Есть легенда, что...

Завтра его казнят. Повесят на виду у толпы крестьян, почему-то всегда так жаждущих крови и зрелищ. И чего только им не хватает? Пожалуй, многого, когда ты живёшь самой скучной жизнью из возможных. Или, когда ты —измученная хозяйка, следящая за тремя детьми и домом, пока муж работает с утра до ночи на поле, чтобы прокормить ваши рты. Но разве подобные зрелища — это то, что смогло бы сделать тебя или твоих детей хоть капельку счастливее? Его руки скованы между собой, спину холодит сырая стена темницы, в которую его закинули, подобно мешку мусора те, кто когда-то изображал уважение и остерегался, а в груди всё так же жарко и горько. — Так всё и закончится, а? Хреново… Потому что любить кого-то не своего статуса здесь зазорно и неправильно. А любить кого-то, с кем у вас одинаковый набор гениталий — мерзко и непозволительно. Это карается показательной смертью, чтобы другим неповадно было этой гадостью болеть.

***

Их первая встреча состоялась спонтанно. Вряд-ли бы кто-то ожидал встретить наследного принца в той дыре, в которой Чуя жил, но каким-то ветром его туда занесло. В грязном, тёмном подвале, тогда он уложил на лопатки мужчину на голову его выше, на тридцать килограмм крупнее и на десяток лет старше, получив лишь несколько ушибов да разбитую губу. Полумёртвый взгляд, направленный на него, сразу так и не заметил, но одежды его сияли чистотой и роскошью, невиданной здесь. — Поражающая сила для такого крошечного тельца. — Чё? Он был едва ли выше него, лишь на несколько сантиметров навскидку, если не брать в счёт каблуки, из-за которых их разница выглядела малость ощутимее. Тонкие запястья в бинтах, выглядывавшие из-под манжет белоснежной рубашки, кажутся совсем хрупкими. И этот пацан смеет что-то говорить о его скромных размерах? — Как тебя зовут? — Чуя. — Милая кличка для щенка, — совершенно уж по-идиотски он улыбается, разворачиваясь на каблуках и делая несколько шагов в сторону выхода. — Хааа!? Ты чё сказал, ублюдок!? Я не знаю твоего имени, но оно точно подошло бы стухшей рыбине! Всё вокруг внезапно становится очень тихим, а звук шагов и стук сердца — наоборот. Они даже слишком громкие, почти оглушающие. — Ты ответишь мне что-то или так и будешь молчать, будто воды в рот набрал? — Дазай Осаму. — Что? — Моё имя. Запомни его хорошенько, мелочь. Фигура слишком быстро удаляется из их поля зрения, как-то даже неправдоподобно. Весь он, Дазай этот, какой-то неправдоподобный и вычурный, неправильный, неуместный. Словно галлюцинация от переутомления и недосыпа. В темноте да перед сном всякое померещится…

***

Второй раз Дазай появляется точно так же неожиданно и спонтанно, как первый. Но это всё ещё могло бы быть совпадением. — И зачем ты отдал им целый мешок риса, а себе взял только на одну миску? Я, конечно, понимаю, что небольшое тело многого не требует… — Да закройся ты, бля. Тебя это коим боком касается? — Глупый Чуя, они ведь тобою пользуются. — Иди нести хуйню куда-то в другое место, — уже с куда более заметным раздражением Чуя снова огрызается и закидывает небольшой мешочек риса себе в сумку. Дазай от него в тот день так и не отвязался. По пятам следовал за ним до самой реки, где Чуя собирался выловить себе рыбы на ужин к рису. И даже у неё не отвязался. Смотрел за поплавком, покачивающимся на поверхности воды, разглядывал его заживающие гематомы. Кажется, на него он пялился куда больше и усерднее, чем на воду. — Смотри, твой сородич, — взяв покрепче свежевыловленную рыбу в руку и подставив её рядом с чужим лицом, Чуя сам себе кивнул излишне серьёзно. А потом расхохотался абсурдному сходству юноши с рыбиной.

***

Третий раз — уже закономерность. — Ты что следишь за мной? — Чуя скрещивает руки на груди и смотрит снизу вверх на Дазая, стоящего в окне когда-то уже давно заброшенного и теперь разрушенного храма. — Странные мысли посещают твою глупую голову. На кой ты мне сдался, а? Накахара на это лишь закатывает глаза. — Разве у наследного принца нет других более важных дел, кроме слежки за простым смертным? Я, конечно, знал, что вам нечем заняться, только свои нежные задницы в поместьях просиживать, но чтоб настолько? — Я преследую свои интересы. Они куда приоритетнее тонны прописей, которые мне подсовывают. — И в чём же заключается твой интерес? Точнее, почему я — твой интерес? Дазай молчит. Молчит недолго, не дольше десяти секунд, но этой паузы достаточно, чтобы разглядеть, как в его странно устроенном мозгу крутятся шестерёнки. — Бред!

