Фатальная преданность

꧁𑁍꧂

Ноябрьский туман, наползающий со стороны Эссекса, пахнет гнилой листвой, сырой землей и скорой, неизбежной зимой. Колёса старого наемного дилижанса увязают в раскисшей колее, и каждый толчок отзывается стуком в груди тринадцатилетнего Ким Тэхёна. Он ненавидит этот пансион. Ненавидит чопорных смотрителей, пресную овсянку по утрам и чужие, неуютные постели. Но больше всего он ненавидит разлуку с домом. Дилижанс задерживается почти на шесть часов, размытый склон у реки едва не утаскивает тяжелую карету в овраг. Тэхён сидит, плотнее кутаясь в дорожный плащ, и греет пальцы о медную грелку. В кармане его жилета тикают карманные часы — подарок отца на тринадцатилетие. Он предвкушает, как через полчаса ворвется в теплый особняк Яр-холла. Мать обязательно велит подать его любимый чай с бергамотом и яблочный пирог с корицей, а отец, оторвавшись от бумаг в кабинете, потреплет его по волосам и скажет, что маленькому графу не пристало хмуриться из-за плохой погоды. Но вместо запаха корицы ветер приносит другое. Сначала это едва уловимый, едкий привкус гари, от которого першит в горле. Затем странное, зловещее багровое свечение, окрашивающее низкие тучи на горизонте в цвет запекшейся крови. Кучер резко осаживает лошадей, и те испуганно ржут, пятясь назад. — Господин… Молодой господин, стойте! Куда вы?! — доносится до Тэхёна панический крик извозчика, но мальчик уже не слышит. Он выскакивает из кареты прямо в раскисшую грязь. Тяжелые полы плаща мешают бежать, дыхание обжигает легкие, а сердце колотится под ребрами с такой силой, словно пытается пробить грудную клетку. На повороте к поместью Яр-холл мир Тэхёна раскалывается, рушится и превращается в пепел. Вместо величественного трехэтажного особняка перед ним высится ревущий костер. Ненасытное и яростное пламя пожирает фамильное гнездо Кимов с чудовищной скоростью. Из оконных проемов, похожих на пустые глазницы, вырываются длинные огненные языки, лижущие викторианские шпили. Трещат вековые балки. В воздухе кружатся мириады искр и обугленные клочки бумаги... остатки отцовской библиотеки, писем и семейных портретов. — Мама!.. Отец!.. — крик Тэхёна срывается на беспомощный, хриплый фальцет. Он бросается вперед, к парадному входу, где пламя стелется по мраморным ступеням. Ему кажется, что если он успеет, если добежит, то сможет вытащить их, схватить за руки и спасти. Но реальность оказывается жестокой: прямо перед его лицом с оглушительным треском рушится часть кровли, отрезая путь внутрь стеной искрящегося жара. Взрывная волна отбрасывает тринадцатилетнего графа назад, на жухлую траву. Он падает на колени, пачкая руки и лицо в саже и жидкой грязи. Вокруг нет ни пожарных, ни соседей... только глухой лес, ревущий огонь и удушливый, сладковатый запах, природа которого заставляет желудок ребенка болезненно сжиматься. Запах горящей плоти. Сквозь пелену слез и дыма Тэхён мельком замечает на границе леса, у самой кромки вековых дубов, несколько темных силуэтов на лошадях. Они не спасают, они лишь наблюдают издалека. На их лицах серебром отливают странные, уродливые маски, а на плащах, едва освещенных пожаром, угадываются очертания распускающейся розы. Заметив выжившего ребенка, всадники не двигаются с места, они безмолвно разворачивают коней и тают в ночном тумане, словно призраки. Тэхён остается один, со слезами и копотью, размазанной по детским щекам. Абсолютно, пронзительно один перед дымящейся могилой своего детства. Его мир, еще утром казавшийся незыблемым и безопасным, схлопывается до размеров этого догорающего пепелища. Внутри мальчика, там, где еще теплятся остатки детской наивности, что-то с тихим хрустом ломается. Боль настолько невыносима, что перерастает в леденящую, кристально чистую ярость. Он не молится, он не просит Бога о милосердии, потому что Бог в эту ночь явно отворачивается от Яр-холла. Тэхён смотрит на угли, и в его зрачках разгорается пламя, которое гораздо страшнее викторианского пожара — жажда мести.

