Cache-cache avec la mort

Ника распахивает глаза. Под ней нет привычного инвалидного кресла, она на полу. Такая, как тогда, до больницы, в роковую ночь: обнажённая, в одной тонкой ночнушке, с длинными растрёпанными кудрями. В груди тяжело, вокруг как-бы полумрак. Но беда в том, что она ничего не может разглядеть в этом кажущемся полумраке. Разве что угадывает, что это не кабинет доктора Фолли. Ника дышит – размеренно, мягкими вдохами и выдохами, пытаясь понять, что происходит, и где она находится. Нутро покачивается неясным беспокойством. Волнуется, как море. Однако больше нет никого и ничего. Почти как в материнской утробе – успокаивающе-тесное, тихое и тёмное пространство. Как нега полудрёмы. Из внешнего, что почти неотличимо от внутреннего и легко с ним путается – как будто мерная пульсация, совпадающая с биением сердца самой Ники. Красный шум. На её ладонь, на тыльную сторону, садится небольшая белая бабочка, и Ника задумывается. Немного, просто проникаясь – «Какая красивая». Насекомое какое-то время сидит на руке, покачивая крыльями, прежде чем перелетает на местное подобие пола. И тут в опасной близости от руки опускается чужой ботинок. Широкий, мужской, что раздавливает бабочку, и по полу растекается кровь. Больше, чем могло бы при всём желании содержаться в бабочке. Ника видела такое большое пятно раньше – мама… Когда она лежала плашмя около лестницы. То, что приняли за самоубийство. Ника успевает убрать руку и перекатиться на другой бок, избегая второго ботинка. Раздаётся знакомый голос: чуть хриплый, мужской. Насмешливый: - Ну и ну… Интересная штука вышла… Чаки… Но вместо куклы над Никой стоит мужчина. Немного моложе того, которого она видела на плёнке в качестве бывшего соседа, и кто был идентичен фотокарточке с полицейских архивов в интернете по поиску «Чарльз Ли Рей», но всё с теми же тёмными кудрями, что свешиваются, не перекрывая вид на его усмешку. Расчётливые, насмешливые и жестокие глаза – синий и зелёный. На нём рубашка и пиджак. На белой рубашке хорошо видно проступающее пятно крови. Ника не видела его таким прежде, только фотографии из статей, но знала, что это был именно он, пусть даже логика отрицала, что Чарльз мог каким-то образом сейчас где-нибудь стоять над ней с окровавленной грудью. - Что, у безногой Варвары в астрале коляску отобрали? Чарльз смеётся. Прямо в ботинке он наступает на подол ночнушки, когда Ника отползает от него. Как умеет. - Полно, ты уже попалась в ловушку – он выхватывает кинжал из кармана брюк – Ты уже впустила меня в это место. И дело осталось за малым… Он замахивается и бьёт в спину. И ударил бы, если бы Ника с силой не отпихнула душегуба, как ей показалось, локтем. Но на самом деле для локтя удар получился слишком эффективным. Обернувшись, девушка увидела за спиной распахнувшееся белоснежное крыло. Большое и сильное. Такое, какой была она, к неожиданности Чарльза. Порхая этим крылом, Ника оттолкнулась руками и приняла сидячее положение. - Сука! – ругается Рей и поднимается сам – Ты думаешь, я с тобой шутки шучу? Ты уже моя, раз я тут! - Не твоя – бросает Ника и расправляет второе крыло ещё одним небольшим усилием. Достаёт его откуда-то изнутри, свою внутреннюю опору. Крылья делают пару широких взмахов, и Ника поднимается, наконец, принимая вертикальное положение. Безвольные ноги свисают к низу, но не мешаются, как и никогда не мешались до этого при жизни. Чарльз остаётся внизу. Возможно, ругается и пытается достать её ног, возможно ему удаётся их ранить. Но Пирс не чувствует их, так или иначе. Эти маленькие порезы сейчас не важны – она уже догадалась, что это место метафоричное. Загадка только в том, где здесь можно найти выход. Пространство больше не безопасно, хотя и Ника не безоружна. Когда Чарльз появился, полумрак немного рассеялся, и Пирс постепенно разглядела, что находится в коридоре. А