***

Дазай — необъяснимая хтонь. Он появляется, когда хочет, и пропадает — тоже. Он выхватывает из его рук удочку и бесится, когда его рыба срывается с крючка, а Чуя вытягивает большую и жирную. Он радуется, как ребёнок, когда у него всё же получается. Он учит Чую танцевать, бурчит, что он дикарь неотёсанный, но сам же ему наступает на ноги. Он шутит, шутит много и часто, шутит едко, но всегда это настолько по-детски, что ни капли не обидно. Дазай — неописуемый дурак и бестолочь. Вот к какому выводу Накахара приходит спустя полгода их общения. Дружбы даже, пожалуй. Первый раз целуются они спустя ещё месяц, когда Дазай приносит самое роскошное вино и эль из их погреба. Чуе хватает пары глотков, чтобы почувствовать себя непривычно расслабленным, а голову затуманенной. Осаму же осиливает немного больше, но результат у них один: рука в руке, губы на губах. Кажется, что он просто клюнул его в губы, даже поцелуем это не назвать. Но почему-то страшно захотелось ещё. — Ты осквернил мой рот, Чуя, фу. — Это же ты меня первым поцеловал! — Искупай свою вину. И в ту ночь они не смогли отлепиться друг от друга, пока первые лучи рассвета не заставили их опомниться. И осознать, что произошло. Он впервые увидел, как Дазай уходит настолько быстро. По крайней мере от него. И те три недели стали первым настолько длинным молчанием за последние семь месяцев. Наказывал ли он его так? Непонятно. Или просто взял себе время на подумать? Но ощущать снова непривычную пустоту там, где последние полгода всегда было шумно и бесяче — неприятно. Почти чужеродно.

***

— Сссуууука… — Чуя сжимает челюсти, чтобы не заскулить от боли, когда вытягивает из своего живота кинжал, перемазанный какой-то дрянью, от которой его конечности постепенно немеют, и откидывает его с раздражением в сторону, зажимая свежую рану ладонью. Он далеко не раз переносил травмы разной тяжести, но сейчас не просто больно, ещё и горько и досадно. — Я ведь говорил, что они тобой пользуются. — Явился, блять, не запылился. Вали туда, откуда пришёл… Обида и злость от предательства мешается с обидой на то, что Дазай его бросил. Мудак. На трезвую голову Чуя даже хвалил его за такое решение. Потому что это было рациональнее всего для безопасности их обоих. Но легче от этого не становится. — Какой же ты дурной, Чуя.

***

Просыпается он в следующий раз, глядя в светлый потолок королевской лечебницы. Живот перебинтован, кровь остановлена, внутри кабинета тепло, сухо и тихо. Тихо, потому что пусто. Ну или почти. — Оклемался? — он смотрит на него из угла, оторвав взгляд от книги с никакой обложкой. — Ты куда меня притащил…? — Теперь ты в моих должниках. Чуть позже Чуя понял, что это значило. Дазай забрал его в свои личные наёмники, чтобы держать на коротком поводке. Вот же… — Мудачьё! Я не давал на это своего согласия! — Оно и не нужно, Чуя. Я всё решил. — Я отказываюсь! — Отклонено. — А это ещё что за дрянь!? — он подцепляет пальцем кожаный ошейник с серебряной бляшкой, что висит на его шее. — Теперь ты ещё больше похож на пса. — Урод!