꧁𑁍꧂

Дождь начинается ближе к полуночи. Крупные, ледяные капли бьют по обугленным балкам, и над пепелищем Яр-холла поднимается густой, удушливый пар, похожий на погребальный саван. Пожар затихает, оставляя после себя лишь черные кости особняка и мертвую, звенящую тишину. Тринадцатилетний Ким Тэхён всё еще сидит на коленях в грязи. Его пальцы, изодранные в кровь о камни, онемели от холода, а губы посинели. Ноябрьский ливень хлыщет по его лицу, смывая сажу вперемешку со слезами, но мальчик не двигается с места. Шок сменяется леденящим опустошением. Он смотрит на то место, где еще несколько часов назад была комната его родителей, его уютная спальня, и внутри него не остается ничего, кроме выжженной, черной пустыни. — Ну же, — шепчет он, и его голос, хриплый и надорванный, едва слышен за шумом дождя. — Ну и где же ты, Господи?! Где твое милосердие? Где твой суд?! Ответом ему служит лишь оглушительный раскат грома. Небеса молчат. Они всегда молчат, когда праведники истекают кровью, а грешники уходят безнаказанными. Тэхён горько, беззвучно усмехается, и эта усмешка выглядит жутко на детском, заплаканном лице. Раз мир устроен так, раз те люди в масках и плащах с серебряной розой могут спокойно дышать после того, что совершили, то Тэхёну больше не нужен этот мир. И Бог ему тоже больше не нужен. — Если Небеса слепы... — Тэхён сжимает кулаки с такой силой, что ногти вонзаются в ладони, — тогда пусть меня услышит Ад! Его слова вовсе не осознанное заклинание из гримуара, а чистая, концентрированная ярость, рожденная из абсолютного отчаяния. Такая сила весьма редчайший деликатес для тех, кто обитает на дне Преисподней. Душа тринадцатилетнего аристократа, добровольно отрекающаяся от света ради мести, вспыхивает в духовном мире как сверхновая, призывая самых страшных хищников. В ту же секунду дождь словно застывает в воздухе. Капли замирают в падении, туман вокруг пепелища сгущается, приобретая плотность чернильной смолы, а ветер полностью затихает. Пространство за спиной Тэхёна трещит, искажаясь и источая запах озона и серы. Тень от обгоревшего векового дуба начинает неестественно удлиняться, отделяясь от ствола, и из этой непроглядной тьмы материализуется монументальная фигура. Первородный демон является в этот мир без дешевых театральных эффектов вроде брызг крови, но его присутствие придавливает к земле сильнее, чем гравитация. За его спиной раскрываются иссиня-черные крылья, чьи перья отливают сталью, а их размах кажется бесконечным, способным закрыть собой весь небосвод. Его глаза горят багровыми углями, в которых кружатся искры адского пламени, а аура дышит таким первобытным ужасом, что жухлая трава вокруг его черных сапог мгновенно превращается в пепел. Демон смотрит на хрупкую фигурку ребенка сверху вниз. На его бледных, аристократичных губах играет сытая, циничная усмешка хищника, пришедшего за легкой добычей. Наиграться вдоволь, сломать остатки воли и забрать душу — стандартный протокол. — Какое восхитительное зрелище, — раздается голос демона. Он звучит бархатно, глубоко, но в нем вибрирует рокот тектонического сдвига, от которого закладывает уши. — Человеческое дитя на руинах своего ничтожного мирка. Ты звал так громко, маленький граф, что мой аппетит проснулся на самом дне Бездны. Ну же, падай на колени, умоляй меня спасти твою жалкую жизнь, и, возможно, я буду милосерден. Тэхён медленно, с трудом поворачивает голову. Его правый глаз заплыл от ушиба, но левый, пронзительно-синий, чистый и ледяной, смотрит прямо в багровую бездну демонических глаз без капли страха. Демон ждет слез или ужаса, но видит лишь абсолютное, царственное презрение. — Спасти жизнь? — Тэхён хрипло кашляет, поднимаясь на ноги. Его колени дрожат от усталости, но спина остается прямой, как на королевском приеме. — Мне не нужна жизнь. Сделай так, чтобы они сдохли! Все до единого! Те, кто поджег мой дом. Те, кто забрал моих родителей. Вырви их сердца, сожги их души, растопчи их имена. А взамен... бери всё, что захочешь. Даже мою душу. Усмешка сползает с лица демона. Его багровые глаза удивленно сужаются. Он повидал тысячи смертных, заключал сотни сделок с королями и полководцами, но этот тринадцатилетний мальчик, стоящий по колено в грязи перед пепелищем, обладает волей, которая способна согнуть даже адское железо. В нем нет страха перед проклятием, в нем есть лишь ледяная, расчетливая готовность сгореть дотла, но забрать врагов с собой. — О-о... — Демон делает шаг вперед, и его огромные крылья с тихим шорохом складываются за спиной, уменьшаясь до человеческих пропорций. — Так ты хочешь не спасения? Ты хочешь стать Сторожевым псом, который перегрызет глотки всей британской аристократии? Как любопытно. Человеческая гордыня воистину не знает границ. Демон протягивает вперед руку. На его тыльной стороне ладони начинает проступать, наливаясь фиолетовым свечением, сложная геометрическая печать — древний пентакль уз. — Меня зовут Чон Чонгук, маленький граф, — произносит он, и в его голосе впервые проскальзывает нечто похожее на уважение. — И я принимаю твои условия. Я стану твоей тенью, твоим клинком и твоим щитом. Но