крылья несли её по лестнице, снизу-вверх. Как лифт, только вместо того, чтобы полагаться на электричество, она может довериться себе. Этим чужим, и одновременно естественным как никогда инструментам. Неподвижные ноги едва касаются пола, в этом нет необходимости. Чуть порхая крыльями, она продвигается вперёд по коридору. Место выглядит знакомым, хотя Ника не может определить, что это. Словно компиляция мест, которые она помнила, что складывались во что-то новое, неопознаваемое, но знакомое. - Ника! Девушка оборачивается на голос сестры. Она легко узнаёт его: всегда немного командующий, волевой. За которым часто прячется беспокойство. Он исходит от лестницы, от пролёта повыше. Теперь, с крыльями, когда ей не придётся ползти, у Ники нет трудностей, чтобы последовать на голос. Чарльз говорил что-то про астрал, она запомнила, значит… Значит ли это, что Барбара может быть тут тоже? - Я здесь, дождись меня! Кажется, стопы пару раз стукаются о ступеньки, но Пирс только сильнее хлопает крыльями, чтобы неподвижные конечности не мешались. В тёмной кладовке сверху, куда вела лестница, трудно разглядеть что-то конкретное. Делая ещё пару взмахов, Ника движется вперёд. И тут же ахает, когда её перехватывают знакомые мужские руки. Барбары тут нет, только Чарльз. - Дождётся, дождётся, не переживай – усмехается он, подхватывая трепыхающееся тело под талию, как берут для вальса. Ника бьётся, хотя странно выглядит сопротивляющееся тело, которое пихается только верхними конечностями, в то время как ноги безвольно висят в воздухе – Все вы там будете. Ника наклоняется назад в этом извращённом подобии вальса, красивого танца. Она смотрит на Чарльза без страха – с ненавистью и враждебно. Как на соперника, которого может победить. А если и не сможет, то сможет вырваться из хватки. Из странных догонялок. - Ты не смог меня убить до сих пор – она парирует. Смело, не раздумывая – Вряд ли сможешь сейчас. Навредить – да, ранить – да, но больше ничего не было. Я как гора, которая тебе не даётся, а ты, как альпинист-неудачник. Чарльз кружится с Никой по комнате. Её белые перья разлетаются, как когда дерутся подушками. Он усмехается, вальсируя в сторону перил. Знакомых, но не таких же, как в доме. Ника свешивается через них, её волосы спадают за них, почти как над пропастью. - А ты не мертва ли сама сейчас, ты не знаешь? – воркует Рей – Я чувствую твоё смятение. Твоя бедная голова даже не представляет, где она находится. Астрал? Может быть лимб? Христианский рай? – он смеётся – Или, может быть, Ника, ты в экзистенциальном аду, откуда никогда не найдёшь выхода, никогда от меня не убежишь насовсем и никогда не поймёшь, что происходит? Ника его не слушает. Свешиваясь за перила, она замечает дверной проём, что светится где-то снизу. Не так, как если бы в той комнате просто горел свет, а как-то… Почти пошло, поп-культурно. «Свет в конце туннеля» так называемый. Прежде, чем Чарльз успевает что-то спросить, Ника сама лёгким усилием толкается назад, через перила. Летит вниз. Ей не страшно, она знает, что не разобьётся – у неё есть крылья, чтобы приземлиться и, если упасть, то хотя-бы на них. Ника приземляется мягко. Крылья совсем не болят, не как часть тела. Они ощущаются скорее действительно, как инструмент. Как две большие перьевые подушки, что услужливо отделили девушку от твёрдого, холодного пола. Перекатываясь на живот, уже приноровившись, Пирс поднимается на руках, а затем помогает крыльями. Сама – без коляски и без мам и без Барбары. Она поднимается и приближается к двери, дёргая ручку. Она не поддаётся, но и Ника остаётся упрямой. Упрямой, пока не… - Ника… Она вздрагивает от голоса вновь. Это не Барбара, но её подружка, Джил. Нянечка для Элис. Она касается её плеча – ощутимо, не как бестелесный призрак. Совсем как живая. Ни следа её посмертного образа – Джил одета в свою