Иллюзор

***

Город спал. Точнее, он лежал с открытыми глазами, как человек, который боится закрыть их из-за кошмара. Тьма окутывала и пугала своей безликой тишиной. Фонари на окраине города мигали с такой же частотой, как и пульс старого алкоголика — через раз. Последние три дня лил дождь, и асфальт блестел, словно начищенный паркет во дворце.

Феликс вернулся домой в половине первого ночи. Смена без выходных начала выматывать его сильнее обычного. Каждый день был по адски сложный. Сфера услуг сложна, но деньги нужны. Сначала пьяный мужчина пытался расплатиться фальшивой тысячей, потом сломалась кофе-машина, а под конец какой-то мальчишка лет двенадцати спросил: «Вы боитесь умирать?». Он вздрогнул тогда, но списал на подростковую дурость. Раньше и сам любил прикалываться так с друзьями над взрослыми. Сейчас, закрывая за собой дверь хрущёвки на пятом этаже, он думал только о горячей ванне и, душе расслабляющем, сне. В его однокомнатной квартире было темно. Феликс щелкнул выключателем — ничего. Света не было. — Снова пробки выбило, — прошептал он, тяжело вздыхая и нащупывая в сумке телефон. Свет фонарика от телефона выхватил из тьмы коридора: старые белые, местами пожелтевшие,обои, потертый ковёр, трещину на потолке в виде буквы «Y». Всё как обычно. Кроме одного. В ванной капала вода. Кап. Кап. Кап. Но краны он перекрыл перед уходом. А это был не ритмичный звон капель. Нет. Это было «кап… кап… кап-кап-кап…». Феликс, доставая с кухни нож для хлеба, пошёл в сторону ванны. Коридор навевал страха и паники. Район с его хрущёвкой был на самой окраине города, где даже самая быстрая машина доехала бы за минут пятнадцать. Лезвие ножа дрожало в его руке, отражая свет фонарика по комнате. Он медленно открыл дверь в ванную. Пусто. Кафель. Зеркало. Шторка с рыбами отодвинута. И мокрый след на полу. Не от воды. От босой ноги. Но след вёл не из ванны. Он вёл в стену. Феликс медленно поднял глаза. Вентиляционная решётка была снята и аккуратно прислонена к унитазу. Мелкие шурупы валялись по полу ванной комнаты. Кто смог их выкрутить? Чёрное, бездонное отверстие. Четырёхугольник тьмы. Он затягивал в свои пучины тьмы, скрывая всё, что там находится. Она не хотела показывать ему что-то, что хотело огласки. Но карьи глаза всё же мелькнули в темноте вентиляционного коридора. — Кто здесь? — тихо спросил он голосом, который уже не принадлежал ему и готов был сорваться почти сразу, вдруг что случилось бы Тишина. А потом из вентиляции — сдавленное, влажное, близкое — выдохнули: — Я иду. Медленно. Чтобы ты слышал каждый мой шаг. Феликс выронил телефон и отступил, страх сковал его. Свет фонарика озарил ванную полностью и вдруг на него сверху что то капнуло,а потом ещё капля и ещё. Он вытер лицо и посмотрел на руку. Кровь. — Чья мать его кровь!?— закричал он и посмотрел прямо в чёрную дыру в стене, откуда была слышна только усмешка. Феликс быстро выбежал из ванной комнаты хлопнув дверью и собрав вещи, уехал к другу на ночь.

