риккардо — и внезапно все изменилось. Именно об этом он думает, заходя в душ в отеле, пока вода приятной температуры омывает его липкую кожу. Он все еще довольно сильно вспотел, даже несмотря на то, что уже освежался после гонки сегодня днем. Она была напряженной, но в Майами по-другому не бывает. Жара там липкая, густая, и от нее все немного сходят с ума. В общем, это его оправдание, пока он прикусывает нижнюю губу, закрывая глаза под струями душа. Нет никакого смысла бороться с образами, вспыхивающими в его голове. Они и так торчат там уже несколько дней. Пошел ты, Даниэль, думает он, тяжело сглатывая. Ну зачем нужно было зарождать эти мысли в голове Шарля? С той афтерпати прошло уже несколько недель, и, прямо как и говорил Даниэль, каждый раз, когда он видел Макса с тех пор, его взгляд, будто вопреки собственной воле, сразу же опускался к полным губам этого человека. У него там есть маленькая родинка. Шарль и раньше знал об этом — его мозг пассивно подметил это и отложил в архив для деталей, которые не имеют особого значения. Впервые в жизни Шарль по-настоящему посмотрел на эту родинку. Он ее увидел. И почувствовал, что просто не может оторвать от нее глаз. Это было после гонки, в медиа-зоне. Он стоял там со своим пиар-менеджером, ожидая, пока последний интервьюер, к которому ему нужно было подойти, закончит с пилотом перед ним, чтобы можно было наконец покинуть паддок. Он посмотрел на экран, а там был Макс на послегоночной пресс-конференции — держал микрофон у рта и смотрел куда-то за камеру на человека, который, должно быть, задал ему вопрос. Шарль не слышал звука, не знал, о чем может говорить Макс, но это не имело бы значения, даже если бы он находился прямо в этой комнате. Камера была наведена на лицо Макса крупным планом, и взгляд Шарля сфокусировался на этой родинке, пока все остальные его чувства угасали одно за другим. Он наблюдал, как двигается родинка, пока Макс без умолку болтал о чем-то. Вероятно, о том, какой очень тяжелой была его гонка в лидерах с отрывом в 18 секунд. Шарль видел, как его губы очерчивали слоги, когда он, скорее всего, говорил, что ему «просто нужно было пережить первый поворот, а дальше мы уже могли контролировать собственную гонку». Его нижняя губа была такой полной, мягкой, верхняя — слегка изогнута книзу, точно такая же пухлая, подчеркнутая этой родинкой, и… — …Шарль? Шарль? — Кто-то дернул его за рукав, и он повернулся к своему пиар-менеджеру, двигаясь заторможенно, пока окружающие звуки обрушивались на него обратно подобно цунами. — Шарль! Алло? — А? Я здесь. В ответ он получил ухмылку и закатывание глаз. — Судя по всему, нет. Они готовы. Он резко повернул голову к интервьюеру, который стоял там, нахмурившись, и смотрел на него. Пилота, за которым он занимал очередь, уже и след простыл. Он быстро шагнул вперед, пытаясь прояснить мысли и вспомнить собственную гонку, которая, казалось, произошла очень давно, а не каких-то 30 минут назад. После этого ему удавалось сохранять ясность ума, в основном потому, что он больше не сталкивался с Максом, но теперь он здесь, в душе, с закрытыми глазами, начав вспоминать другие моменты, которые происходили в последние недели. Например, как он внезапно заметил улыбку Макса, то, как его губы растягиваются в нее, широко и открыто. Или когда он увидел отрывок с Максом в комнате отдыха, где его рот сложился в идеальную маленькую букву «о», пока он смотрел повтор аварии, а щеки впали. — Merde, — бормочет он себе под нос, прислонившись к влажной душевой плитке и сжав руку в кулак, чтобы упереться в предплечье лбом. Он не может посмотреть вниз, не может открыть глаза. Если он это сделает, то увидит свое пульсирующее возбуждение и будет вынужден взглянуть правде в глаза: Даниэль сломал его мозг, и теперь он, по-видимому, испытывает влечение к Максу. Или, по крайней мере, к его рту. Он тянется вниз другой рукой, прикусывая губу, когда берет член в кулак, и его передергивает. Мысли мчатся вперед, воображение действует без его согласия. Он представляет