водолазку, целая и невредимая. С этим своим дружелюбным, участливым лицом и широкой улыбкой, с правильными зубами. - Джил… - только и выдыхает Пирс, соприкасаясь с осколками утраченной нормальности – Ты… Тут, по-настоящему? - Конечно, мы все здесь – она продолжает улыбаться и поворачивается, маня Нику за собой – Мы уже тебя заждались, на кухне. Ника сначала недоверчиво стоит, но затем её беспокойство смягчается, когда нянечка направляется именно в сторону двери, что привлекла внимание Пирс прежде, на перилах. Ту, от которой до сих пор исходил свет, какой-то потусторонний. Выход или нет, она не сулила ничего плохого, по крайней мере. Да и лучшей альтернативы по близости не было. - Вы… Правда там все? – с почти печальной, детской надеждой спрашивает Ника. Она не спрашивает о том, души ли они, и чем является это место. Потому что на самом деле её это сейчас не сильно беспокоит. Её беспокоит присутствие Чарльза Ли Рея и побег от него, а ещё где-то глубоко внутри колит сердце возможность увидеть «их всех», свою утраченную семью. Даже если они – души. Даже не будучи уверенной, что это не иллюзия, Пирс всё равно туда направляется, следом за Джил, чтобы хотя-бы увидеть их образы не только во сне, не только в своей болезненной памяти. Джил открывает дверь, и они правда все там. На кухне, такой же, как дома. Светлой. Вот они все, такие же, какими были при жизни: мама, Барбара, её муж и Элис. Джил садится на стол и Ника тоже – не в коляску. Как все остальные. - Мы тебя уже заждались – улыбается муж Барбары, Йен. Барбара смотрит со своим обычным, домашним, немного ленивым укором. Укором, за которым скрывается тёплая улыбка, что мягко проявилась затем и на губах. Элис подбегает и обнимает Нику, сидящую на стуле. Маленький ангел… Она тоже здесь. Ника запускает руку в мягкие, светлые волосы цвета пшеницы и чувствует под пальцами каждую маленькую деталь. Настоящее. Живое. То, о чём Ника вспоминала каждый вечер в больнице, думая, что отняла у малютки жизнь, корила себя. На глаза сами собой наворачиваются слёзы, и она обнимает племянницу, боясь выпустить. Словно всё может испариться. А комната наоборот крепнет, становится более отчётливо видимой и реальной. Наполняется деталями, что дорисовывает сознание девушки. Потолок, люстра, рисунок на обоях… Словно этот маленький мир нормальной жизни стал обрастать плотью, получил разрешение. Получил желание Ники остаться тут. - Ну, ну… - слышится мягкий, ласковый голос. Мамин. Она улыбается и стоит рядом, поглаживая спутанные кудри дочери. Её же собственные волосы уложены, как Ника привыкла видеть. Осунувшееся от многолетней душевной болезни лицо сейчас сглажено тёплой, нежной улыбкой. Ника подсовывается под руки, как кошка, изголодавшаяся по ласке. - Мы все здесь. Я здесь. Теперь всё будет хорошо – почти убаюкивающе говорит она и Ника кивает, всхлипывая. - Я… - она не находит слов. Так соскучилась, что сердце обливается кровью. Ника всё ещё боится выпустить ребёнка из рук – Мне так жаль, что всё это произошло… Мне так жаль… Кто-то бережно промакивает её мокрые глаза и нос. Салфеткой, на которую Ника невольно бросает взгляд. На салфетке какие-то узоры: цветочки, лепесточки… Они складываются в какой-то образ, но вот только… Это Барбара вытирает ей лицо. Прям как в детстве, заботится без слов. Она чуть улыбается. - Всё страшное позади, Ника. Главное, что ты здесь. - Главное, что ты здесь! – подхватывает Элис, выглядывая из объятий – И мама не злится на тебя, что ты осталась. - Что я… Осталась? – Ника поднимает взгляд на Барбару. Та всё ещё улыбается, переглядываясь с Джил. Глуповатые, лесбийские улыбки. - Да, Ника – мягко говорит она – Никто не злится на тебя. Я знаю, ты думала, что мы все на тебя злимся, потому что мы все здесь, а ты – там. Совсем одна. - Но ты как раз поспела к ужину – ласково улыбается Элис, когда