Before it's too late

Солнечный луч слабо пробивался сквозь плотные шторы, очерчивая тусклую полосу на кровати. Генри Морган проснулся от непривычного, но удивительно приятного ощущения: чьи-то сильные пальцы медленно, но нежно перебирали его волосы, слегка массируя кожу головы. Генри попытался пошевелиться, но тут же осознал три вещи: он абсолютно голый, чья-то рука крепко прижимает его к себе за талию, и он лежит на груди какого-то мужчины. Сердце Генри пропустило удар. За всю свою жизнь он ни разу, ни разу не оказывался в такой ситуации. Обычно он не оставался со своими партнершами или партнерами на целую ночь. И к утру, всегда был дома. Но этот раз был явно не из таких. Мышцы напряглись, Генри резко открыл глаза и попытался отстраниться. - Тсс... Тише, Генри. Куда же ты? - раздался над ухом тихий, чуть хриплый от сна и усталости голос. Напевный британский акцент, который невозможно было перепутать ни с чьим другим. Память услужливо, яркими вспышками заставила вспомнить события прошлого вечера. Никакой опасности не было. Точнее, была, в виде бессмертного психопата по имени Адам. Человек, который преследовал его, мучил, ставил над ним эксперименты и видимо ищет смерти от его руки. Вчера вечером, он пришел в его антикварный магазин не с катаной или чем-то подобным, а с бутылкой невыносимо дорогого вина двухвековой выдержки. Одиночество длиной в две тысячи лет столкнулось с одиночеством длиной в двести. Слово за словом, бокал за бокалом... и невероятное расстояние которое было между ними с самого начала их знакомства, сократилось до минимума за один вечер. Генри не отдавал себе отчета в своих действиях, хоть он и старался держать ситуацию под контролем. Пальцы Адама не прекращали свое движение, убаюкивая и снимая остатки паники. - Ещё слишком рано, - прошептал Адам, оставляя невесомый поцелуй на макушке Генри. - Спи. Нам обоим некуда спешить. У нас впереди вечность, помнишь? - Эта фраза, скоро сведет Генри с ума, по его же ощущениям. Генри расслабился, позволяя себе снова опустить голову на грудь Адама. Под его ухом ровно и спокойно билось сердце. Сердце человека, который жил еще во времена Римской империи. Сам факт этого одновременно пугал, и почему-то успокаивал. - Не думал, что застану тебя в таком... умиротворенном состоянии, Льюис, - тихо произнес Генри, назвав его старым именем специально, чтобы прощупать почву и убедиться, что всё это ему не снится. Адам негромко усмехнулся. Грудь под щекой Генри приятно завибрировала. - Называй меня Адамом, дорогой доктор. Прежние имена меня утомляют. А по поводу умиротворения... Ты удивлен, что я не пытаюсь тебя задушить подушкой? - Скорее удивлен тому, что ты вообще умеешь быть... нежным, - Генри приподнял голову и посмотрел Адаму в лицо. Тот выглядел необычно. Без своего привычного безумного блеска в глазах, без идеального дорогого костюма, просто взъерошенный, с мягким взглядом бледных глаз, в которых сейчас отражалось что-то похожее на глубокую, вековую усталость и облегчение. Было крайне странно видеть его таким, особенно с этими волосами. До этого Генри даже представить не мог Адама, без зализанных и расчесанных волос. - Две тысячи лет одиночества делают из человека монстра, Генри, - Адам перестал перебирать волосы доктора и мягко коснулся пальцами его щеки, очерчивая линию скулы. - Но вчера... Мне было хорошо. Благодаря тебе. Генри помолчал, вглядываясь в черты лица своего преследователя, ставшего вдруг таким близким. - Ты ведь понимаешь, что это ничего не меняет? - негромко спросил Генри, хотя его собственный голос прозвучал недостаточно уверенно. - Мы всё ещё по разные стороны. Ты убивал людей, Адам. Ты мучил меня. - О, Генри, не будь моралистом. - Адам иронично приподнял бровь, но в его жесте не было злости, только усталая снисходительность. - Да, я