помни: цена этой сделки неизменна. Когда все твои враги будут мертвы, твоя душа будет принадлежать мне. Согласен ли ты, Ким Тэхён? — Согласен! — без единой секунды колебания отвечает мальчик и делает шаг навстречу. Чонгук резко вскидывает руку, направляя указательный палец прямо в правый глаз Тэхёна. Пространство между ними взрывается фиолетовым, не обжигающим, но нестерпимо ярким пламенем. Тэхён вскрикивает, боль от выжигаемой печати оказывается такой силы, словно в его череп вонзают раскаленную иглу. Символ контракта, сложнейшая фиолетовая руна, намертво въедается в его сетчатку, связывая его разум и душу с первородным демоном. Точно такая же печать, дублируя рисунок, вспыхивает на коже правой руки Чонгука, надежно скрытая под черной тканью. Связь замыкается. Отныне они — единое целое, скованное нерушимым законом Преисподней. Тэхён покачивается. Боль выпивает из него последние остатки сил, зрение застилает тьма, и его хрупкое тело начинает замертво падать назад, прямо в холодную, грязную жижу. Но упасть ему не позволяют. Сверхъестественно быстрые и сильные руки перехватывают мальчика в полумиле от земли, бережно прижимая к широкой груди. Боль от выжженной руны утихает, оставляя после себя лишь пульсирующую пустоту, и сознание тринадцатилетнего графа окончательно угасает из-за истощения. Тэхён обмякает, его голова бессильно откидывается назад, а веки закрываются. Мир для него теряет краски, погружаясь в блаженное, беззвучное беспамятство. Чон Чонгук держит этот хрупкий, почти невесомый сверток из промокшего сукна и грязи, и на его бледном лице впервые за несколько столетий отражается замешательство. Первородный цинизм, оттачиваемый веками в адском пламени, дает едва заметную, но глубокую трещину. Этот человеческий ребенок не умолял о пощаде, не плакал от ужаса перед его истинным обличием и не пытался выторговать себе жалкие крохи земных радостей. Он просто отдал свою душу за право стереть врагов в порошок. — На удивление тяжелый характер для столь крошечного существа, — негромко произносит Чонгук, и в его голосе проскальзывает сухая, едва уловимая ирония. Демон закрывает глаза, и его пугающий силуэт начинает стремительно меняться. Иссиня-черный туман окутывает его фигуру, скрывая жуткое величие бездны. Когда магия рассеивается, на грязном ноябрьском пепелище стоит безупречный молодой мужчина двадцати четырех лет, выглядящий как эталонный викторианский слуга из высшего общества. На нем идеально скроенный черный фрак, наглухо застегнутый жилет, белоснежная сорочка с накрахмаленным воротничком и аккуратный галстук аскот. Ни одна складка его одежды не посмела бы помяться сама по себе, если бы не мальчик, которого он продолжает прижимать к груди. Ледяной ливень хлыщет с новой силой, и Чонгук недовольно хмурится, глядя, как капли воды бьют по испачканному в саже лицу Тэхёна. Ребенок крупно дрожит в полусне от подступившего лихорадочного озноба, его дыхание становится прерывистым и слабым. С тихим, утробным шорохом за спиной Чонгука снова распахиваются огромные крылья. Демон не позволяет им исчезнуть насовсем, сейчас они нужны для другой, совершенно не свойственной адским тварям задачи. Чонгук плавно опускается на одно колено прямо в грязное месиво, не заботясь о сохранности дорогих брюк, и плотно смыкает черные крылья вокруг себя и Тэхёна. Они образуют непроницаемый кокон из перьев, отливающих чернеющей сталью. Внутри этого импровизированного убежища мгновенно стихает завывание ветра, а ледяные капли дождя больше не могут коснуться детской кожи. Более того, от перьев Чонгука начинает исходить мягкое, едва ощутимое адское тепло. Не то, что сжигает города, а глубокое, согревающее, способное разогнать самый суровый человеческий холод. Чонгук осторожно перехватывает Тэхёна поудобнее. Мокрые, испачканные в грязи полы мальчишеского плаща марают безупречно чистые, накрахмаленные манжеты сорочки дворецкого, оставляя на них уродливые черные разводы. Чонгук смотрит на эти пятна, затем на беззащитное, заплаканное лицо своего нового хозяина, у которого на правом веке уже проступает фиолетовое свечение запечатанных уз. Демонический контракт требует лишь исполнения приказов и сохранности товара до момента выплаты. Но, глядя на то, как судорожно сжимаются маленькие пальцы Тэхёна, пытающиеся даже в беспамятстве ухватиться за лацкан его фрака, Чонгук чувствует странный, почти забытый укол чего-то, напоминающего ответственность и беспокойство за чужую жизнь. Дворецкий аккуратно поправляет мокрую челку на лбу мальчика и впервые произносит вслух слова, которые отныне станут его главным законом: — Спите спокойно, мой маленький граф. Отныне вы под моей защитой. И ни одна тварь... ни в этом мире, ни в поднебесье, ни в самой преисподней больше не посмеет причинить вам вред без моего на то позволения. На горизонте, пробиваясь сквозь плотные тучи и остатки удушливого дыма, начинают брезжить первые, робкие лучи холодного ноябрьского рассвета. Они окрашивают мокрые перья демона в серебристые тона, возвещая о начале новой, совершенно иной эпохи для рода Ким. Сторожевой пес Короны обрел своего личного палача.