члены семьи расходятся по своим местам к столу. Элис не уходит: она словно знает, что Нике нужны эти объятия даже больше, чем самой девочке. Ника подняла взгляд к столу. Джил отошла, чтобы принести блюдо, накрытое крышкой. - А что к столу?.. – растерянно спрашивает Пирс, но ответа не получает. Только тёплые, подбадривающие улыбки. Выжидающие. Ника напрягается, но протягивает руку к крышке подноса, приподнимает её… И отшатывается с криком. На подносе отрезанная голова. Голова женщины из больницы, которую убил Чаки. И кровь растекается по подносу, по скатерти, как вязкая начинка «жидкого торта», почти сюрреалистично. Она льётся со стола, присутствующим под ноги, затекает каёмочкой под чашки и тарелки. А голова на подносе уставилась на Нику холодным, посмертным взглядом остекленевших глаз. - Мы не злимся на тебя, потому что ты, наконец, здесь – говорит Барбара. Кровь из её разодранной, пустой глазницы тоже льётся струёй на стол. Её муж тоже что-то поддакивает, но из-за изуродованной топором челюсти у него получается лишь хлюпать кровью с пеной. Его язык безобразно колыхается из стороны в сторону. Уродливый и вспухший, как старая губка для посуды – Теперь наша мёртвая семейка полная… И ты останешься здесь, с нами. Посмертный образ матери с большими садовыми ножницами, торчащими в окровавленной груди, кивает, соглашаясь со старшей дочерью. Джил улыбается обгоревшими губами и пристально смотрит на Нику – у неё нет век, чтобы закрыть глаза. Пирс смотрит вниз и бросает на пол куклу. Проклятую рыжую куклу на месте ребёнка. Помогая крыльями, она срывается со стула и несётся к двери, в которую вошла, но теперь там… Стена. Она осталась наедине с мертвецами. Они не надвигаются, не причиняют вреда. Им и не нужно: они просто останутся здесь, наедине с Никой. С той, кто в отчаянии, беспомощно барабанит ладонями по стене с обоями, словно двери там никогда и не было. Ей и не нужно причинять боль: Нике причиняет боль один только посмертный вид её родственников. Всех этих людей, которых она знала, любила и не смогла спасти. Не смогла совладать с потусторонним душегубом. Однако, лишь чуть-чуть осунувшись и съехав по стене вниз, Ника снова поднялась в решительности. Оглянулась снова, хорошо оглядев комнату. Среди безобразных, оживших тел не было Элис. Её не было в чистилище или что это было за место… Значит, она либо жива, либо не такая, как эти мертвецы. Воспоминания о племяннице – о настоящей, которая точно должна была ещё быть где-то в мире, а не о той обманке, которую Нике подсунули под руки ранее, не о кукле – придали девушке сил. Бросив глаза в верхний угол комнаты, Ника видит, что кусок потолка просто отклеился, как отклеивается клеёнка на упаковке йогурта. Нет лестницы, зато есть крылья, которыми она не боится воспользоваться. И Ника взлетает тремя мощными усилиями. Взлетает на пыльный чердак, без страха. Ища племянницу. Но там Чарльз. Он качает головой, усмехаясь. - Ку-ку – усмехается он. Ника оборачивается, но не делает шага назад, к мертвецам обратно – Забавная штука вышла: я что-то думал, что ты захочешь остаться там, снизу. Особенно с твоей маменькой. Он встал и сделал шаг навстречу. Это безобразное пятно на его рубашке… Ника задумалась на мгновение о том, почему он не выглядит, как кукла сейчас. Это уже было его естественным состоянием. - Где мы сейчас находимся? – спрашивает она, не боясь кинжала в руке маньяка: убежала тогда, убежит и сейчас, используя свои большие крылья – Что это за место? Лимб? - Умная девочка, которая всё детство читала умные книги, - качает головой Чарльз, не отвечая на вопрос – А всё от того, что не могла бегать и резвиться со сверстниками, и выросла любопытной Варварой. Ника вопросительно наклоняет голову, гнёт свою линию. - Тут души моей семьи, как я могу говорить с ними, будучи живой? А если я не живая, значит я в лимбе? - А