убивал. И я не ищу оправданий. Но скажи мне, Генри, сколько раз ты сам хотел закончить круг вечности? Разница между нами лишь в том, что я перестал играть по правилам смертных гораздо раньше тебя. - Правила - это то, что удерживает нас от хаоса, - возразил Генри, чувствуя, как тепло чужого тела странно диссонирует с серьезностью их разговора. - Если мы потеряем человечность, то превратимся в тех, чем ты казался мне до вчерашнего дня. В эгоистов. Адам вздохнул и мягко, но настойчиво притянул Генри обратно к себе, заставляя его уткнуться носом в изгиб чужой шеи. - Человечность - это роскошь для тех, кто стареет и умирает, Генри. Но вчера, в твоих глазах не было праведного гнева. Было лишь то же самое грызущее, невыносимое одиночество, которое мучает и меня. Ты можешь сколько угодно прятаться за своей работой в морге и за заботой об Эйбе, но ты один. Разве в этом мы не похожи? Генри закрыл глаза. Слова Адама били наотмашь, потому что были абсолютной, кристальной правдой. Эйб старел. Весь мир вокруг двигался вперед, а Генри оставался заперт в своем тридцатипятилетнем теле, вечный свидетель чужих жизней и смертей. - И что ты предлагаешь? - тихо спросил Генри в теплоту чужого плеча. - Заключить перемирие? Притвориться, что мы обычная пара? - Боже упаси, мы и близко не обычные, - тихо рассмеялся Адам. - Я ничего не предлагаю. Я лишь хочу, чтобы ты признал очевидное: мы - единственная константа в жизни друг друга. Всё остальное - прах, который унесет ветром через каких-то сто лет. Генри прислушался к стуку сердца Адама. Ему было страшно признавать это, но впервые за два века он чувствовал себя в абсолютной безопасности. Хотя это и было ужасно абсурдно, учитывая все события в прошлом. Человек, лежащий рядом с ним, знал все его самые темные страхи. Ему не нужно было лгать, не нужно было носить маску благородного джентльмена из девятнадцатого века. - Это пугает, - признался Генри, его голос опустился до шепота. - То, что произошло вчера... мне... Адам снова зарылся пальцами в его волосы, нежно потянув их назад, чтобы Генри снова посмотрел на него. Взгляд Адама был серьезным, почти умоляющим, ведь он знал что Генри хотел сказать. - Позволь себе побыть эгоистом хотя бы одно утро, Генри. Весь мир подождет. Твой морг подождет. Твой сын... тоже. Генри долго смотрел в эти бледные глаза, ища подвох, но видел лишь отражение собственного долгого, изнурительного пути. Наконец, он едва заметно улыбнулся и снова опустил голову на грудь Адама, позволяя себе расслабиться. - Хорошо, - тихо согласился Генри. - Не долго. Адам укрыл их обоих одеялом до середины спины, надежно пряча от остального мира. Десять минут прошли в звенящей тишине. Слышно было лишь, как за окном проезжают редкие утренние машины и тикают напольные часы где-то внизу, в магазине. Генри, всё ещё лежавший на груди Адама, медленно поднял голову. Ему хотелось прочесть на лице мужчины то тепло, о котором тот говорил всего несколько минут назад, но то что он увидел, заставило его забеспокоится. Адам смотрел в потолок. Его взгляд был холодным, четким и пугающе пустым. Это не была злость или безумие, скорее абсолютное, леденящее безразличие. Словно за эти десять минут он мысленно ушел на пару веков назад или, напротив, заглянул в далекое будущее, где всё, что происходило здесь и сейчас, не имело ровным счетом никакого значения. Генри на секунду показалось, что он лежит рядом с мраморным изваянием, а не с живым человеком. Это непонятное, отстраненное выражение лица заставило его ощутить укол тревоги. Почувствовав на себе пристальный взгляд, Адам медленно повернул голову. На мгновение в его глазах промелькнула тень прежней маски, но затем взгляд сфокусировался на Генри, и потеплел, хотя и как-то болезненно. Не говоря ни слова, Адам резко, но плавно