Яблоко раздора

Сойка шла по коридорам башни, бесшумно ступая на полуразбитый кафель. Проводка в некоторых местах была оборвана. Вокруг ни одной живой души. Слышно лишь, как где-то в лаборатории этажами ниже из незакрытого крана в раковину капала вода. Кап-кап-кап-кап. Звук постепенно сводил с ума. Но Китнисс даже ухом не повела. Единственное, что сейчас слышала сойка — это стук собственного сердца и приглушённые удары стрел друг о друга у себя в колчане на спине. Вавилон врал. С самого начала. В дистриктах царил голод. Отопление в домах было роскошью, позволительной лишь жителям Капитолия. Люди молились. За детей. За себя. Просили Господа дать надежду на лучшее или покончить с их страданиями как можно быстрее. И Панем был услышан. Спустился ангел. Капитолий не был бы Капитолием, если бы не позволил себе забрать лакомый кусок. Вернее, передать его своим опытным специалистам. Даже ангел оказался под властью столицы. Капитолий не пожалел ни гроша, перетрепал в клочья все дистрикты до одного, лишь бы соскрести ресурсы на создание целого научного комплекса — Второй Вавилонской башни. Людям гарантировали чистую энергию. Гарантировали тепло и свет. И ведь люди из дистриктов впервые поверили во что-то светлое. Непривычно было видеть хоть и редкие, но счастливые лица людей даже в родном 12-ом дистрикте. Но Капитолий отобрал и веру. Вся ангельская энергия уходила на обеспечение столицы. Дистрикты взбунтовались. Некоторые создавали союзы и шли уже не против столицы, а против своих же соседей. Каждый был готов порвать другого в клочья ради получения вымоленного ресурса. Сошедший ангел, который должен был стать символом спасения, стал яблоком раздора. Гражданская война унесла с собой всё. Она не пощадила никого: ни детей, ни стариков, ни женщин. Кладбища не пополнялись свежими могилами: после бомбардировок хоронить было нечего. Война сжигала всё на своём пути. Дома, сараи, дороги. И, самое жуткое, — воспоминания. Не осталось ничего, что могло бы напоминать о родных краях. Только выжженные леса, покрытые серым пеплом. Война унесла Прим. Это Китнисс и не могла простить. Взгляд невольно упал на стены. На них висели выцветшие, тусклые плакаты с мотивационными надписями для сотрудников. Часть из них была порвана. Впрочем, это было ожидаемо. Китнисс подняла голову к низкому потолку. По нему тянулись трубы, должно быть, с энергопитанием. Значит, она шла в нужную сторону. В тишине поломанные конструкции глухо заскрипели, словно в них кто-то тёрся изнутри. Эхом разнесся по пустому коридору скрежет металла. Девушка напрягла плечи и медленно достала из колчана одну стрелу. Натянув тетиву, Китнисс осторожно направила лук вверх, туда, где только что был шум. Движение в трубе отдалялось в ту же сторону, куда держала путь Сойка-пересмешница. Стрела по мере удаления шума меняла свой угол наклона. Резкий щелчок тетивы. В следующую минуту из трубы вырвался клуб пара. Шипение заглушили визг и пищание. Стрела пронзила всего лишь одну канализационную крысу. Мёртвая туша животного с неприятным скользким хлюпом упала на пол. Не брезгуя, Китнисс вытащила стрелу из тела и забросила обратно в колчан. Необходимо было пустить ее в другую крысу. Покрупнее. Китнисс не была из тех, кто доверял слащавым картинкам