Хлебные крошки

Есть в Германии город Дрезден. В конце семнадцатого столетия оттуда в тогдашнюю Российскую империю переехал некий мелкий купец по имени Георг Кляйнляйн. Он поселился в Немецкой Слободе, прозванной в русском народе «Кукуем», ибо тамошние жители не говорили по-русски. Или, если даже и говорили, то очень плохо. Так и повелось, что за несколько столетий семья Кляйнляйнов укрепилась в русской среде. Поколения менялись; после революции 1917 года семейство было раскулачено, и некоторые его представители отсидели в тюрьмах за антисоветские настроения. Остатки Кляйнляйнов перебрались в Ленинград, где и началась их новая, но нелёгкая жизнь. Там же, в 1941 году, их застала страшная глава в истории страны, названная «Блокадой Ленинграда».

***

1942 год Союз Советских Социалистических Республик Блокадный Ленинград ----------------- Морозным блокадным утром Генрих Кляйнляйн вздрогнул и проснулся. Первое, что он сделал, — приподнялся на локте, выдыхая холодный воздух. За заклеенным бумагой окном стоял пасмурный зимний день — такой спокойный, тихий, что на мгновение даже показалось: нет никакой войны. Но нет. Она была; это подтверждали замёрзшие батареи и лёгкий иней, покрывавший пол. В квартире было очень холодно, приходилось спать в уличной одежде. В случае Генриха это были тёплое пальто, белый платок, завязанный вокруг худой шеи, и шапка-ушанка, покрывавшая голову мальчика. Генрих перевернулся, сел, шмыгнул носом. Спать приходилось прямиком на полу, ибо кровати уже не было — оставался только матрас, накрытый тёплыми тряпками, и две жёсткие подушки. Рядом с мальчиком лежало тело. Женщина, накрытая платками и одеялами, как гусеница в коконе. Это была мать Генриха, Эльза Самуиловна. Генрих стянул зубами варежку с собственной худенькой руки, которая больше напоминала девчачью ладошку, и приложил два пальца к заострённому носу матери. — Живая... — Генрих с облегчением выдохнул лёгкое облачко пара в воздух. Эльза Самуиловна лежала пластом уже несколько дней — она перестала ходить на работу: дистрофия и цинга окончательно свалили эту когда-то красивую и статную женщину. Её щёки провалились, веки были вывернуты и едва прикрывали едва движущиеся бесцветные глаза. Жёлтая корочка покрывала бледные губы, которые едва заметно шевелились, шепча то ли молитву, то ли какую-то скороговорку. Мебели в квартире практически не было — всё было сожжено ещё в декабре. Сейчас буржуйку растапливали остатками стульев из столовой. Семья Генриха была одной из тех немногих, что имели отдельную квартиру, а не комнату в коммуналке. Это было даже лучше: меньше риска быть съеденными или обворованными. Генрих встал, покачнулся, схватился за стену. В животе скрутило так, что аж весь воздух выбило на краткий миг. Есть. Генриху очень хотелось есть — чувство голода преследовало его последний год всё чаще и чаще. Тёплые вещи, в которые был одет мальчик, скрывали его исхудавшее, но ещё способное держаться тело. Едва переставляя ноги в валенках по замёрзшему полу, Генрих по стенке выбрался в прихожую. — Герман? — Генрих не узнал собственный голос: тот охрип и сделался слишком уж низким и полуживым. — Здесь я, — отозвался детский голосок из соседней комнаты, откуда веяло жаром. Герман, восьмилетний младший брат Генриха, сидел в тулупе на корточках перед раскалённой буржуйкой и заворожённо смотрел на огонь, иногда шевеля угли старой кочергой. Комната, где происходило всё действие, раньше была гостиной. Сейчас, кроме нерабочего телевизора и серванта, тут не было ничего. Генрих посмотрел на брата и удивился: таким безмятежным и спокойным было детское лицо в отблеске пламени, что Генриху показалось на краткий миг, будто бы брат горько улыбнулся. Горько и без особой радости. Вчерашний хлеб уже был съеден, и Генрих, как старший, сейчас должен был собрать остатки сил и дойти до ближайшего ларька, где выдавали эти спасительные 125 граммов — маленький, сделанный из жмыха и опилок чёрный кирпичик, называемый хлебом. Голод порой толкает людей на безумные поступки, и Генрих знал об этом. Слышал, что на Гороховой улице недавно накрыли целую семью каннибалов. Глава семейства заманивал в квартиру доверчивых ребятишек, обещая дать больше хлеба, ну а дальше... Было неудивительно, что такое страшное явление, как каннибализм, стало всё чаще появляться в блокадном Ленинграде. Лишь однажды вкусив плоть себе подобного, человек становится зверем. Ему хочется больше и больше; он, как наркоман в ломке, ищет жертву. Такой стала тётя Лиза, которая жила этажом ниже семьи Кляйнляйн. Уже в первый год блокады тётя Лиза не выдержала. Был у неё полуторагодовалый сын — кормить мальчика было нечем, он сильно плакал и болел. Однажды он замолчал. Ребёнок умер ночью, не выдержав тягот блокадной зимы. А тётя Лиза взяла и сварила из него суп. Потому что есть хотелось так, что у бедной женщины помутился рассудок. Генрих с содроганием вспомнил, как обезумевшая от горя, отвращения к самой себе и безумного голода тётя Лиза тихонько скреблась в дверь квартиры, прося мать Генриха открыть: говорила что-то про «сладких деток» и «мясо». Эльза Самуиловна, конечно же, не открыла. Больше тётю Лизу никто не видел. — Я пойду за хлебом. Дверь не открывай никому, понял меня? Никому, — вполголоса сказал Генрих брату, доставая из серванта (единственной вещи, которая не пошла на дрова) хлебные карточки — священную и единственную ценную вещь, которая была у каждого блокадника. Хлебные карточки представляли собой зеленоватые листы бумаги с подписями: фамилия, имя, отчество и адрес: «Кляйнляйн Эльза Самуиловна, Невский проспект, 11», «Кляйнляйн Генрих Иоахимович, Невский проспект, 11», «Кляйнляйн Герман Иоахимович, Невский проспект, 11». Внизу под адресами шли талоны со сладким названием «хлеб». Всего карточек было три — Генрих получал хлеб за себя, за Германа и за ослабевшую мать. Самым большим страхом было то, что эти карточки можно было потерять. Или их отнимут на улице. Порой карточки вырывали из рук прямо в очереди за этим самым хлебом. — Ладно... ты только недолго, ладно? Кушать хочется, — Герман отвернулся к буржуйке, потер бледные пальцы друг о друга, пытаясь хоть как-то согреться. В квартире не было света, потому, когда темнело, зажигали керосиновую лампу. Но делали это редко, ибо керосин нужно было беречь, как и воду, которая сейчас кипятилась на буржуйке: водопровод, как и электричество, не работал, и Генриху приходилось ходить к Неве, чтобы набрать из проруби талой речной воды с привкусом торфа. Генрих ничего не ответил. Только посмотрел на ведро, в котором кипятилась речная вода, и вышел из кухни.