реальность, в которой он чувствует губы Макса между своими зубами. Он дрочит, думая о том, какими пухлыми и мягкими были бы эти губы под его собственными, такими плотными и идеальными, чтобы проводить по ним языком, обводя, успокаивая там, где он прикусил чуть сильнее, задерживаясь на этой родинке. Он позволяет рту приоткрыться, когда его дыхание становится тяжелым, и представляет, как рот Макса делает то же самое — губы приоткрыты, розово-красные и слегка припухшие. Он слышит его в своей голове, тихий прерывистый стон, вырывающийся наружу, когда тот получает удовольствие. Бедра Шарля дергаются. Он совершает резкое движение рукой, влажное тепло в душе делает скольжение неловким, но с закрытыми глазами он может представить, что это рот Макса. Влажный и горячий. Он отчетливо видит его там, на коленях, такого идеального. Он никогда не считал Макса воплощением совершенства, но вот так — с членом во рту? Он видит это, как будто именно там ему и место. Губы растянуты широко, скользят по коже и берут так умело, и он моргает, с расширенными зрачками, смотрит вверх на Шарля и… Шарль прикусывает собственное предплечье, когда кончает, стонет и подавляет довольно жалкий звук, который пытается вырваться из его горла. Он вонзает зубы все сильнее и сильнее, пока боль не становится достаточной, чтобы вырвать его из блаженства, и сжимает свой член в последний раз, со вздрагивающими бедрами, после чего отстраняется от стены. Он направляет душ на кафель, смывая следы своего позора. Но даже когда после этого ему удается сохранить мысли ясными — пока он одевается и падает обратно в гостиничную постель, заведя будильник на ранний рейс — он все равно слышит в голове собственный раздражающий голос. Ты только что подрочил на Макса Ферстаппена. На своего соперника с десятилетним стажем, самого жесткого конкурента и коллегу. Макс. Ферстаппен. Он стонет, утыкается головой в подушку и заставляет себя уснуть. К счастью, его разум остается удивительно чист от ненужных, возбуждающих образов. Он надееться, что этого оргазма было достаточно, чтобы наконец выкинуть это из головы.

***

Это не ушло из головы. И близко нет. Шарль еще может оставаться в блаженном неведении во время перерывов между гоночными уик-эндами, может даже игнорировать случайные пошлые мысли, проскакивающие в голове, когда ему приходится находиться с Максом в одном пространстве. Но все становится значительно хуже, когда Феррари получает обновления, и болид снова становится по-настоящему конкурентоспособным. Шарль скучал по подиуму. Очень, очень сильно. Он хочет победы, жаждет ее, хочет проявить себя. Вот только он не предвидел, на какие жертвы ему придется пойти, чтобы добраться туда. Он просто расклеивается. Он споткнулся по пути на интервью после того, как взял поул, чуть не растянулся во весь рост в прямом эфире на глазах у всех, а все потому, что поднял взгляд на Макса (оказалось, что мысленное повторение не смотри, не смотри, не смотри вообще не помогает не смотреть) как раз в тот момент, когда этот невыносимый человек засовывал эту дурацкую трубочку от своей дурацкой бутылки Ред Булл c водой между своими дурацкими губами, с растрепанными волосами и выступившим на лбу потом. Шарль зациклился на том, как эти губы обхватили кончик трубочки, как проступили ямочки на щеках, когда он сделал глоток, и Шарлю лишь чудом удалось избежать прямого столкновения с Чеко — но только для того, чтобы Макс поднял на него взгляд, и внезапно эти небесно-голубые глаза, как выразился Даниэль, впились в него, и Шарль споткнулся на ровном месте. Чертов воздух. Все было настолько плохо, что интервьюер спросил, в порядке ли он. Он прямо чувствовал, как вспыхнули его щеки, пока он заикался на протяжении всего интервью. Это было на прошлой неделе, и он никак не может перестать прокручивать это воспоминание в голове, пока паркуется в закрытом парке, слегка задевая табличку P2 — ровно так, чтобы она покачнулась. Он не может облажаться так снова. Люди начнут замечать. Макс начнет замечать. Он берет себя в руки, подтягиваясь