Оксюморон

Жизнь его состояла из проклятий и откатов. Принцип был так прост, ты принимаешь правильное решение, а потом холодными одинокими ночами смотришь в потолок мокрыми глазами, пока от уголков катятся слезы, затекая на виски и в уши, и постепенно начинаешь замечать не абсолютную мглу, а бездну, которая смотрит на тебя в ответ. В своем бренном мирке тесной однушки Иллуги всегда оставлял одну константу: чистота. Эта стерильность не латала устаревший ремонт, но чуть сглаживала существование. Иллуги любил эти бледные выгоревшие стены, на которых иногда, при свете луны, были чуть заметны его скомканные мысли. Было больно расставаться с этими стенами, чтобы утром взять связку ключей из ключницы, разобрать в нервных замерзших за ночь ладонях все запутавшиеся брелоки, осмотреть на прощание свою берлогу на предмет включённых утюга и плиты, и шмыгнуть из квартиры, чтобы ни один трамвай его не обогнал. Иллуги бежал на остановку, ждал задерживающийся транспорт, чувствуя, как весенний холод выстуживает торчащие ребра. Трамвай, дребезжа, подкатывал и плавно тормозил. Из дверей сыпались спешащие люди, расталкивая друг друга. Внутри, среди сонных лиц, Иллуги занимал любимое место у задней двери, прижимал лоб к холодному стеклу и слишком много думал. Мимо трамвайного пути проплывал серый, неумытый город. Иллуги наблюдал за тем, как на проводах ютились птицы (кажется, воробьи) и вспоминал, как ласково его шепотом звали: «Соловушка, обними меня, Соловушка».. Губы трогала улыбка. Радость, ненадолго вернувшаяся к сердцу, быстро таяла под смешливым взглядом пустоты этого утра. Глаза неприятно жгло. Иллуги стоило начать спать больше четырех часов за двое суток. Так ему настоятельно рекомендовали личности, которых Соловей старательно обходил стороной. Так получилось, что с ранних лет люди в белых халатах воспринимались самым искаженным образом. Ребёнка не устраивал даже леденец в виде награды за храбрость при сдаче крови. Нет, Иллуги в любом возрасте предпочёл бы остаться без сладости, чем переступать через фобию. Только затянувшиеся до неприличия раздумья были виной частым опозданиям, вовсе не трамвай и другие факторы. Иллуги выскакивал на улицу, радуясь тому, что в этот раз не пропустил свою остановку, и быстрым шагом направлялся вперед, глядя себе под ноги. В карманах тонкой ветровки помимо разряженного телефона и ключей обнаружилась обертка от жвачки, безжалостно съеденной месяцев так пять назад, пара мелких монет, палочки от чупа-чупсов и зажилагки. Кое-кто из его окружения курил. И иногда, чтобы угодить, приходилось выворачивать карманы и помогать с поджиганием сигареты. Флинс, в отличие от Иллуги, бывал на работе исключительно для штатных собраний. В остальном он либо был в разъездах, либо сидел в своей квартире, работая над отчётами. С одной стороны, было завидно. С другой стороны, было забавно наблюдать, как этот элегантный мужчина с не менее элегантным именем заходил в душный офис, держа в одной руке стакан с горячим кофе, а между пальцев второй зажимая тлеющую сигарету. Кирилл приносил с собой частицы другого мира, в котором не было печальных засмотров в окно, пока мыльные глаза цеплялись за пыльные подоконники. Они никогда не говорили о том, что между ними было. Порой Флинс оставался после собраний, не оправдывая свое откровенное любование, пока он сидел напротив Иллуги, занятого монитором своего ноутбука. Иногда Кириллу Чудомировичу стоило сказать хоть что-то Соловью, чтобы тот перестал с дрожью спрашивать, что же не так. Может, забыл помыть голову? Нет, судя по боли в плечах с утра пораньше он точно горбатился над ванной, мыля волосы. Или по нему было видно, как давно он не спал? Именно поэтому Иллуги заметил, как красив был Флинс конкретно тогда — на контрасте, ну и конечно потому, что Кирилл был из другого теста. Но мир терял резкость, плыл размытыми пятнами там, где Кирилл поправлял рукава водолазки, щурился на свет лампы и смотрел на Иллуги с нежностью маленького принца, увидевшего нечто родное и тёплое в ещё не прирученном лисёнке. Или птенце? Маленьких птиц ещё можно приласкать к человеческим рукам, но взрослые особи требовательнее и капризнее к иномирцам. Лицо обдало потоком мартовского ветра. Иллуги зажмурил голубые глаза и окунулся в черную воду. Вспомнились теплые руки долговязого Флинса, его расслабленные тонкие брови, делающие