откуда тебе знать, что это именно души? – ухмыляется Рей – Ты же умненькая, ты учила психологию, хоть и не доучилась. Пряча нож в карман, он подходит и берёт Нику за руку. Мягко, пока что, не желая навредить. Он ведёт её куда-то вглубь чердака. - Ты никогда не можешь быть уверена, что я вообще существую. Как там говорил твой врач? Я могу быть твоим альтер-эго, которое ты придумала, чтобы объяснить самой себе, почему у тебя мёртвая семья… Ника мотнула головой. - Они рациональные люди и пытались сами себе объяснить тебя. Но это всё была ложь, и меня несколько лет из-за тебя лечили ни за что. Чарльз хохотнул. - А ты верила почему? Потому что это звучало и было логично. Оно и было, пока ты снова не увидела меня, и не ударилась в свой психоз. Он говорил уверенно. Не «когда я появился», а именно «когда ты увидела». Ника нахмурилась, захотела вырвать руку из его хватки, но Чарльз снова сжал её руку. Так, что должно было стать больно, возможно до вывиха, но Пирс ничего не чувствовала. Только суть самого прикосновения. - Что это за место? - А тебе не кажется, Ника, что это может быть просто изнутри твоя больная голова? – проведя Нику к особо тёмной части чердака, он небрежно выпустил её руку. Ника бы упала, если бы уже не привыкла помогать крыльями – Визуальная, субъективная проекция твоего ужаса от подсознательного понимания, что я не могу существовать на самом деле. Что это ты сама убивала, и что даже лечение тебе не помогло, и, после курса лекарств, когда тебе дали шанс жить более нормальной жизнью, твой психоз вернулся. И теперь ты попала в кататонию. А я… Могу проснуться в тебе. Перед Никой было зеркало в пол. На подставке, которое могло качаться, как качели. И в зеркале проявился её образ – без крыльев. Альтер-эго. У которого на лице расплылась зловещая, холодная ухмылка. И у которого что-то было в руке. Заметив это, Ника почувствовала, как потяжелела её собственная рука, словно в ней был всё это время какой-то предмет. Бросив взгляд на руку – окровавленную по локоть, сжимающую кинжал, что ранее держал Чарльз, Ника бросила его в пол. А он, крутясь, как пустая бутылка, скользнул по полу к ногам Рея. - Хорошая попытка, но ты врёшь – твёрдо настояла Ника – У отражения нет инвалидного кресла. Даже, если я буду сомневаться в себе и быть рациональной, я приду к выводу, что я не смогла бы совершить столько убийств физически: я бы поверила, что могла бы… Ника сглотнула. Не смогла произнести вслух «убить ребёнка». Не хотела верить, что Элис может быть мертва: её не было среди призраков её семьи. - Я могла бы отравить – говорит она. Чарльз склоняет голову на бок, как пёс, в раздумьях – Но если бы я дралась с ножом, мне бы сопротивлялись. Я бы не смогла убить мужчину или взрослую женщину просто… Ножом. Рей усмехается и пожимает плечами, поднимая кинжал с пола. - Ты это говоришь, но всё равно чувствуешь, что виновата в их смерти, хотя не убивала – он переводит тему – Я здесь, с тобой, и я чувствую твою вину за то, что ты ещё жива. Ты убежала от призраков, но, глубоко в душе, ты бы хотела остаться с ними. Это бы сняло с тебя груз вины, Ника. Он подходит ближе, касаясь лезвием её груди, её шеи. Пока просто водя остриём. Она не боится. Она цепляется за фразу. - Значит, я ещё жива, да? - Жива – соглашается Чарльз – Жива, потому что я этого хочу. У меня на тебя другие планы. Ника скептически щурится, глядя на кинжал, которым маньяк всё ещё водит по её шее. - А ещё ты говорил что-то про астрал. - У тебя хорошая память – удивляется Рей – даже несмотря на то, что ты нахрен забыла, как ты сюда попала. У сосудов такое бывает. Он смеётся. Когда Чарльз смеётся, у него хлюпает пятно крови на груди. Рассмотрев его получше, Ника узнала очертания пулевого ранения. - Я хочу провернуть с тобой такой же фокус, как и с твоей драгоценной Элис – он удовлетворённо ухмыляется – Отвечая на твой конкретно подзаебавший вопрос «а где же я нахожусь?», можно сказать, пока ты просто видишь сны. Но не только внутри своей кудрявой, умненькой головушки. Твоё тело сейчас бесхозно валяется в коляске, если ты забыла, а твоя душа, привязанная к нему на соплях, витает в астрале. А я эти сопли собираюсь намотать на вот этот вот кинжал. Ника отшатнулась почти рефлекторно. Чарльз посмеялся, качая головой снова. - Не вороти нос, ты уже хотела от себя отречься, я запомнил – вкрадчиво напоминает он – В больнице. Через боль и телесность, когда ты сидела и долго, методично отковыривала спицу колеса коляски. Когда разрезала кожу с мыслью, что просто заснёшь навсегда, и, может быть, воссоединишься с ними… Или просто будешь спать в земле и никому не мешать – он задумался на мгновение – А я не дал, блять… - Ты зашил мою руку – холодно говорит Ника – «Не хотел моей смерти», а теперь предлагаешь? - Как она, кстати? – Чарльз небрежно берёт запястье Ники и разворачивает к себе внутренней стороной, усмехается. Чистое – Я тебе не просто помереть предлагаю, а тихонечко, во сне. Ты будешь спать и пускать пузыри, а я заберу от тебя то, что нужно мне. Он касается запястья Ники острием кинжала. Сильнее и сильнее, пока не протыкает насквозь. Но кровь не идёт, боль не разливается вдоль раны и в стороны от неё. Ника поднимает глаза на Чарльза, который улыбается почти ласково. - Видишь? Тут нет боли, Ника. Тут как во сне. Я же не прям такой уж плохой человек: я предлагаю тебе сделку, выгодную для обеих сторон. Ника хмыкает и достаёт нож из руки. Рана на запястье затягивается, потому что была нужна только для демонстрации. После этого Пирс, особо не задумываясь, всаживает нож в плечо Чарльза. - Я не хочу, чтобы ты убивал людей при помощи меня. Крылья уносят её вновь, из глубины чердака. Вокруг эхом льётся характерный смех Чарльза. Смех о том, что это лишь вопрос времени, когда он начнёт пользоваться Никой. Но та продвигается дальше: знает, что этот чердак, этот дом с перилами, это ещё не всё. Элис, жива или же нет, должна где-то найтись. Как и должен найтись выход отсюда. Уж если это астрал, и Чаки тут постоянно бывает, значит, он постоянно находит выход, просто Ника не знает, где он может находиться. Из чердака она выходит к другой лестнице, уже просто ведущей вниз. Знакомая, тоже такая, как была дома. И внизу Ника видит силуэт. Маленький, практически детский. - Элис?.. – с надеждой спрашивает Пирс. Силуэт делает шаг назад, но не стремится уходить. Он ведёт за собой. Возможно, к выходу. И Ника повинуется и плавно плывёт по воздуху вниз, по ступенькам следом за ребёнком. Приближаясь, она потихоньку сокращает расстояние, хотя девочка продолжает движение, и расстояние сокращается довольно медленно. Ника уже может различить светлые, мягкие волосы племянницы, чуть растрёпанные, её цветную водолазку. Она не кричит имени девочки, просто движется следом. Движется к небольшой двери, похожей на задвижку гроба. Только тогда Ника окрикивает Элис ещё раз. Девочка оборачивается и загадочно улыбается. Затем снова поворачивается к крышке и отодвигает её, чуть нагибается и проходит в пространство залитое светом. Будто этим маленьким жестом поманив за собой. И её больше нет в комнате. Она там, за крышкой. В другом помещении или вообще в другом мире. Где-то, куда она манила Пирс. Ника приближается и ощупывает крышку-дверь. Деревянная, сухая. Твёрдая. Пространство вокруг неё стихает и стягивается до размера этой маленькой комнаты, этой странной двери-крышки. Ведёт ли она к пробуждению? К побегу от Чарльза, который на время отстал или же… Испытывает её? Ника отодвигает крышку гроба и щурится. Свет кажется слишком ярким, неземным. И всё же, она не боится и пролезает внутрь. Потому что там должна быть Элис. Если не выбраться, то, хотя-бы остаться вместе, вдвоём. Но в комнате