над хало и наклоняясь, чтобы защелкнуть руль на место. Пока все идет хорошо. Никаких мыслей о Максе. Он отлично справляется. Даже преуспевает. Он выбирается из кокпита и начинает расстегивать шлем. Макс стоит прямо перед ним, но он все еще в шлеме. Да, визор обрамляет его глаза так, что они выделяются еще сильнее, и да, Шарль позволяет своему взгляду задержаться на них на долю секунды дольше, чем, наверное, следовало бы, пока они жмут друг другу руки, но на этом все. Никаких проблем. Внутри у него все так и бурлит, пока он проходит через интервью и комнату отдыха. У Макса есть эта фишка — устанавливать с ним интенсивный зрительный контакт каждый раз, когда он с ним разговаривает, и он пытается сделать это прямо сейчас, но Шарль решительно утыкается взглядом в экран, кивая Максу, пока тот разглагольствует о сцеплении сзади. Это мило, но не более того, и все в порядке. Шарль может слушать Макса. Нет ничего возбуждающего, сексуального или сводящего с ума в том, как Макс что-то ему втирает. Шарль все контролирует. На подиуме он чувствует себя просто великолепно. Живым. Он в одном шаге от того места, где хочет быть, но он близко. Ближе, чем был за долгое время. Он поднимает свой трофей высоко вверх, позволяя крикам толпы захлестнуть его, и забывает обо всем на свете. Прямо в лицо ему бьет струя шампанского. От этого по коже пробегают мурашки, и он смеется, хватая свою бутылку и целясь прямо в лицо Максу, слишком взбудораженный и гордый, чтобы думать о том, что делает, о своей стратегии, о своем плане. Макс запрокидывает голову и хохочет, пока Шарль льет шампанское прямо ему на макушку. Пена растекается по его волосам и стекает по лицу белыми струйками, и именно в этот момент Шарль замирает. Это происходит снова. Весь остальной мир пропадает, крики толпы превращаются в обычный белый шум, а огни становятся лишь отвлекающим фоном, потому что улыбка Макса такая широкая, обнажающая все зубы, а розовые губы растянуты так сильно, что кажется, будто это должно быть больно. Его глаза слегка покраснели и повлажнели от алкоголя. Он поднимает руку — и в восприятии Шарля это движение выглядит почти как замедленная съемка — и вытирает лицо сверху вниз. Это избавляет от пены и большей части оставшихся капель, но его лицо блестит, кожа влажная, а на изгибе верхней губы есть участок, который отчетливо мерцает под светом прожекторов. Шарль сглатывает и вынужден отвернуться, подтягивая к себе бутылку шампанского, чтобы запрокинуть ее и начать жадно пить. Оно шипит в горле, пузырьки неприятно щекочут все внутри, и он кашляет, позволяя тяжелой бутылке опуститься. Он чувствует себя как в лихорадочном бреду, когда поднимается на верхнюю ступеньку для фотографии, а рука Макса на его талии помогает ему удерживать равновесие. Он уверен, что присутствует на каком-то брифинге, уверен, что разговаривает с руководителем команды, со своими механиками, со своим менеджером. Но он не уверен, что помнит хоть что-то из того, что было сказано или сделано. Он закрывает глаза, а когда открывает их снова он уже в своем гостиничном номере, сидит на безупречно белых простынях и сжимает в руке телефон, пока в глубине живота уже разгорается горячее чувство вины. Ему следовало бы поискать порно. Действительно следовало бы. Просто зайти на какой-нибудь паршивый сайт, кликнуть на первое попавшееся симпатичное видео, подрочить и просто выкинуть это из головы. Он ищет кадры с гонки. С подиума. Он кривится, пересматривая момент, когда потерял контроль. Он без труда видит ту самую секунду, когда оступился, видит, как сам заметно замер на сцене. Он наблюдает, как Макс хмурится, глядя на него, и что-то ему говорит. Шарль, честно говоря, этого не помнит. Понятия не имеет, что тот сказал. Шарль смотрит, как сам резко разворачивается, чтобы глушить шампанское. Он вздыхает про себя, сгорая от стыда. Он просто разваливается на части. Полный бардак. Затем камера переключается на излишне крупный план Макса, как раз в тот момент, когда он поднимает свою бутылку, запрокидывая