из телешоу Капитолия. Она могла бы предугадать то, что обещанная дистриктам энергия — вранье, ложная надежда. Но смириться с тем, что Капитолий с помощью Второй Вавилонской башни смог стравить дистрикты между друг другом, как стаю бездомных собак, было невыносимо. Более невыносима была потеря младшей сестры. Более невыносимо было видеть скорбящую мать. Снова. Как после смерти отца. Спускаясь по лестнице, девушка пыталась что-то разглядеть в темноте. Казалось, что лестница уходила прямо в преисподнюю. Тонкие металлические ступени предательски скрипели под ногами, готовые вот-вот сбросить Сойку вниз. Ведя рукой по перилам, Китнисс почувствовала на кончиках пальцев сухой слой пыли. Нижние этажи встретили пришедшую неприятной атмосферой. Здесь было холоднее, чем пару-тройку лестничных пролетов выше. По мере приближения к машинному залу вонь становилась невыносимой, обволакивая язык и стискивая внутренности. Пахло болотной тиной, плесенью и тухлятиной. Китнисс с трудом подавляла тошноту. Не это ее сейчас беспокоило. Источник запаха долго искать не пришлось. Новый коридор встретил мисс Эвердин трупами сотрудников. Они лежали в неестественных позах. За одним телом по стене были яркие пятна крови, как застывший фонтан. На белых стенах в полумраке они выглядели как обычная пролившаяся краска. Рассматривать лицо сотрудника не было времени и не хотелось. Но одного косого взгляда на мертвеца хватило, чтобы резко перевести взгляд себе под ноги. Сотруднику прострелили череп, превратив некогда полезные мозги в кашу. Глазные яблоки вытекли из глазниц. Китнисс даже поблагодарила себя за то, что находится не в самом освященном месте и не может рассмотреть картину в красках. Сделав шаг, Китнисс почувствовала, как наступила на что-то мягкое и тонкое. Мерзкое хлюпанье на секунду прервало мертвую тишину. Затем послышался знакомый писк и топот маленьких лап. Девушка обещала пренебречь заряд фонарика до обратной дороги, так как подразумевала, что вернётся отсюда лишь к рассвету. Время было около трёх часов ночи, если не больше. Но сейчас разглядеть что-либо в темноте было невыносимо. Щурясь, мисс Эвердин включила фонарик. И, скорее всего, впервые за эти пару часов действительно ужаснулась. Под ногой была чужая кишка. Дрожащими руками лучница перевела свет фонарика чуть выше, пока не увидела еще одно тело. Живот был вспорот. Вывалившиеся органы напоминали кровавую кашу. Но она узнала это лицо. Видела мельком в интервью этого светловолосого мужчину. На вид не могла дать ему меньше лет сорока-пятидесяти. Всего пару месяцев назад он на весь Панем говорил, что Вавилон сделает всё, чтобы дать лучшее жителям, особенно детям. Через два дня после увиденного интервью Прим умерла при бомбардировке. Сойка поверить не могла, что сейчас одно из лиц научного комплекса было изорвано в клочья. На бёдрах мужчины поместились две упитанные крысы. Твари рылись лапами во вспоротом животе учёного. Одна из них жадно поедала кишку, разрывая орган резцами. Мерзкое чавканье и хлюпанье лишь вызывали новый прилив тошноты. Девушка зажала рот свободной рукой, лишь бы сдержать рвоту. Пара красных глаз помойных тварей устремилась на Эвердин, как на свежее мясо. При виде света фонарика крысы запищали и убежали во тьму коридора.