хищний взгляд деликатным. Должно быть, в глазах Кирилла Иллуги был одним из любимых экспонатов Лувра. Веки нехотя открылись. Утренний мороз вынуждал шевелить конечностями пошустрее, пока неприятная весенняя морось не стала толпиться крупными каплями на лице Иллуги и скатываться по лбу и щекам. Парень поежился, идя на автомате по знакомым дворам и не глядя на серые панельки. Пальцы механически щелкали зажигалкой, изъятой из кармана, пока мозг переваривал внутреннюю заторможенность. Остановившись около сурового здания своего корпуса, Иллуги поднялся по ступенькам, пытаясь дёрнуть дверь на себя. Но та не поддалась. Может, заклинило? Нет, это у роботяги голову заклинило. Судорожно вспоминая, какой сегодня день, Иллуги, хмурясь, спустился вниз, отходя от запертого входа. Сегодня была суббота. Реальность делала жестокие подлянки и кривые подножки, а Иллуги даже не мог сердиться, потому что некого винить, кроме собственной головы. «Соловушка, всегда ли ты мог так хорошо спать только на моей кровати?» — Звучал на подкорке бархатный голос Флинса. В тот постыдный момент Кирилл прочесывал светлые пряди заспанного Иллуги, пропускал их через пальцы и целовал почти у самых кончиков, — «Почему бы тебе не прописаться у меня?» Флинс пах морозом зимой, а на его шубе всегда оседал густой слой снега, когда город тонул в стужевых метелях. Флинс пах сиренью поздней осенью. Флинс пах солёным морем летом. Флинс пах заманчиво-отраненно сырой осенью. Флинс, к которому Иллуги понуро шёл пешком, был в нездоровом сознании Соловья самовоплощением совершенства. Лучше любоваться им со стороны, на расстоянии вытянутой руки. Иллуги не хотел портить красивое. Он умел только наблюдать, запоминать каждую деталь и бережно складывать в коробочку памяти, чтобы потом одинокими ночами доставать и перебирать, как драгоценности. Ноги привели его к знакомой новостройке. Иллуги поднял голову. На пятом этаже горел кухонный свет. Либо владелец не ложился, либо только встал для утреннего перекура. Заморосил дождь. Иллуги опустил голову, натянул капюшон ветровки и сунул руки в карманы, грея пальцы. Сверху хлопнула балконная дверь. В проёме стоял Кирилл в полураспахнутом домашнем халате, с сигаретой в зубах и дымящейся чашкой в руках. Иллуги нелепо, как нашкодивший кот, которого застали за разглядыванием хозяйских блюд, дернулся в сторону, пытаясь мимикрировать под случайного прохожего, которому нет дела до чужих окон. Но Флинс уже его заметил. Он замер на секунду, никотиновая любовница чуть накренилась к углу губ, потом на безмятежном лице появилась улыбка, а сигарету мужчина зажал между пальцами, выдыхая дым через рот. — Ты зачастил, Соловушка, — Его голос спустился с пятого этажа, пуская добрую половину громкости по ветру, но все равно ударил больно и сладко. Иллуги сглотнул сухой ком в горле. Все, что он мог, это смотреть снизу вверх на мужчину, которого любил во все свои периоды, будь то нездоровая продуктивность или апатичная отстраненность от жизни. Кирилл Чудомирович пускал кольца к небу, стряхивая пепел в глиняную пепельницу. — Заходи, не то промокнешь до нитки, — Прошелестел Флинс с той же интонацией, что и усиливающийся дождь. Лифт был закрыт на ремонт. Четыре пролёта он поднимался, считая ступени. Ноги помнили, как в прихожей Иллуги скидывал куртку, провонявшую взбудораженным, пыльным городом, и утыкался в его шею, самую красивую и самую безупречную. Дверь Флинса, одна из четырех на этаже, была закрыта, но в своей ключице Соловей обнаружил ключ известного происхождения. Наверняка Кирилл подарил. Нет, не копался по карманам, а Иллуги сам порой забывал свои вещи после проведённых ночей в квартире Флинса, поэтому те отдавались уже на работе, когда Кирилл приходил в офис отметиться — в конце обеденного перерыва. Первый ключ щелкнул три раза в замочной скважине. Иллуги застыл на пороге, вдыхая полной грудью запах свежесваренного кофе, снял промокшие кроссовки(видимо, не обидил ни одну лужу). Носки впитывали холод от плитки в прихожей. Соловей закрыл за собой дверь. Иллуги не должен был здесь в такую рань и с пустыми руками. Его виноватый взгляд, прячущийся за мельтешащей чёлкой, которая пыталась скрыть весь его стыд, осмеливался подняться только до уровня плинтуса. Флинс стоял, привалившись плечом к стене. Халат сполз с правого плеча, обнажая ключицу. Иллуги так любил целовать