голову. Играет главная тема Формулы-1, победный кадр. Шарль дважды тапает по левой стороне экрана. Видео перематывается на десять секунд назад, и кадр с Максом в замедленной съемке воспроизводится снова. Его кулак обхватывает горлышко бутылки, дульце прижато к губам и слегка надавливает — ровно настолько, чтобы заставить их приоткрыться. Замедленная съемка подчеркивает тот мимолетный миг, когда Макс прикрывает глаза, и Шарль видит, как пена просачивается в уголках его губ, сомкнутых вокруг бутылки. Его горло дергается, когда он делает глоток. Шарль возбужден, тверд как камень, при таком раскладе он, возможно, оставался твердым последние несколько часов, но уже через секунду его руки обхватывают себя, пока он прокручивает этот единственный момент снова и снова, беззастенчиво дроча на то, как Макс Ферстаппен пьет шампанское, до тех пор, пока не пересматривает ролик столько раз, что может отбросить телефон в сторону, а образы продолжают вспыхивать под его веками. Он откидывается назад, все еще сжимая свой член в кулаке, и прикрывает рукой глаза. Перед ним встает самая яркая картинка: Макс, снова на коленях, губы сжаты, пока Шарль кладет руку ему на голову, пропуская пальцы сквозь волосы, чтобы притянуть его ближе, пока эти губы не коснутся головки его члена. Они приоткроются так красиво, легко, пока не обхватят его, и Шарль громко стонет, уже не заботясь ни о чем. Он думает о том мерцающем влажном пятнышке, которое заворожило его настолько, что было заметно в прямом эфире. Он отчетливо представляет Макса — как тот отклоняется назад, облизывает губы, ухмыляется, удовлетворенный, пропустив каплю спермы, которая оседает прямо там, именно в этом месте, поверх этой… чертовой родинки. Шарль кончает так сильно, что у него звенит в ушах.

***

Макс что-то говорит ему. Не важно, что именно. Шарль не слушает. На самом деле, ему абсолютно все равно, о чем там Макс с ним говорит. Важно то, что он говорит. Макс хорош в этом: болтать о чем-то глупом, что Шарль может пропускать мимо ушей, чтобы просто смотреть на движение его губ. Шарль не то чтобы ненавидит, когда Макс так делает. То самое максплейнинг, как это окрестили в интернете. Конечно, Максу обычно нечего сказать особенно интересного после гонки, в основном он просто рассуждает о температуре шин и сцеплении с трассой. Это не очень занимательно, и многие другие гонщики бросали на Шарля сочувственные взгляды, когда он так часто подвергался этому, особенно к 2023 году. В каком-то смысле Шарлю это всегда нравилось. Это медитативно, почти утешительно. Он знает, что когда он поднимется на подиум или финиширует в первой тройке после квалификации или спринта, Макс, скорее всего, тоже будет там. Это дает Шарлю возможность расслабиться, переключить свой мозг из «режима машины». Это чем-то похоже на включение генератора белого шума. Вот только обычно Шарль хотя бы слушает. В основном потому, что не хочет быть грубым, и, может быть, самую малость потому, что это весело — проводить разбор полетов, зная, что есть как минимум еще один человек, который точно знает, что он чувствует, находясь в кокпите. Конечно, другие гонщики чувствуют то же самое, но Макс единственный, кто может просто болтать об этом, кажется, часами. Шарль, неохотно признавая это, любит слушать Макса. Но не сейчас. Шарль сошел с ума. К этому моменту он потерял всякую связность мыслей, всякую способность мыслить ясно. Он может только пристально смотреть, понимая, что делает это, и не находя в себе сил беспокоиться об этом, пока наблюдает, как рот Макса выговаривает слоги и звуки. Он уже дал свое интервью. Он думал о своей стратегии на завтрашнюю гонку, но затем прислонился к своей стойке с номером два, и перед ним появился Макс, пьющий на ходу воду из бутылки, конденсат с прозрачного горлышка которой капал прямо на его нижнюю губу. Шарль видит сквозь стекло бутылки увеличенную, влажную, розовую внутреннюю сторону рта Макса и думает блядь, у меня проблемы Это было последнее, что он вообще воспринял. Следующее — это Макс, который