нет девочки. Есть только гробы: множество, стоящие вольтом по отношению друг к другу. Они формируют собой стены комнаты, пол и потолок. И нет никакого мистического света, что казался в начале. Он был точно такой же, как и тогда, на кухне с мертвецами. Ника оборачивается и пытается найти гроб, через который она залезла в это помещение. Но, когда выбирает крышку наугад и дёргает в свою сторону, из гроба вываливается кукла. Проклятая, гадкая рыжеволосая кукла, с которой в своё время всё и началось. И с этого момента начался форменный кошмар. Крышки гробов начали отлетать от ударов. Из гробов – со стен, с потолка, с пола, начали вылезать мертвецы. Не только семья Ники, но и люди из больницы. Ника оказалась в ловушке среди посмертных образов – ей просто не хватало конечностей, чтобы закрывать гробы, да и тела у мертвецов были сильнее, чем она. Мадлен, с фрагментами позвоночника, торчащими изо рта и окровавленной больничной робой, схватила одну из парализованных ног Ники и дёрнула на себя. Плоть лопнула, как мякоть фрукта, и нога повисла на кости. Без боли, как и обещал Чарльз, но от ужаса истязаний это не спасало. Йен хлюпал челюстью и пытался укусить Нику за плечо, вцепившись пальцами в белоснежные крылья. Мама достала ножницы из груди и всадила из дочери в глазницу, пока Барбара и Джил сдирали с Ники ночнушку и кожу. Старенькая бабушка, что при жизни верила, что она приведение, успокаивала Нику, пока вынимала её зубы порезанной рукой. Эти гадкие трупы разрывали плоть Пирс, пока она из последних сил билась крыльями и ладонями, пока ничего не осталось на фрагментах оголённого скелета, а истязания продолжались. И тогда кто-то откинул крышку гроба под ней, детская рука в водолазке. И Ника сползла в гроб сама – окровавленная и истерзанная. Не живая, но и не мёртвая. Она просто была там совсем одна в темноте, едва найдя в себе силы закрыть крышку, которую, в прочем, никто не стал поднимать. Она была там совсем одна, пока монстры по ту сторону крышки гроба не стали потихоньку стихать. Пока не стихла даже пульсация вытекающей на подушки в гробу кровь Ники. И тогда она слабо вздрогнула, услышав шаги. Кто-то ходит по её могиле. Склоняется всем весом, чудом не проламывая крышку, и постукивает по ней пальцами. Когда крышка неизбежно открывается, Ника видит Чарльза. И кроме него не видит ничего – ни комнаты из гробов, ни мертвецов, ни даже Элис. - Хайди-хоу – усмехается маньяк, приподнимая голову Ники, как драгоценный экспонат – Знала бы ты, насколько красивее ты стала в таком виде. Жаль, что люди не умеют жить в таком состоянии! Ника испускает выдох и пытается отпихнуть от себя Чарльза ладонью, на которой почти не осталось даже плоти. Он же умело, со знанием дела достаёт её из гроба за подмышки, как большую куклу. Как будто она уже мёртвая туша. - Ты очень волевая, Ника – бросает он, ища по карманам кинжал – Хотя не исключено, что только по сравнению с куклами «Хороший парень» и шестилетней девочкой. Ника хлопает крыльями, когда он говорит об Элис, но это мало помогает. Кинжал пронзает её крыло и пригвождает к полу, пока второе он сдерживает коленом, навалившись всем весом. Ника хочет подняться на руках, но падает от бессилия. - Элис… - тихо шепчет она – Её… Здесь… - Элис? – Чарльз усмехнулся, покачав головой. Он достал нож из крыла и придержал его, наступив ботинком – Да ну, не говори мне, что ты была такая смелая и беглая только из-за девчонки! «Girls’ power» – это только Тифф на моей памяти говорит такую чушь. Ника ахает, но не от боли. Боль не нужна, чтобы ощутить, как Чарльз протыкает крыло ножом у основания и тянет на себя. Без боли плоть расходится, силы и последняя возможность к сопротивлению покидают Нику. Не только тело, но и душу. - Элис сдохла и стала дешёвым прахом – с нажимом говорит он, чувствуя, как второе её крыло затрепыхалось – её даже