***

В полицию он звонить не стал. «Скажут, что нервный срыв из-за такого графика. Опять эти шутки с успокоительным». Вместо этого, через пару дней он забил гвоздями вентиляцию и лег спать с ножом под подушкой. Снился ему свой красивый и большой дом. Белый потолок, внутрь которого вкрутили лампы дополнительного освещения. Стены с рельефным рисунком. Мебель современная и новая, которую хочет каждый богатый человек. А интерьер в стиле минимализма. Всё, как он хочет. Но по ровному бетонному полу кто-то полз на вывернутых суставах. С каждым движением омрачая атмосферу и заставляя чернеть все белые стены, окутывая его с головой во тьму. Проснулся он от запаха железа и сладости. Как если бы кто-то раздавил сотню мускусных роз в ржавом ведре. Запах шёл от стены, куда выходила вентиляция. Феликс приложил ухо к обоям. Сначала ничего. Потом шорох. Царапанье. И голос — слишком детский, чтобы быть настоящим: — Открой. Я потерял свою маму. Где моя мама? — Сука, вали отсюда кем бы ты не был, тварь! — крикнул Феликс, ударив кулаком в стену. Тишина. Целая минута. А потом сосед снизу, дядя Ён, заорал так, что зазвенели стёкла. Феликс, который не спал быстро выбежал на лестничную клетку. Квартира этажом ниже была открыта. Внутри пахло тем же — железом и розами. Дядю Ён он нашел в ванной. Он сидел на полу, скрючившись, и смотрел в ту же самую вентиляцию. В ту же самую тьму. В ту же самую недру неизвестности и страха. Только у него решётка висела на соплях. — Там… там они… — его губы были в белой пенке. — Они все там. С прошлого года. Я слышал, как они плачут. — он накрыл голову руками, пытаясь закрыться от шума в вентиляции и посторонних звуков. Он отстраняется, не хочет слушать Феликса, который хочет узнать побольше, что он слышал и узнать кто они. В итоге Феликс набрал сто двенадцать. Оператор слушал его полторы минуты, потом сказал: «Выезжаем». Но в голосе его было что-то странное. Словно он не в первый раз слышал про «людей в вентиляции».