поджимает губы и пристально смотрит на него. Он говорит что-то, затем повторяет это снова. Шарль качает головой. — Шарль? — Что? — он выпрямляется, чувствуя, как его лицо заливает румянец. — Я здесь. Макс какое-то время смотрит на него с пустым лицом. — Да неужели? Шарлю хочется сбежать, но прежде чем он успевает это сделать, Макс разворачивается и уходит давать свое интервью. Ландо стоит там, глядя на Шарля с приподнятой бровью. Как долго он вообще здесь находится? — Чувак. У него осуждающий тон. Шарль медленно поворачивается к нему с широко раскрытыми глазами. — Соберись. Ты позоришься. Шарль готов умереть. Возможно, он уже умер, давным-давно. Он просто пристально смотрит на Ландо, который ухмыляется ему так, словно точно знает, о чем Шарль думает, о чем он думает уже неделями. — Я… Если Ландо знает, то кто еще знает? Он знает, что слишком очевидно вел себя на том подиуме. В интернете наверняка полно людей. Болтающих. Говорящих всякое. Что, если Макс знает? Макс материализуется рядом с Ландо, который все еще ухмыляется, возможно, теперь даже сильнее. Макс бросает на Шарля довольно обеспокоенный взгляд. — Ты в порядке, чувак? Ты в последнее время постоянно витаешь в облаках. Слава богу. Это все, о чем может думать Шарль. Он не знает. — Да, Шарль. Я уже начинаю беспокоиться за тебя, — подает голос Ландо приторно-сладким тоном. Шарль прищуривается, глядя на него. — Я в порядке. Я просто думаю о… стратегии на гонку. Ландо хихикает. Макс наклоняет голову набок. — Нет, это продолжается уже какое-то время. Еще с Майами. Ты ведешь себя странно. Вообще-то, даже до этого. Ты также был странным сразу после Китая. Я сделал что-то, что тебя взбесило? Шарль практически видит, как в крошечном мозгу Ландо выстраивается причинно-следственная связь. Он сгибается пополам от хохота. Шарль знает, что его лицо покраснело. Ему нужно сохранить лицо здесь и сейчас. Ему плевать, если ради этого придется побыть грубым. — Может, если бы ты не тратил столько моего времени, болтая ни о чем, мне бы не приходилось витать в облаках, чувак, — он скрещивает руки на груди. Пытается выглядеть злым, пугающим или хоть каким-то, кроме смертельно опозоренного. — Ты постоянно должен говорить о глупостях после каждой сессии, ты никогда не думал, что мне, может быть, скучно слушать? Макс моргает несколько раз, глядя на него. Его губы приоткрываются, вероятно, от шока, и Шарль пытается убедить себя, что волна, разлившаяся по его телу, — это ярость. Ландо все еще смеется. У него на глаза наворачиваются слезы. — Неважно, — фыркает Шарль, хватая свои вещи, отчетливо понимая тот факт, что вокруг все еще есть камеры. О боже, Нетфликс ведь сегодня здесь, да? Он не видит микрофона, но знает, что расслабляться не стоит. — Увидимся позже. Он практически убегает прочь, внутрь здания. Подальше от камер, подальше от Ландо, подальше от Макса.

***

Он больше не будет этого делать. Он просто не может. Он швыряет свой телефон через всю комнату (на диван, конечно же, ему очень не хочется покупать новый) и отказывается, отказывается думать о Максе. Это уже смешно. Сегодня все было слишком на грани. Он не хочет снова грубить бедняге. Он уже чувствует себя виноватым за то, что сорвался на него. Нельзя допустить, чтобы подобное повторилось, а это значит, что он не может открыть телефон и не может просматривать тег Макса Ферстаппена в Инстаграме, как делал это уже по мышечной памяти. Его член наполовину встал в спортивных штанах. Он злобно уставился на него сверху вниз. В нем причина всех его проблем. Его глупый, возбужденный член, который решил, что хочет только одного. В дверь его гостиничного номера стучат, и он фыркает. Он заказал доставку в номер. В основном как способ справиться со стрессом на данный момент. Он находится в одной грязной мысли от того, чтобы выпить весь мини-бар, но он не может этого сделать. Завтра гонка. Вместо этого он заказал еду. Тоже вредно, но далеко не так ужасно, как заявиться на трассу с похмелья. Он справится с этим, думает он про себя, подходя к двери и