꧁𑁍꧂

Тэхён открывает левый глаз медленно, сквозь пелену тяжелого, душного сна. Он внутренне готов ощутить под пальцами ледяную грязь, услышать треск догорающих балок и задохнуться от гари. Но вместо этого его пальцы утопают в мягчайшем, сухом шелке, а в лицо дует теплый воздух, пахнущий воском и свежим постельным бельем. Мальчик резко садится на постели, испуганно озираясь. Он находится не на сырой земле под открытым небом, а в огромной спальне, залитой мягким утренним светом. Вокруг высятся стены из темного дуба, на окнах колышутся тяжелые бархатные портьеры глубокого изумрудного цвета, а в камине весело трещат поленья. Это его комната. Его личная спальня в Яр-холле, но… совершенно другая. Более просторная, безупречно чистая и полностью лишенная малейшего намека на вчерашний хаос. — Доброе утро, мой господин, — раздается негромкий, идеально поставленный голос справа от кровати. Тэхён вздрагивает, переводит взгляд в сторону и видит, как возле растопленного камина стоит Чон Чонгук. На нем все тот же безупречный фрак, а манжеты его сорочки снова сияют белизной, словно они никогда и не были испачканы копотью. В руках демон-дворецкий держит серебряный поднос с исходящей паром фарфоровой чашкой. — Где… где мы? Что это за место? — голос Тэхёна срывается, он натягивает одеяло до самого подбородка. — Я видел пожар. Мама и отец… Они сгорели. Весь мой дом сгорел! — Пожар действительно был, — спокойно отзывается Чонгук, делая шаг вперед и плавно опуская поднос на прикроватный столик. — Однако, заключив со мной контракт, вы получили определенные привилегии. Мне показалось крайне неэстетичным оставлять тринадцатилетнего графа ночевать в луже. Поэтому за остаток ночи я позволил себе слегка… открутить время вспять для камня, кирпича и дерева. Тэхён недоверчиво распахивает глаза шире, бросается к окну и отдергивает тяжелую портьеру. То, что он видит, заставляет его затаить дыхание. На месте дымящегося пепелища теперь высится обновленный Яр-холл. Он повторяет очертания прежнего фамильного особняка, но стал заметно более величественным и по-готически мрачным. Черный гранит фундамента, острые шпили, уходящие в свинцовое небо, идеально застекленные рамы... адская магия соткала из пустоты замок-цитадель, полностью защищенный от внешнего мира. — Это… это все твоя магия? — шепчет мальчик, касаясь ладонью холодного, абсолютно целого стекла. — Исключительно качественная работа со структурами мироздания, — Чонгук слегка наклоняет голову, и на его губах играет едва заметная ироничная усмешка. — Но стены — это лишь половина дела. Огромный особняк требует ухода, а я, при всем моем безграничном уважении к вашей душе, не намерен одновременно чистить ваши туфли, готовить ужин на три перемены блюд и вытирать пыль в восточном крыле. Мне потребовались помощники. Дворецкий дважды щелкает пальцами в воздухе. Дверь спальни беззвучно открывается, и в комнату ровной, механической шеренгой входят четверо слуг: две горничные в накрахмаленных чепчиках, повар в белоснежном фартуке и рослый кучер. Они застывают у стены, низко склонив головы. Их движения пугающе синхронны, на лицах застыли вежливые, пустые улыбки, а глаза кажутся слегка подернутыми туманной дымкой. Тэхён инстинктивно вжимается в подоконник. От этих существ не пахнет живыми людьми, от них веет могильным холодом и абсолютной, мертвой покорностью. — Кто это такие? — настороженно спрашивает юный граф. — О, не беспокойтесь, мой маленький хозяин, — в голосе Чонгука расцветает его фирменный, роскошный диалект. — Это низшие духи Бездны, которых я временно облачил в человеческую плоть. У них масса преимуществ перед обычными смертными. Они не крадут фамильные серебряные ложки, не требуют жалованья, абсолютно немы, а главное — они не умеют болтать лишнего со Скотленд-Ярдом или вашими назойливыми родственниками. Чонгук поворачивается к застывшей шеренге слуг и небрежно командует: — Сделайте обморок от почтения к молодому графу. В ту же секунду все четверо марионеток, словно подкошенные, синхронно и без единого звука падают на ковер, замерев в нелепых позах. Тэхён ошарашенно переводит взгляд со слуг на Чонгука. — Поднимитесь и ступайте работать, — так же скучающе роняет демон, и «люди» мгновенно принимают вертикальное положение, беззвучно исчезая за дверью. Чонгук поворачивается к Тэхёну, берет с подноса чашку и протягивает ее мальчику. — Идеальное общество, не находите ли, милорд? А теперь, пожалуйста, выпейте ваш «Эрл Грей». Он заварен при идеальной температуре, и в нем ровно две ложки сахара, как вы любите. Нам предстоит много работы. Если вы хотите перегрызть глотки тем, кто отнял у вас прежнюю жизнь, вам для начала нужно научиться правильно держать осанку.