***

Приехали двое. Участковый Со Чанбин— среднего телосложения, вечно сонный, и молодой опер в штатском Ли Минхо. Минхо был бледен. Он слышал об этой хрущёвке и какие легенды о ней ходят. Ему никогда не хотелось проезжать по этому району, да в принципе даже рядом с ним. Поговаривали, что здесь ходят духи, которые ищут жертву на распятие, чтобы следующий умерший страдал и собирал уже секту для такого рода деятельности. Иногда говорили, что это район убийц и маньяков, может даже каннибалов, но точно знают, что тут есть чёрный рынок, но вот сколько бы полицейские не ездили ничего подобного не замечали. Минхо всё же поднялся в квартиру Феликса, посмотрел на забитую гвоздями решётку, потом перевёл взгляд на план дома, разложенный на телефоне. — Шахта вентиляции идёт вертикально через все этажи, — сказал он тихо, указывая рукой её месторождение. — В старых домах её ширина — шестьдесят на шестьдесят. Человек пролезет, если втянет живот и вывихнет плечо. — Так вызовите собак, — сказал Феликс. Со замялся, он тоже знает пару историй об этом месте. Ли достал из кармана мятую фотографию. На ней был мужчина. Лет двадцать пять, худое лицо, глаза как две капли чернил, одет в серую толстовку. — Пять лет назад у нас был серийник. Прозвали «Иллюзор». Он убивал людей в собственных квартирах. Всегда отключал свет, всегда через вентиляцию. Нашли семь тел. Седьмое было разобрано на части и упаковано в зип-локи. Но самого Иллюзора не поймали. — И вы думаете… это он? — Мы думаем, что он никогда не уходил. Он живёт в стенах. Буквально. В последней своей жертве он вырезал на костях координаты этой хрущёвки. Потом… следы потерялись. В этот момент в шахте что-то лязгнуло. Феликс вскрикнул. Полиция напряглась, но действий никаких не предприняла. Как-то тяжело. С влажным чмоканьем. Потом — отчётливо, на весь подъезд — раздался женский плач. Молодой, высокий сосед, искажённый ужасом. Он шёл явно сверху. С этажа восьмого. Медленно, тягуче, переставлял ноги, делая их совершенно не человеческими, создавая напряжённую тишину только из его шагов. Ли Минхо выхватил пистолет. Со Чанбин почему-то пятился к выходу. — Не ходите, — прошептал участковый. — Он всех, кто в шахту лез, превращает… в эхо. Они там навсегда. Феликс со смешком улыбнулся, сначала сомневаясь, но потом не стал слушать и, схватив фонарик,выбежал на лестницу. Минхо — за ним. На восьмом этаже дверь в квартиру сорок семь была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и тем самым запахом — сладким, тошнотворным. Минхо оттянул Феликса назад. — Я первый,потом ты,—кратко и ясно дал приказ опер. Феликс лишь кивнул. Первым, как и оказалось зашёл Ли, а потом и сам Феликс. Внутри горел только свет от телевизора, но экран был мёртв — серая рябь. На полу — лужа. Не вода. Жидкость, цвета разбавленного молока. — Это лимфа, — выдохнул опер Ли, отключая предохранитель. В спальне никого не было. Только кровать, развороченная так, будто на ней держали быка. Простыни срезаны лоскутами. И в стене — на уровне пола — отверстие. Вентиляционная решётка лежала рядом, аккуратно, как у Феликса в квартире. Внутри шахты — темнота. И в этой темноте Феликс заметил её. На корточках, сидела маленькая девочка, прижимавшая к себе какую-то старую непонятную игрушку. На вид ей лет семь. Грязная, в одной пижаме, со стеклянными, ничего не видящими глазами. Она мелко тряслась и шевелила губами. — Тсс, — сказал Феликс, протягивая руку, пока опер осматривал квартиру на другие улики— Мы тебя вытащим. Девочка повернула голову. И вдруг — быстро, как ящерица — схватила Феликса за запястье. Хватка была нечеловеческой. Феликс испугался и начал вырываться. — Он сказал, что вы все придёте, — прошептал ребёнок голосом, который никак не мог принадлежать девочке. Слишком низкий. Хриплый. Мужской. — Он слышит ваши сердца. Через стены. Ваши сердца стучат, как мыши в клетке. Каждая венка передает сотню вкусных организмов, косточки хрустят, а мышцы, как мясо тянуться,а если в масле, то хрустят. А потом девочка улыбнулась и рассмеялась. И у неё не было зубов. Только дёсны, порезанные в улыбку до самой челюсти. Её шея начала вытягиваться и приближаться к Феликсу. Глаза тянулись вниз, волосы опадали, а тело удлинялось. Феликс закричал. Всё то время пока не было опера, тревога и паника росли, голос ломался, а тело не произвольно расслаблялось, специально подводило его к смерти. Минхо выстрелил. Один раз. Пуля ушла в бетон. Девочка исчезла — провалилась внутрь шахты, как в мусоропровод. Только звук от её тела: глухой, дробный, костяной. Удаляется вниз. Потом смолкает. — Что это было? — прошептал Феликс, пока его тело трясло от страха. И из всех вентиляционных решёток дома, со всех этажей, разом ответили: — Живодёр. Феликс и Минхо вместе посмотрели в сторону вентиляции. —Живо уходим,— хватая Феликса за руку, уходят они из квартиры,хлопнув дверью и разбудив пару соседей.