поправляя член так, чтобы он зажался резинкой штанов, надеясь, что теперь это не так заметно, пока тот все еще доблестно пытается подтолкнуть его снова подрочить на Макса. Он не может продолжать в том же духе. Эту одержимость нужно прекратить. Он открывает дверь, все еще пытаясь очистить свой разум. Ему нужно прекратить это. Ему нужно перестать думать о… — Макс? Макс стоит прямо там, у двери его гостиничного номера. На нем футболка Ред Булл и эти уродливые шорты-карго, а на этих чертовых губах играет дружелюбная легкая улыбка. Шарль сглатывает и пытается не сделать какую-нибудь глупость вроде того, чтобы захлопнуть дверь перед его носом или прикрыть пах рукой. Если Макс и замечает его стояк или то, как побелели его костяшки пальцев, вцепившихся в дверь, он ничего не говорит, лишь на секунду переминается с пятки на носок. — Привет, Шарль. Извини, что беспокою. — Эм, нет, все в порядке, — Шарль делает глубокий вдох и смотрит в коридор за головой Макса. Он не может смотреть прямо на Макса. Нигде нет безопасного места. Ни его рот, ни его глаза, ни его волосы. К этому моменту каждая часть его тела уже фигурировала в его фантазиях. — Я как раз заказал еду в номер. Словно по волшебству, чуть дальше по коридору звякает лифт, и оттуда выезжает тележка с едой. Сотрудник идет к ним, переводя взгляд с одного на другого по мере приближения. Шарль на автомате жестом приглашает его войти. Макс заходит внутрь вместе с сотрудником. О боже, Макс в его гостиничном номере. Сотрудник оставляет их, и вот они одни. — Э-э… Макс, похоже, не считает грубостью то, что он просто зашел без приглашения. Напротив, он устраивается как дома, садясь на один из диванов. — Итак, второе место на старте завтра. Это хорошо, да? Думаешь, сможешь обойти меня? Шарль стоит посреди комнаты, переживая ментальный срыв. Его еда сейчас остынет. Он уже даже есть не хочет. Он на автомате бредет к другому дивану и практически рушится на него. По крайней мере, его стояк спал. Немного. — Эм, конечно, — говорит он, на секунду поднимая руку, чтобы потереть висок в попытке остановить подступающую головную боль. — Мои старты в последнее время стали лучше. Макс просто мычит в ответ, а затем пристально смотрит на Шарля, словно ждет, что тот скажет что-то еще. Шарль пытается заметно не ерзать, уставившись на свои ногти так, будто в них есть что-то интересное. — Так вот, — говорит Макс, заполняя тишину, — это сегодня было странно. — Извини, — выпаливает Шарль. — Я нагрубил. Мне не скучно слушать тебя. Мне нравятся наши разговоры после гонки. Чертов ад, Шарль. Почему бы тебе просто не предложить ему пожениться? Это прозвучало бы менее жалко. Макс посмеивается. — Мило. Шарль бросает на него быстрый взгляд, и, о черт, тот ухмыляется. — Я не сержусь на тебя. Я так и понял, что ты не всерьез. — Верно, — Шарль вытирает ладони о бедра. — Хорошо. — Да, ты выглядел немного взвинченным. В принципе, это имеет смысл, — Макс слегка откидывается назад, закинув одну руку на спинку дивана. — Ну, судя по тому, что мне рассказал Ландо. Каждая мышца в теле Шарля каменеет. Ему кажется, он чувствует, как кровь отливает от его лица. — Что… — его голос срывается на писк, и ему приходится откашляться. — Что Ландо сказал? — Что-то о том, что ты хочешь, чтобы я отсосал тебе. Шарль давится воздухом. Макс сидит на месте, все еще ухмыляясь, и наблюдает, как тот практически умирает от кашля. Шарль вскакивает и бросается к тележке с едой, хватает оттуда бутылку воды и жадно пьет. Когда он поворачивается обратно, с выступающими на глазах слезами, Макс уже стоит прямо перед ним. — Это имеет смысл, — продолжает он как ни в чем не бывало, словно Шарль только что не превратился в полный кошмар. — То есть, в каком-то смысле нет, но это многое объясняет. Как сегодня чуть раньше. Или тот странный момент на подиуме в Испании. Шарль закрывает глаза и пытается дышать ровно. — О боже, — бормочет он. Макс смеется. — Чувак, ты мог просто попросить. — Я убью Ландо. И Даниэля. Чертов… Даниэль, — он сильно давит основаниями ладоней