꧁𑁍꧂

Следующие три года в обновленном, запечатанном от чужих глаз Яр-холле текут по законам строгого, почти спартанского хронометража. Время не щадит никого, но для тринадцатилетнего мальчика, запертого наедине со своим демоном, оно превращается в непрерывную, изнурительную выплавку характера. Тэхён меняется. Тот открытый, улыбчивый ребенок, который когда-то радовался яблочному пирогу с корицей, навсегда остался лежать под пеплом в ту ноябрьскую ночь. Вместо него по темным, длинным коридорам особняка теперь ходит замкнутый, болезненно бледный подросток. Физическая травма, полученная при падении у горящего порога, оставляет глубокий след, ведь Тэхён заметно хромает на правую ногу. Его тело хрупко, а правый глаз, в который намертво вжилась фиолетовая печать контракта, горит неестественным, багрово-пламенным светом, заставляя мальчика прятать лицо от собственного отражения в зеркалах. Он отчаянно, изо всех сил пытается казаться взрослым, застегивает пуговицы жилета до самого горла и чеканит каждый шаг, скрывая слабость. И Чон Чонгук принимает эту игру. Демон безупречно примеряет на себя роли наставника, строгого гувернера, личного врача и совершенно непробиваемого щита. Процесс обучения под руководством первородного существа далек от пансионских стандартов. В просторной библиотеке, где книги пахнут старой кожей и едва уловимым адским озоном, Чонгук безжалостно гоняет юного графа по латыни, французскому, макроэкономике и сложнейшим хитросплетениям британской политики. — Спина, мой маленький граф! — раздается холодный, бархатный голос дворецкого, когда они практикуются в фехтовании в бальном зале. Тэхён, тяжело дыша, делает выпад рапирой, но нога подводит его, и он едва не падает на паркет. Чонгук легким, почти ленивым движением своего клинка отбивает оружие мальчика, заставляя то с металлическим звоном отлететь в сторону. — Вы держите рапиру как кухонный нож, а наступаете так, словно хотите раздавить колонию садовых улиток, — иронизирует демон, закладывая одну руку за спину. — Помните, граф: ваши враги не станут делать скидку на вашу хромоту. Они нанесут удар именно туда, где больнее. Извольте подняться и повторить позицию. Тэхён стискивает зубы до скрежета. Его левый синий глаз вспыхивает бешеной, детской яростью. — Я ненавижу тебя! — хрипит он, швыряя в демона подвернувшуюся под руку диванную подушку. — Ненавижу твои уроки, этот дом и твою дурацкую безупречность! Подушка, не долетев до груди Чонгука пары дюймов, просто сгорает в воздухе, рассыпаясь безобидным серым пеплом. Демон даже не моргает. Он терпеливо, с поистине дьявольским спокойствием сносит эти редкие, но бурные вспышки посттравматического гнева. Чонгук прекрасно понимает: эта ярость — единственное, что удерживает хрупкую человеческую психику ребенка от окончательного падения в безумие. При всей своей менторской безжалостности в учебе, в быту Чонгук пронырливо и трепетно внимателен. Он лично, не доверяя безликим беззвучным марионеткам-слугам, следит за каждым аспектом жизни Тэхёна. Когда по ночам особняк