***

Улицы никто не убирал, как и трупы — уже окоченевшие и покрытые снегом. Генрих вышел во двор и прошёл мимо трупа неизвестного мужчины: тот лежал в снегу, без валенок (их уже кто-то снял) и головного убора. Тело застыло в неестественной позе, согнув ноги и руки. Генрих посмотрел на это и пошёл дальше. Мозг настолько отупел от голода, что перестал реагировать не только на покойников, но и на всё остальное. Сейчас нужно было пройти подворотню и выйти на проспект. ---------------- Расстояние от подъезда до набережной было успешно преодолено. Улицы в городе никто не чистил, поэтому между высокими сугробами были протоптаны узкие дорожки, по которым ходили «живые трупы» — некогда нормальные и здоровые люди. Вот мимо Генриха прошла тяжело дышащая женщина, которая тянула за собой саночки с завернутым в простыню детским трупиком. Вот двое мужчин помогают подняться из сугроба ослабевшей девушке, которая стонет, плачет в голодном бреду и просится домой. Кругом только снег, трупы и люди — едва живые. Небо серое, бесцветное, почти сливается с такими же серыми зданиями, коих вокруг Генриха было немалое количество. Картина была статичной, мрачной, и ничто из этого не вызывало никаких эмоций, даже базовой жалости — настолько всё вокруг было безразлично. Генрих шёл рывками. От фонарного столба до очередного трупа — ещё один несчастный, который свалился и замёрз насмерть. От трупа до телефонной будки с открытой дверцей. От будки до витрины обувного магазина. Генрих знал: если он сейчас упадёт, то, скорее всего, не встанет. Ему очень не хотелось закончить жизнь, как те бедолаги в снегу, поэтому мелкими шажками он двигался дальше. — Гражданка, аккуратнее. Вставайте, нельзя тут валяться! Умрёте ведь! — раздался за спиной Генриха женский голос, и он обернулся. Прямо за его спиной опять кто-то завалился в снег, и какая-то небезразличная ещё девочка, ровесница Генриха, пыталась поднять несчастную. Та грузно повисла на тонких руках девчонки и слабо дёргалась. Генрих был бы рад помочь, да сил не было. Он молча развернулся и поплёлся дальше, на этот раз решив дойти до вон того дома, который на прошлой неделе разбомбили во время авианалёта. ---------------- Так Генрих донёс себя до ларька, встал в очередь, состоящую из серых, дрожащих и бледных людей, ставших напоминать тени прежних себя: у многих были признаки цинги, такие как выпавшие зубы и нездоровый оттенок кожи, близкий к коричневому. В кармане пальто мальчик крепко сжимал спасительные карточки, а от одной мысли, что наконец-то сможет накормить Германа и умирающую мать, Генрих почувствовал прилив сил. Он выпрямился, его серые глаза блеснули слабым живым светом из-под ушанки. Очередь двигалась медленно. Кто-то отходил от ларька и уже заталкивал с дикими глазами хлеб в рот, кто-то сворачивал его в газету и спешил домой, чтобы накормить домочадцев. Когда очередь дошла до Генриха и он вручил продавщице — худой женщине неопределённого возраста — карточки, началась томительная процедура срезания талонов. Слабыми пальцами продавщица работала ножницами, потом полезла под прилавок и взвесила на весах ту самую суточную норму, которая в будущем станет символом блокады. — Держи, — сухо сказала она, протягивая в окошко руку с тремя кусочками хлеба. Генрих бережно забрал хлеб, отошёл в сторону, пропуская следующего. Мальчик отошёл на приличное расстояние от ларька и прижался боком к фонарю, стараясь не упасть от усталости и истощения в сугроб. Рука Генриха дрожала, а в уголках губ непроизвольно выступила слюна. Вот они: эти три кусочка, которые помещаются на ладони. Тёмный, твёрдый кусок жизни, пахнущий сухостью и опилками. Но это хлеб. Неважно, сколько в нём примесей и сколько муки, главное, что это хлеб и его можно съесть. У Генриха свело челюсть, он прижал к груди эти кусочки, как самую желанную вещь в мире. На глазах у мальчика навернулись слёзы, но тут же застыли на щеках. Внутри Генриха что-то дрогнуло, едва он представил брата и мать, одних в той тёмной и страшной квартире. Генрих был их единственным кормильцем, и если он сейчас не вернётся, они умрут от голода. Генрих спешно, насколько хватило сил, двинулся домой, бережно сжимая в кармане хлеб. 125 блокадных граммов на весь день. Это и завтрак, и обед, и ужин...