на глаза, пока перед ними не вспыхивают белые круги. — Я сейчас умру. Я схожу с ума, Макс, ты даже не представляешь. Раздается шорох. Шарль убирает руки от лица. — Ты ведь этого хочешь, верно? Макс стоит на коленях на полу, его руки замерли прямо над резинкой спортивных штанов Шарля. Шарль вцепляется в стол, который, к счастью, оказывается прямо позади него, и рычит: — Блять, Макс. Он разрывается между желанием снова спрятать лицо и желанием впитать в себя каждую секунду, но… Он слишком долго воображал это, чтобы теперь упустить такой момент. Макс смотрит на него снизу вверх, все еще ожидая. Его глаза огромные, широко раскрытые и такие, такие голубые, и он облизывает губы, оставляя на них влажный блеск. Шарль судорожно вдыхает. — Боже, блять. Пожалуйста, Макс. Он видит, как эти губы снова расплываются в ухмылке, а затем Макс тянет за резинку спортивных штанов Шарля. Член Шарля освобождается, полностью вставший, с влажной капелькой на самом кончике. Он не совсем уверен, что все это не является детально продуманной фантазией. Может, он споткнулся на подиуме и упал с него. Может, он попал в аварию во время гонки, лежит в искусственной коме, и все это — просто сон. Пальцы Макса обхватывают его ствол, и Шарль чувствует это от макушки до кончиков пальцев ног. Он стонет, запрокидывая голову назад, но тут чувствует щипок за бедро. — Смотри на меня, Шарль, — бормочет Макс, целуя его внутреннюю сторону бедра, и Шарль пытается дышать ровно, чтобы не потерять сознание. — Я хочу знать, так ли это хорошо, как ты себе воображал. Чертов ад. Макс придвигается ближе, глядя прямо в глаза Шарлю, словно бросая ему вызов отвернуться, но Шарль заворожен, гипнотизирован, когда видит, как Макс подносит свои губы близко, еще ближе. Он целует головку члена Шарля, не отстраняясь. Шарль сильно прикусывает нижнюю губу и пристально смотрит, как Макс медленно подается еще дальше вперед, позволяя члену Шарля раздвинуть его губы — в точности так, как он представлял себе столько раз. Это лучше, намного лучше, чем он когда-либо воображал. Шарль наблюдает, как его член исчезает между пухлых, розовых губ Макса, и стонет, видя, как они сжимаются, чувствуя мимолетное прикосновение его языка к самой щелочке. Макс замирает в таком положении, посасывая головку, и Шарль уже на полпути к краю. Он долго не продержится. — Боже, Макс, — выдыхает он, и его рука сама по себе опускается на волосы Макса. Он наблюдает, как от этого прикосновения глаза Макса на мгновение закрываются, и принимает это за разрешение, пропуская пряди сквозь пальцы, чтобы удерживать его, крепко, но не слишком сжимая. — Боже, ты… блять. Макс слегка отстраняется, позволяя своим губам остаться у самой головки. — Вкусно, Шарль, — говорит он, каким-то образом выглядя одновременно дьявольски и невинно. Он удерживает взгляд Шарля и говорит своим хриплым голосом: — Можешь тянуть меня за волосы, я не против. Затем он снова опускается ниже, на этот раз не останавливаясь, и Шарль громко стонет, когда Макс заглатывает несколько дюймов, а затем замирает, слегка подаваясь назад. Член Шарля остается блестеть от его слюны, но затем Макс снова идет вниз, и Шарль тянет его за волосы, слушая, как Макс стонет, чувствуя эти вибрации, и окончательно теряет связь с реальностью. Макс Ферстаппен стонет, обхватив губами его член, и выглядит так, словно это его законное место, и Шарль полностью теряет самообладание, когда тот берет его глубже, прямо в глотку. — Блять, Макс. О блять. Ты такой идеальный. Такой идеальный. Я знал, что ты будешь таким, — Макс мычит, когда Шарль притягивает его ближе, совсем немного, наблюдая, как тот заглатывает еще один дюйм. Его щеки втягиваются, глаза снова закрываются, а Шарля трясет, и он цепляется за стол, чтобы не упасть. Он чувствует его глотку на самом кончике своего члена — горячую, влажную, сжимающуюся вокруг него. — Я… блять, я думал об этом, так много. Так много, ты даже не представляешь. Я… Боже, клянусь. Ты такой хороший. Если Шарлю и стыдно за собственный лепет, сейчас он этого