приподнялся на локтях. Прежде чем Генри успел спросить, в чем дело, Адам накрыл его губы своими. Этот поцелуй отличался от ночных. В нем не было яростной страсти, скорее - отчаянная попытка удержать уходящее мгновение. Адам собственническим жестом перехватил инициативу, мягко, но настойчиво разворачивая Генри на спину. Секунда - и положение изменилось: теперь Генри лежал на простынях, а Адам нависал сверху, упираясь ладонями по обе стороны от его головы, тяжело дыша. Поцелуй прервался. Адам замер, глядя на Генри сверху вниз. Его пальцы коснулись губ доктора, словно запоминая их форму, а затем... он резко отстранился и сел на краю постели, повернувшись к Генри спиной. - Адам?.. - тихо позвал Генри, приподнимаясь на локтях. Тот не ответил. Напряженная спина, отчетливо видные шрамы от пуль и ножей - свидетельства двух тысяч лет страданий. Довольно большой шрам на левом боку. Этот шрам прекрасно подчеркивал прямоугольный тип фигуры. Адам начал молча и стремительно собираться. Он поднял с пола свою рубашку, натянул её, принялся застегивать пуговицы, и его движения были выверенными, почти механическими. Романтический туман окончательно рассеялся, уступая место суровой реальности. Генри сел, подтянув одеяло к поясу, и внимательно наблюдал за ним. - Что произошло за эти десять минут? - прямо спросил Генри. - Твой взгляд... Ты выглядел так, будто меня здесь вообще нет. Адам остановился, застегивая манжеты. Он не оборачивался, но его плечи едва заметно опустились. - Я просто вспомнил, кто мы такие, - тихо, без прежней иронии произнес он. - Конечно, мы не такие как все, но обычно в таких случаях, все заканчивается разочарованием. - И ты решил, что я, очередное разочарование? - в голосе Генри проскользнула едва заметная обида, которую он тут же попытался скрыть за привычным тоном исследователя. Адам наконец повернулся. Он уже был почти полностью одет, снова возвращая себе образ элегантного, опасного незнакомца. - Напротив, дорогой доктор. Ты - лучшее, что случилось со мной за последние несколько столетий, - Адам подошел к кровати и наклонился чтобы их глаза оказались на одном уровне. - Но именно поэтому мне нужно уйти. - Ты боишься, - догадался Генри, пристально всматриваясь в его лицо. - просто испугался того, что почувствовал вчера. Адам горько усмехнулся и поднялся во весь рост, поправляя пиджак. - Называй это как хочешь. Но если я останусь здесь еще на час, мы начнем строить иллюзии. Начнем думать, что можем жить долго и счастливо, как обычные люди. Но мы не обычные. Сегодня мы любим друг друга, а через неделю я могу снова сделать что-то, от чего твоя высокоморальная душа содрогнется от отвращения. И ты возненавидишь меня. Я предпочту уйти сейчас, пока в твоих глазах я вижу замешательство, а не ненависть. Генри молчал, понимая, что в этой извращенной логике Адама была своя правда. Они слишком сложные. - И что теперь? - спросил Генри, когда Адам уже направился к двери. - Мы снова враги? Снова игра в кошки-мышки? Адам остановился у самого выхода и обернулся. На его губах заиграла едва заметная, загадочная улыбка - та самая, которую Генри так часто слышал во время их телефонных разговоров. - Ну зачем же так грубо, Генри? Мы не враги. Мы... любовники. Назовем это так. Игры не будет. По крайней мере, какое-то время. Отдохни от меня. Адам взялся за дверную ручку, но перед тем, как открыть её, тихо добавил: - Спасибо за ночь, доктор Морган. И еще, надевай этот костюм по чаще, он тебе очень идет. - Сказал он кивнув в сторону разбросанного на полу костюма Генри. Дверь тихо скрипнула и закрылась. Генри остался один в пустой постели, которая всё ещё хранила чужое тепло. Он откинулся на подушки, глядя на танцующие в воздухе пылинки, и впервые за долгое время поймал себя на мысли, что уже ждет их следующей встречи.