***

К трём часам ночи в подъезд съехались все. Два наряда ППС, следователь, кинолог с овчаркой. Пёс вошёл в квартиру сорок семь, понюхал отверстие, заскулил и попятился, поджав хвост. Его пришлось вытаскивать на улицу — он вцепился зубами в порог и не отпускал, пока не выбили дверь с петель. Глаза собаки стали бешеными, без контрольными. На команды не отзывался, уходить не хотел. Собака начала сходить с ума, её не понятные движения по кругу начали пугать других. В итоге собака начала биться головой об пол, с каждым ударом её собачьий рык разносился по лестничным пролетам хрущёвки. Кровь брызгала в разные стороны, кинолог пытался остановить собаку. Но последний удар был смертельным. Тело животного без вольно упало на пол. Следователь, женщина с лицом, которое уже ничего не могло удивить, сказала: — Заварить все шахты. Герметиком, бетоном, чем угодно. Эта тварь там уже пять лет. Она не вылезет, если не захочет. — А если захочет? — спросил Ли Минхо. Следователь промолчала. В четыре утра начали разъезжаться. Остались только Ли Минхо, двое понятых и Феликс. Ему было страшно возвращаться в свою квартиру, но деваться некуда. Он поднялся на пятый этаж. Щёлкнул замком. В коридоре пахло кислятиной — запах страха, который выделяют стены после долгого ужаса и как будто что-то еще. Феликс уже не обратил внимания и прошёл на кухню, налил воды и глотнул. И тут же его вырвало. Потому что вода была солёная. И тёплая. Он распахнул кран. Вместо воды оттуда потекла густая, чёрная жижа. В ней плавали волосы. Длинные, чьи-то, и маленькие белые осколки — кусочки ногтей. Кран закрутился сам. Потом из слива раковины вылез палец. Мизинец. Свежий, аккуратный очень сильно похож на его мизинец. Феликс посмотрел на свои руки, мизинца на левой руке не было... Он закричал. Крик услышал Минхо на лестнице. Он вбежал, споткнулся о порог и выстрелил в потолок. Палец вернулся обратно в слив раковины, а мизинец Феликса не вернулся. Не было крови, не было шрама, словно его уже с рождения не было. Четыре пальца на левой руке и пять на правой руке. Трясущиеся руки он поднял вверх показывая оперу. Опер только с сожалением посмотрел на него. Вместе они забили слив тряпками и выбежали вон. Внизу, в машине, Минхо дал ему нашатырь. — Он не человек, — сказал он, дрожа. — Я пять лет изучал его дело. Знаешь, что он делал с трупами? Он их… слушал. Прямо во время убийства. Прижимал ухо к грудной клетке и заслушивал до смерти. Говорил, что «самый сладкий звук — когда последний удар сердца затихает в трубе». — В какой трубе? Опер поднял на него мутные глаза: — В вентиляции. Он убивает всегда в одной точке — там, где есть отверстие. И потом звук разносится по всему дому. Он считает, что так жертва никогда не умрёт по-настоящему. Её крик остаётся в стенах навечность. Я тебе советую уехать с этой квартиры, лучше вообще с этого района. —Что, куда мне деться в такое время?!— возмущаясь ответил Феликс. Он сам не понял в чем его возмущение. Он готов с радостью уехать даже в другую страну. Но теперь его что-то притягивает в этой хрущёвке. Серийный маньяк под названием Иллюзор. Убивает людей в вентиляции, слушая их последний вздох в стенах квартиры. А если он красивый? Ударив себя по лицу Феликс посмотрел на полицейского. —С тобой всё нормально?— полицейский странно посмотрел на него. Феликс кивнул и вылез из машины. Когда машина полицейского отъехала он посмотрел в свое окно на пятом этаже, там был чёрный силуэт мужчины. Среднее телосложение, слегка подкачанный,а волосы касаются плеч, он махал ему рукой из шести пальцев. Феликс чувствовал, что он улыбается, что подзывает его к себе, и что этот шестой палец его. Снова его передёрнуло, развернувшись и всжавшись головой в плечи, он ушёл ночевать снова к другу.

***

Через пару недель, Феликс всё же решается вернуться в квартиру. Но сразу первая ночь его пугает. Справа в входную дверь кто-то скребётся, слева на кухне что-то упало, а прямо по коридору в ванной что-то капает. Шаги. Феликс услышал шаги. Шаги, мать его. Он один в квартире, но не факт что уже прямо сейчас. Страх снова окутывает, он сидит на кровати вжимаясь в стену, пытаясь слиться с ней. Шаги всё ближе и ближе. Феликс не знает что делать, куда идти, куда бежать, кричать или молчать. Паника сводит с ума, мысли несутся ещё быстрее. Смерть? Шаги ещё ближе, они будто подходят к кровати и готовы залезть на неё. Феликс только успевает закрыть глаза. Шаги резко прекратились. Феликс медленно открывает глаза.Тишина, только дикое сердцебиение разносится по квартире. Сжимая одеяло в руках, он пытается успокоиться, голова начинает болеть, тело ослабевать и почти на потере сознания Феликс чувствует тот самый запах железа и роз. Тело уже не слушается,но он чувствует, что его спина соприкасается со стеной и давление. Чёрные руки в ночной тьме, пытаются утащить его сквозь стены квартиры. Они давят всё сильнее на грудную клетку, живот и шею, перекрывая дыхание. Феликс пытается закричать. Нет голоса, нет звуков, нет шума, нет ничего, только открытый рот и как будто чужие губы.