***

Герметичную дверь в машинный зал открывать не пришлось. Повстанцы постарались, чтобы превратить башню в груду металлолома. Но, судя по состоянию двери, до сердца машины не добрались. В машинном зале было холоднее, чем во всей башне. Китнисс почувствовала, как при попытке вздохнуть лёгкие обжигает мёрзлый воздух, а с губ срываются клубки пара. В отличие от состояния комплекса после прихода повстанцев, здесь было всё в целости и сохранности. Не считая нескольких вырванных со стен проводов. В темноте было видно, как с оголённого металла падают маленькие искры. Радужных плакатов здесь не висело. В центре зала было подвешено изуродованное тело ангела. Трубки проходили кожу насквозь, рвали ткани тела. Веки Уриила с тяжестью поднялись, чтобы увидеть Сойку-пересмешницу. На мгновение лучница замерла, осматривая переломанные крылья небесного вестника. Из сознания вырвал до жути знакомый из интервью голос. — Китнисс Эвердин. Двенадцатый дистрикт, — из-за размера помещения мужской голос эхом разнёсся по залу. Казалось, будто собеседник был сейчас в каждом чёртовом углу этого сектора. Сойке-пересмешнице дважды не нужно было повторять. Рефлексно кинув фонарик в карман и достав из-за спины лук, девушка направила стрелу на учёного. Свет не был нужен. Лучница видела лишь вестника и лжепророкка перед собой. Она чувствовала, как тетива неприятно давит на пальцы. — Всегда знал, что ты придёшь, — процедил Джефф, — Рано или поздно. Как видишь, твои друзья повстанцы постарались. Мужчина широко развёл руками, словно указывая на разбитый комплекс. Но Китнисс овладело хладнокровие. Пальцы на тетиве лука еле заметно напряглись. — Какая грозная, — учёный насмешливо поднял ладони в знак мира, — Давай полегче. Прими мои соболезнования по поводу Примроуз. Правда жаль, что так вышло... — Если бы тебе действительно было жаль, Крысун, — перебила лучница, — то ты бы уже самостоятельно пришёл к повстанцам. Связанный. Китнисс чувствовала, как внутри всё кипело. Казалось, что от чёрной ненависти тетива сейчас лопнет, а стрела сломается напополам. — Ты не убьёшь меня. — Убью. Убью и не пожалею, — не повышая голос ответила лучница. — Не будь дурочкой, Китнисс. Одна стрела ничего не решит, поверь мне. Убьёшь меня? Хорошо. Оставишь свой дистрикт без энергии? Ещё лучше. Думаешь, что в Панеме найдётся тот, кто будет рационально распоряжаться ангельской энергией кроме меня? Ах, конечно, если не считать моих растерзанных коллег. Хочешь продолжить бойню между дистриктами за ресурс? Едва заметно Китнисс улыбнулась уголком губ. Стрела с глухим свитом пронзила воздух и с мерзким хлюпом прошла насквозь сердце. Не Джеффа. Ангела. Учёному потребовалась доля секунды, чтобы прийти в себя. Ошеломлённо Джефф перевёл взгляд с пронзённой груди ангела на лучницу. Голубые глаза задержались на девушке. Осознание пришло быстро. — Что ты... Мужчина не успел договорить. Вторая стрела сухо вошла в гортань, пронзив горло насквозь. Только хруст. И тишина. Тело обессиленно упало на разбитый кафель. Рука один раз дёрнулась и замерла. Из горла, куда вошла стрела, текла тёмная, почти чёрная кровь. На глазах мертвеца застыли ужас и недопонимание. С брезгливостью лучница посмотрела на тела. Тело доктора неестественно лежало на боку. Капли крови были чётко видны на вороте белого лабораторного халата. Вытекшая жидкость смешалась с пылью и грязью пола. Девушка подняла серые глаза к подвешенному телу вестника. Брызнувшая ранее из груди кровь окрасила кончики светлых волос в алый цвет. В прикрытых глазах Китнисс чувствовала смирение ангела перед происходящим Яблоко раздора убито. Теперь оно не достанется никому. Пальцы всё ещё лежали на оружии. Китнисс еле держалась, чтобы от осознания происходящего не выронить лук из рук. Эвердин моргнула. Раз. Два. В голове всплывают образы. Жатва. 74-е Голодные игры. Смерть Руты. Победа. Пит. 75-е Голодные игры. Сойка-пересмешница. Революция. И тут она осознала. Всё происходящее: начиная от вызова добровольцем на Жатве и заканчивая революцией, было как-то связано с маленькой двенадцатилетней девочкой по имени Прим. Лучница уходит из зала, не оборачиваясь назад.

***

Святые земли не славились ласковыми погодными условиями. Китнисс вышла из башни. Её встретили первые лучи солнца. Оно только-только начало показываться из-за пустынного горизонта. Небо постепенно приобретало светлый розоватый оттенок. На удивление, дул прохладный ветерок, словно смывая кровь с рук и лица палача. Вавилон всегда врал. Лжепророк казнён. Яблоко раздора дистриктов уничтожено. Впервые за долгое время лучница чувствует, как напряжение уходит с плеч.