***

Генрих дошёл до дома и не умер на улице. Это ещё больше укрепило в нём надежду на то, что сейчас он вернётся в квартиру и накормит родительницу и Германа. Они выпьют кипятка, и всё будет хорошо... Когда Генрих поднимался на свой третий этаж, едва не поскользнувшись на одной из ступенек, ему навстречу вышла его давняя подруга и по совместительству соседка по лестничной площадке — Света Ярвинен. Генрих остановился перед девочкой, перевёл дух, решил заговорить. — Ты за хлебом? — спросил Генрих у соседки бесцветным голосом. Света была финкой по происхождению и такой же, как Генрих: её тоже не вывезли из Ленинграда во время эвакуации этнических финнов и немцев в Сибирь. Света была замотана во множество цветных платков и напоминала сказочную птицу. Только зелёные глазки-бусинки блестели на её худеньком личике с чётко очерченными скулами. — За водой. У нас кончилось всё, — ответила девочка, вытаскивая за собой санки с привязанным к ним ведром. — Понятно... — Генрих взялся за перила, ибо в глазах резко потемнело. — Как там Паша? Ничего о нём не слышно? Пашей звался одноклассник Генриха, с которым он хорошо общался. По совместительству Паша был хорошим другом Светы. — Так ты не знаешь? — удивилась Ярвинен. — Умер он ещё два дня назад. Голод. Его на саночках в морг везли, я сама видела. Всё ясно. Генрих кивнул, облизнул обветренные губы. Вновь посмотрел на ведро, привязанное к санкам, потом на саму Свету. — Будь только осторожна. На улице чёрт знает что, — предупредил её Генрих и посторонился, давая Ярвинен спускаться дальше. — Я знаю. Поэтому тебе сейчас стоит вернуться домой, ты на ногах не стоишь, — спокойно ответила девчушка и потащила саночки дальше. Те с грохотом стучали по ступенькам, ведро позвякивало. Генрих продолжил подниматься, стараясь нащупать ключ от квартиры. Нашёл, добрался до нужной двери. С первой попытки ему удалось всунуть ключ в скважину и ввалиться в прихожую. Тут же на шею мальчику прыгнуло что-то маленькое, тёплое и пахнущее углём и дровами. Щёку обожгли горячие слёзы, и Генрих с трудом оторвал от себя Германа. Тот горько плакал, морща курносый носик в истерике. — Что случилось? Эй, ты чего? — Генрих мигом пришёл в себя. Захлопнул дверь, снял с головы ушанку и опустился на колени перед братом. Герман горько всхлипывал. Мальчик трясся, как в припадке, крепко схватив старшего брата за шерстяной воротник пальто. — Генрих, — заплаканным голосом запищал Герман, — мама умерла!