***

На рассвете Феликс понял, что должен спуститься в подвал. Если не он, то кто? Не героизм. Не любопытство. Голос. Он звал его по имени каждые семь секунд. Прямо из батареи отопления. Сначала тихо: «Ф-е-л-и-к-с». Потом громче. К утру он звучал так, будто стоял за стенкой. — Иди ко мне. Я покажу тебе гнездо. Он взял монтировку, налобный фонарик и спустился в след за голосом в подвал. Подвал пах так, как может пахнуть только место, где бетон пропитался ужасом. Запах не выветривается. Он становится частью структуры. Феликс снова различил запах железа и роз, и ту самую кислинку, как у себя в квартире. Он шёл верно по коридору, под ногами хрустело стекло. И вдруг он увидел дверь. Металлическую, с щеколдой снаружи. Дверь была закрыта. — Нет, — прошептал он, отодвигая щеколду. За дверью оказалась комната. Где-то три на три метра. Бетонный пол, голые лампочки на скрученных проводах. И вдоль стен — полки. Как в морге. Только на полках лежали не тела. Там лежали голоса. Феликс включил фонарик и увидел сотни маленьких диктофонов. Старых, кассетных. Все включены. Красные глазки записи горели, как светлячки на падали. Он взял один. Нажал «воспроизведение». Крик. Свой собственный. С первой ночи, когда он заметил открученую вентиляцию и вскрикнул в ванной. — Ты слышишь это, Феликс? — раздалось из динамиков всех диктофонов одновременно. — Это я. Собираю твои последние секунды. У каждого своя мелодия. Твоя, например… в тональности до-диез минор. Он обернулся. В дверях подвала стоял он. Метр восемьдесят ростом. Некоторые пряди волос спадали на лицо, а острые скулы подсвечивались лампочками в подвале. Человек без лица. То есть лицо у него было — белое, измождённое, с глазами, в которых не было радужки. Два чёрных колодца. На нём была толстовка с капюшоном, и в руках он держал… стетоскоп. Обычный врачебный стетоскоп. Он улыбался и разглядывал его снизу вверх. — Знаешь, почему меня не поймали? — спросил он, склонив голову набок, как птица. — Потому что я никогда не уходил. Я живу в шуме. В скрипе труб, в гуле воды, в том, как ветер свистит в щелях. Вы меня слышите каждую ночь. Но слушать — не значит слышать. Поэтому запомни меня, как Хёнджина и слушай только меня. Он сделал шаг вперёд и закрыл дверь за собой. Феликс попятился и упёрся спиной в полку с диктофонами. Все они разом заорали его собственным криком. — Не бойся, — сказал маньяк, надевая стетоскоп на уши. — Я только послушаю. Я всегда только слушаю. И когда твоё сердце замолчит, я запишу эту тишину. Она самая ценная. Он протянул руку. Не для удара — для объятия. И в этот момент Феликс сделал единственное, что пришло ему в голову. Он закричал. Не от страха. Нет. Он запел. Громко, фальшиво, во весь голос — песню из детства, из мультфильма, который ему всегда нравился. Маньяк замер. Его вечные чёрные глаза моргнули. — Что… ты делаешь? — Забиваю твой эфир, — прохрипел Феликс, продолжая петь. — Ты хотел мой голос? Получи. Весь. Без остатка. Он швырнул в него монтировку, выбежал из подвала и захлопнул дверь. Задвинул щеколду. Снаружи. Там, где и должна быть щеколда — чтобы держать зло внутри. Из-за двери раздался сначала шорох. Потом скрежет. Потом он начал смеяться. Спокойно, заливисто, так смеются только те, кто знает, что дверей не существует. — Ты молодец, Феликс, — донёсся его приглушённый голос. — Но ты забыл одну вещь. Вентиляция идёт везде. Я уже в твоей стене. Я уже в твоей подушке. Я уже в том звуке, с которым бьётся твоё сердце. Стук-стук. Слышишь? Это я. Он выбежал на улицу. Сел на мокрый асфальт. Закрыл уши руками. Но всё равно слышал. Не голос. Пульс. Тук-тук. Тук-тук. И в промежутках между ударами — чей-то шепот, слишком близкий, чтобы быть снаружи: — Семь дней, Феликс. Через семь дней ты сам придёшь ко мне. Потому что тишина сведёт тебя с ума. А я — единственный, кто умеет её нарушать. Сжав руку в районе сердца, Феликс пытается успокоиться. Он не слышит его голоса, не слышит своих мыслей, не слышит ничего... —Что?— убирая руки от ушей, он не слышит, как капли дождя падают на листья деревьев,как дождь стучит по крышам домов. Он ничего не слышит.