не чувствует. У него нет мыслей, есть только ощущение влажного тепла во рту Макса, мягкое сопротивление его глотки, пока он работает над членом Шарля, то, как он поддается, когда Макс глубоко вдыхает носом, и вот он уже заглатывает до самого основания. При этом он даже особо не напрягается. — Боже, я знал, что ты будешь… Ты такой… Ты создан для этого. Ты принимаешь его так хорошо. Я… Я… — он прерывается, чтобы снова простонать, чувствуя, как Макс опять сглатывает вокруг него. — Блять, я сейчас кончу, Макс. Это просто чертовски безумно. Merde. Это постыдно быстро. Слишком быстро, понимает он в легком уколе паники. Он не хочет, чтобы это заканчивалось. Не хочет, чтобы это был единственный раз, когда ему удастся испытать подобное. Он не думает, что сможет быть нормальным после такого. Но Макс, кажется, доволен — он стонет, не разжимая губ и не отстраняясь. Однако он все же подается немного назад: одна его рука поднимается, чтобы обхватить часть ствола Шарля, а другая ложится на его яйца, сжимая их в ладони и надавливая, пока сам он работает только над головкой, позволяя ей скользить по своему языку, и Шарль кончает со сдавленным всхлипом, едва удерживая глаза открытыми, потому что не может позволить себе упустить ни секунды. Макс позволяет ему излиться прямо себе на язык, отстраняется совсем чуть-чуть, так что часть спермы пачкает его губы. Он словно точно знает, о чем именно Шарль фантазировал, пока слизывает все с головки, дразня щелочку и вытягивая последние капли. Шарль пристально смотрит на розовый язык Макса, покрытый белизной, на мазок его спермы на его губах. Колени Шарля дрожат, когда Макс отстраняется, самую малость, и облизывает губы, довольно мыча от вкуса и ухмыляясь Шарлю снизу вверх. Эта чертова родинка прямо там, покрытая влажным блеском от спермы Шарля — точь-в-точь как в его мечтах. Шарль падает на колени и хватает Макса за подбородок, притягивая к себе и целуя прежде, чем успевает подумать дважды. Макс вздрагивает, но отвечает на поцелуй. Его руки поднимаются к плечам Шарля, сжимая их, пока Шарль чувствует вкус самого себя на языке Макса. Он отстраняется, тяжело дыша, с до сих пор идущей кругом головой. Макс издает короткий смешок, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Извини, — говорит Шарль, указывая жестом на них обоих. — Мне следовало спросить, не против ли ты. Насчет поцелуя. Макс закатывает глаза. — Все в порядке, Шарль, — говорит он, и его голос звучит еще более хрипло, чем обычно, а губы припухли, отчего Шарль содрогается. Макс лишь смеется над ним. — Ну так каков вердикт? Так же хорошо, как в твоих фантазиях? Шарль кивает, все еще чувствуя себя немного сумасшедшим. Его соперник только что отсосал ему. Завтра им предстоит гоняться друг с другом. Никто и никогда не должен об этом узнать. — Да. Лучше. Определенно. — Как красноречиво, Шарль. А я-то надеялся на полноценный отзыв. — Заткнись, — огрызается Шарль, но улыбается в ответ, копируя выражение лица Макса. Затем он опускает взгляд. Штаны Макса натянуты. Шарль чувствует, как внутри него пробегает вспышка жара. Все это время его фантазии всегда заканчивались на этом моменте. Ему никогда не приходилось возвращать должок. Шарль облизывает губы. — Так, тебе… Эм, тебе нужна помощь с этим? Шарль глупо наблюдает за тем, как Макс поднимается на ноги, протягивая ему руку, чтобы помочь встать. От головокружения Шарль чуть не падает, но Макс удерживает его. Он снова ухмыляется. — Ты же не думал, что я просто приду сюда и сделаю тебе минет бесплатно, а, чувак? Дыхание Шарля перехватывает в горле. Макс не отпускает его руку. — Ты… Что ты… — Ты ведь не единственный, у кого есть фантазии, знаешь ли? Макс тянет его за собой, увлекая в сторону спальни. Они проходят мимо еды Шарля, которая уже давно забыта. Макс мягко толкает Шарля на кровать и затем нависает, упираясь коленями по бокам от него. Шарль лежит, глядя снизу вверх в эти голубые глаза, которые светятся, отражая его взгляд. — А теперь, Шарль, позволь мне показать тебе, о чем фантазировал я.