окутывает ледяной туман, а Тэхёна в постели начинает бить жестокий, судорожный озноб, точно отголосок пережитого шока, Чонгук бесшумно возникает у изголовья. Он аккуратно кутает худые плечи мальчика в тяжелые, теплые пледы из шотландской шерсти, греет его онемевшие пальцы в своих ладонях, излучающих мягкое, контролируемое тепло, и лично проверяет температуру ночного чая до единого градуса. Их уроки этикета высшего света — это отдельное кулинарно-политическое искусство, густо приправленное фирменным черным юмором Чонгука. — Итак, мой юный господин, представьте, что на королевском приеме лорд Рэдклифф, — Чонгук изящно расставляет на столе фарфоровые приборы, — изъявляет желание выпить с вами за процветание Короны. Ваши действия? — Я улыбнусь, приму бокал и поддержу беседу, — чеканит Тэхён, стараясь правильно держать нож для рыбы. — Прекрасно. А теперь усложним задачу: вы точно знаете, что этот почтенный джентльмен причастен к убийству ваших родителей, — Чонгук дразняще улыбается, наклоняясь к самому уху мальчика. — В таком случае, пока он отвлекается на комплименты в адрес Ее Величества, вы легким движением левого рукава добавляете в его бокал три капли вытяжки из корня цикуты. Она идеально маскируется под сухой херес. Смерть наступает через сорок минут, симптомы неотличимы от апоплексического удара. Изысканно, чисто, а главное — никакой суеты для Скотленд-Ярда. А теперь ешьте суп, граф, у вас остывает. Так, шаг за шагом, день за днем, Чонгук выковывает из раненого ребенка идеальное, смертоносное оружие. Тонкий ум, ледяные манеры, безупречная осанка аристократа и абсолютная, выжженная изнутри готовность убивать. Формирование «Королевского Сторожевого пса» завершается в полной тишине Яр-холла.

꧁𑁍꧂

Проходит ровно три года.

В день своего шестнадцатилетия Ким Тэхён стоит перед огромным панорамным окном своего кабинета. За стеклом шумит все тот же ноябрьский дождь, но мальчик больше не боится его звуков. Он стал выше, его плечи развернулись, а черты лица приобрели строгую, хищную и точеную аристократическую красоту. Тэхён медленно берет со стола длинную ленту из плотного черного шелка. С особой, ритуальной неторопливостью он повязывает ее вокруг головы, надежно скрывая правый глаз и горящую под ним фиолетовую руну контракта. Отныне мир будет видеть лишь его левый, пронзительно-синий, леденящий взор. Его пальцы ложатся на серебряный набалдашник новой трости, отлитый в виде птицы с перебитым крылом — фамильного герба рода Ким. Трость мягко стучит по паркету, компенсируя хромоту, но этот стук теперь звучит не как признак слабости, а как предвестник скорой расплаты для его врагов. За спиной Тэхёна бесшумно, словно сотканный из воздуха, появляется Чонгук. Демон делает шаг вперед и плавно, с вековой грацией преклоняет одно колено перед своим шестнадцатилетним хозяином. Тэхён перехватывает трость поудобнее, и его губы трогает едва заметная, холодная усмешка. На викторианскую сцену выходят Сторожевой пес и его дьявол, готовые начать свою кровавую, великолепную и вечную войну.

꧁𑁍꧂