***

С восьми утра, он объездил все бесплатные больницы, в поисках ответов, что с ним случилось. Но все разводили руками, говоря что барабанная перепонка в порядке, и других видимых причин нет. Феликса это всё напрягало и ближе к вечеру он начал сходить с ума. Он ходил по комнате, боялся засыпать, боялся что-либо делать. Он боялся всего. Он не боялся потерять,то что возможно ценил и что не ценил, но в данной ситуации это было самое худшее. Как и сказал некий Хёнджин, Феликс уже сам хотел пойти к нему, но его останавливало, что после семи суток что-нибудь изменится. Тишина давила, беспомощность давила ещё сильнее. Ночью он не спал, пытался нашёптывать что-нибудь, чтобы кто-то его слышал, чтобы он сам себя услышал. Входная дверь закрылась, Феликс это почувствовал дрожанием мебели, он замолчал и посмотрел в коридор. Стоял Хёнджин, улыбаясь и показывая, что осталось шесть суток. Паника снова накрыла Феликса, сердце стучит предательски и боль возвращается. Как Хёнджин зашёл, так и вышел с дрожанием мебели в квартире.

***

Феликс уже не спал шесть суток. Вот последний день и последняя ночь и он выживет. Но после третьих суток без сна, его начали мучать галлюцинации, теперь он не мог отличить точно это реальность или это иллюзия. Он начал догадываться почему теперь его так называли. Иллюзор. Вечером сидя на кровати, Феликс уже слегка посмеивался и повторял: —Последние пару часов, последние пару ча... Последние па... После... Хёнджин зашёл в квартиру,как и обычно в час ночи. В квартире стоял не очень приятный запах. Мусор начал гнить и вонять, а запах Феликса, превратился от чистого морозного запаха стирального порошка до кислый потный запах старого деда. Хёнджин со стороны коридора посмотрел на него, на его убитый вид, бешеные глаза и сладко треплющее сердце внутри него, оно его так и манило всё ближе. Хёнджин загнул последний палец и Феликс улыбнулся,но улыбка сразу пропала, как только он заметил нож в чужих руках. —Не думал,что ты так долго продержишься,—ухмыляясь сказал Хёнджин и начал приближаться, параллельно вытирая нож о какой-то платочек. Нависая над ним он поцеловал его. Феликс замер в оцепенении, не сопротивляясь и не отстраняясь. Жаркий, углублённый поцелуй, с покусыванием губ, переминание их между друг другом. Феликса так целуют в первый и в последний раз. Нож вонзается в грудь. Прямо в сердце. Истошный ярый крик разноситься по квартире, по лестничной площадке, по всей хрущёвке, по всему району и городу. Единственная его мысль,чтобы услышали. —Прости, ты был слишком хорош,—единственое, что сказал Хёнджин и ушёл с этой хрущёвки, оставляя небольшое послание. «Оставьте ходы открытыми. Ему по душе, когда есть путь. Каждую ночь мы зовём его, в надежде на лучшее,но он грех порочный. А ваш пульс цена расплаты за содеяние. Спокойной ночи, Феликс. Я рядом. Всегда буду. Мы связаны». После этого, Иллюзора никто не видел. Был он призраком или человеком, никто сказать уже не может. Но детские наивные сердца, так и останутся биться в стенах наш разумов.