здесь нет не потому что она живая, а потому что это не я перерезал ей горлышко. Я вселился в неё, и такой же примерно дядечка, как я, всадил маленькой нож под почки. Ника чувствует слёзы на щеке. Безудержный, немой поток. Она приподнимается на ватных руках, почти отчаянно шевеля пушистыми обрубками, на которых Чарльз не оставил и ни намёка на большие, грациозные белые крылья. Он делал это так обыденно, будто ощипывал птицу. Занеся нож над спиной Ники, тот же самый кинжал, он всадил его ей в позвоночник посередине. Туда же, куда пришёлся удар ножа давно, когда он хотел её смерти ещё до рождения. И девушка опала – обездвиженная. Совсем. Всё ещё не живая и не мёртвая, просто… Вещь, которая всё понимает и чувствует, но не может противостоять. Чарльз поднялся и взял на руки обездвиженную Нику. Теперь без уловок, без догонялок. Взял так, как берут на руки пресловутых «девушек в беде» и вынес из комнаты, полной гробов. Потому что действительно не соврал – именно смерти Ники он не хотел. Его идея была страшнее. Метафорическое тело Ники постепенно обросло плотью снова, когда он принёс её в подобие спальни и разложил на кровать. Перевернул на живот бережно, как вещь, которую не хотел портить, и сел рядом. Без страсти и без коварства, с такой страшной обыденностью, с какой, бывает, готовят еду, он снова взял кинжал и стал медленно расширять рану вниз, до копчика. И Ника всё чувствовала в этой страшной, абсолютной тишине – не боль, а копошение оружия в плоти. То, как плоть расходится и опадает на кровать, как полый чехол на человека. Как у неё из отверстия на спине вылетают множественные бабочки. Белые, красивые, хрупкие. Одна из них снова садится ей на руку, но Ника созерцает её без любования. В её глазах холодная, остекленевшая тоска. Не смиренная, но отчаявшаяся – когда сопротивление было уже полностью бесполезно. И Чарльз склонился над её телом, запустил руку в отверстие на её спине. Нашарил пустое плечо и просунул глубже, как в рукав, расправляя чужие пальцы на своих, без складок. Его рука – чужая, неприятная, вошла внутрь так естественно, будто Ника была рождена для того, чтобы Чарльз надел её на себя. Она смерила взглядом чужие пальцы внутри своих, которые чуть пошевелились, пробуя Нику на ощущение. Затем последовала вторая рука. Пальцы. Голова. Ноги одна за другой… … Доктор Фолли очнулся после удара бутылкой по затылку и поднял мыльный взгляд на свою пациентку. Инвалидное кресло стояло брошенным, на нём небрежно сорванная смирительная рубашка. Ника… Стояла к нему спиной, чуть наклонившись назад. Как будто привыкая к своему нестандартному положению – строго вертикальному… На каблуках, которые он ей надел. Девушка обернулась и улыбнулась. Не так, какой была её редкая робкая улыбка – а так, словно кто-то чужой надел её лицо, как маску. Повернувшись к врачу, Ника… Чарльз, ощупала свою грудь. Вскинула (или вскинул) брови в приятном удивлении, проронив ироничное: - В одержимости сверхъестественным есть свои плюсы, знаешь ли… С ухмылкой она (или он) подошла к телу врача. Он хотел было подняться, но голова всё ещё сильно кружилась, и тело было ужасно тяжёлым, чтобы его поднять. Одержимая девушка подняла каблук, чтобы нога на мгновение зависла над лицом доктора. - Это за Нику – полушёпотом произносит Чарльз чужими губами и, не ясно, движимый ли прошлыми прегрешениями врача или личным сиюминутным желанием убивать, поднимает ногу ещё выше для удара. Но икру сводит судорога, нога не слушается. И, в отличие от астрального опыта, это больно. Ругаясь, Чарльз с силой опускает ногу на пол, придавливая всем весом и заставляя мышцы стать снова неподвижными. «Заткнись» - тихо шипит он внутрь себя и мышцы, под давлением всего тела, всё же перестают яростно сокращаться. Последнее сопротивление подавлено – мышечная память. Чарльз заносит вторую ногу и бьёт в лицо врача.