***

Чуя бесится ещё долго. Или по крайней мере показывает своё раздражение чуть ли не каждый день, но… оказывается, что жить в королевском дворце не так уж и плохо. Особенно когда тебе никто не может и слова кривого сказать, во-первых, потому что боятся получить в морду, подобно тому шуту, что посмел распустить язык, а во-вторых, потому что полумёртвый рыбий взгляд всё так же продолжал ходить за ним по пятам. И тот, который Дазай направлял на тех, кто ему не симпатизировал, сначала пугал немного даже самого Чую. Когда они встречались только на речке и в заброшенном храме, он таким не был. Они странно как-то вообще расставили роли, потому что это обычно охрана должна следовать тенью за хозяином. Чуя же всегда шёл спереди и ослеплял собой, своими яркими рыжими локонами и широкими улыбками, а Осаму следовал за ним. И бесил. Бесил, болтал, болтал, много болтал… А иногда молчал так, что на шее волосы становились дыбом. Дазай оказался ещё большей хтонью, чем Чуя думал себе ранее, пока не находился с ним круглые сутки. Его поведение было непонятным, вёл он себя странно и необъяснимо, но то молчание, которое порой между ними повисало, не было комфортным. А когда Дазай первый раз показался на его глаза со вскрытыми венами, в сердце поселился ужас, почти животный. Это происходило редко, но всегда непредсказуемо. Он мог шутить, как обычно, лезть утром ему под одеяло, морозить тёплое тело своими холодными конечностями, кусать его и тянуться к нему, заигрывая, а через пару часов полезть в петлю. И никогда не предугадаешь, когда стоит быть начеку. И к этому никогда не привыкнуть. — Чего ты этим добиваешься, а!? Чего тебе не хватает!? Он кричит, потому что ему не плевать. Потому что странные, тяжёлые, гадкие чувства вспыхивают красной плёнкой перед глазами и болью в груди, когда он видит это мертвецкое лицо. Потому что ему не плевать. Потому что он любит с ним колко шутить и сидеть вечерами за чаем или чем-то покрепче. Потому что ему не плевать. Потому что его колючие торчащие рёбра, тонкие узловатые пальцы и худые ноги стали слишком родными, чтобы потерять их в один день. Потому что ему не плевать. — Не молчи! Отвечай мне! Чуя сжимает кулаки и всё же не сдерживается от того, чтобы зарядить по красивой роже. Легче не становится, обида и злость не пропадает. Страх тоже. А он смотрит на него и будто не видит. Смотрит сквозь него, на стену за ним. — Чуя. Прекрати. — Ты прекрати это дерьмо! Чего ты добиваешься!? Его вопрос всё так же остаётся без ответа. И перестав его дожидаться, он уходит. Подальше, чтобы не нарваться на проблемы для них двоих. Потому что стража, избившего принца, вероятно, казнят быстрее, чем он успеет вздохнуть. Но его всё равно ловят на пути к своим покоям. Ловят и сковывают руки сразу чуть ли не десяток стражников, потому что от первых Чуя сумел легко отбиться. Служанка пару дней назад видела их в одной постели.

***

— Ты хоть осознаёшь, что ты творишь!? С бедняком, так ещё и с мужиком, Осаму! Тебе совсем мозги отшибло!? Снова на него орут и вот голова уже трещит, раскалывается. Она и так болела после удара о мраморную плитку, когда он потерял создание. Ещё и с Чуей разругались. Что с ним? Он слышал его ругань из коридора. — Брат, перестань. — Что перестань!? Сдохнуть хочешь!? — Ага. — Бестолочь! Ты порочишь королевский род своими грязными наклонностями! Ты ненормальный! — Где Чуя? — В темнице твой мерзавец. Это всё, что тебя сейчас волнует!? — Ага. — Вали к нему и сдохни ещё и там! Всё равно правитель из тебя получился бы дерьмовый. — Спасибо за разрешение.

***

Чуя слышит шаги по коридору и узнаёт их ещё с лестницы. Дазай идёт спокойно, тоже закованный в наручники. С ним стражники всё ещё ведут себя уважительно. Открывают камеру, он сам послушно заходит и плюхается на промёрзлый пол рядом с ним. — Чего тебе? Поглумиться пришёл? Разыграть спектакль? — Я решил, что будем умирать вместе. Мне не нужен престол. И стыдиться я тебя не хочу. То, насколько откровенно и спокойно Дазай о таком говорит, пугает. Снова пугает и снова вызывает это горько-страшное чувство в груди и горле. Он роняет свою кудрявую тёмную макушку ему на плечо и вздыхает. До утра ещё есть время. Время, чтобы вести откровенные и честные беседы перед смертью.

***

Утро их встречает свежим ветром и ярким, выжигающим глаза солнцем. Но оно не ярче рыжих кудрей. Петля Осаму почти велика, Чуе — как раз. Они смотрят друг на друга, не стесняясь и больше не боясь. Потому что любить кого-то не своего статуса здесь зазорно и неправильно. А любить кого-то, с кем у вас одинаковый набор гениталий — мерзко и непозволительно. Но им не стыдно и не противно. Они открыли всё, что успели за ночь, что ждали своей судьбы. И если в этом мире их совместному счастью нет места — значит это не их мир. Есть легенда, что в старом храме кто-то мычит мелодию, а на берегу реки когда-то лежала старая иссохшая удочка, пока её не смыло временем. Есть легенда, что двое юношей с утра до вечера сидят на пирсе и о чём-то бесконечно препираются, а ночами танцуют в разрушенном храме под лунным светом, ведь крыша там уже давно проломилась.