её до синевы, пока позволял себе быть расслабленным в надёжных объятиях. — Я не хотел.. — М? — Кирилл не расслышал и подошёл поближе. — Простите, Флинс, я не хотел отвлекать вас, — Бормотал Иллуги. — А ты хоть чего-то хочешь? — Спросил с любопытством хозяин дома, становясь перед Соловьем на расстоянии полуметра. От жёлтых глаз не укрылся понурый вид гостя, слишком громкий язык тела и слишком огорченное собой личико. Иллуги хотел касаться Флинса без страха, что пальцы оставят грязь на выцветшей коже, хотел спать с Флинсом и видеть сны с Флинсом. Счастливые сны. — Я хочу перестать быть обузой, — Выпалил Иллуги, зная, что сейчас он был защищен лишь собственной дрожью. — Глупый птенчик, — Беззлобно произнёс Кирилл, сокращая дистанцию до условных сантиметров и обнимая холодные, влажные щёки Соловья, — Когда ты был обузой? Не припомню ни одного раза. Иллуги зажмурился, роняя с ресниц капли, дорожки которых Флинс стирал большими пальцами. Тот ткнулся лбом в грудь Кирилла, обнимая его. Пальцы переплелись в замок с нежеланием отпускать источник тепла. Флинс обнял его в ответ, целуя пепельную макушку. Кирилл мягко, но настойчиво отстранился через несколько минут, чувствуя, как участилось беспокойное дыхание Иллуги. — Ты ведь голоден? Давай тебя умоем и покормим, — Флинс взял в руки ладони Соловья и поцеловал каждую поочерёдно. Через полчаса Иллуги сидел в кресле и лениво потягивал остывающий чай. Мокрые волосы липли к распаренной шее, а передние подсохшие пряди забавно пушились и топорщились. Пахло уютом, который Иллуги разучился создавать. Со временем они с Флинсом поменялись ролями. Раньше Кирилл был слабо похож на человека. — В твоём нежном возрасте я был хуже, — Будто читая тяжкие мысли Соловья, проронил Флинс, занятый приготовлением румяных сырников, — Когда ты был моложе, напоминал меня нынешнего. Иллуги поднял глаза. Как Кирилл мог сравнить это несоображающее убожество с человеком, который в любое время выглядел так, будто секунду назад сошел с Олимпа? — Уж поверь, — Продолжил Флинс, переворачивая сырники один за другим, пока все они не зашипели, разнося по кухне приятный маслянисто-сладкий запах, — Но я не умел страдать красиво. — Красиво? — Соловушка, ты носишь своё так тихо, что хочется вслушиваться в тебя вечность. Кирилл поставил перед Иллуги тарелку с тремя сырниками, щедро политыми вязким вареньем. — Оно само как-то, — Буркнул Соловей, ковыряясь в своем завтраке вилкой. Вторая рука по наитию потянулась к ладони Флинса, переплетая их пальцы. Его большой палец погладил костяшки. Как легко было унять беспокойство, засевшее в висках. Кирилл наблюдал за Иллуги с нежностью, которую к своим годам он был обучен не прятать льдами бесстрастности. Иллуги чувствовал себя самозванцем в чужой одежде, но почему-то более целым, чем в своей. Он жевал, не ощущая вкуса сладкого теста, только тепло, которое текло от рта к горлу. Усталость последних дней навалилась тяжёлым одеялом, слёзно требуя освобождения. Флинс дождался, пока Иллуги доест, убрал тарелку в раковину, и подошёл к Иллуги, подхватывая его на руки. В спальне пахло чистым бельём и табаком. Соловей узнавал этот дуэт с закрытыми глазами. Кирилл с осторожностью опустил его на кровать. Иллуги не был хрупким, просто излишне стабильная прочность изнемождала. Флинс лёг рядом, притягивая любимого к себе. В постели Кирилл переставал быть недосягаемой планетой, а Иллуги — второстепенным спутником, который был где-то там, далеко от своей орбиты. Он провалился в сон без сноведений. Флинс долго разглядывал его разгладившиеся черты, приоткрытые губы и опущенные ресницы, пока сам не закрыл глаза, переставая неторопливо гладить Иллуги по спине. Соловей проснулся от того, как кто-то невесомо целовал его шею, переходя к ключицам. В комнате было серо, не то день, не то ночь. За шторой угадывался выгоревший неуверенный свет. — Спи, — Прошептал Флинс ему в плечо, — Ещё рано. Но Иллуги уже не спал. Дрёма спала. Он чувствовал всё так остро, будто чувствительность уплотнялась, сохраняя синхронность с прикосновениями Кирилла. — Флинс, — Позвал Иллуги сонным хриплым голосом, — Не жалко тратить на меня субботу? — Во-первых, моя суббота. Во-вторых, тратить? Птенчик, ты считаешь, что время, проведённое с тобой, это расход? Иллуги не знал, стоит ли отвечать, думать, будут ли эти слова соответствовать истине, которая плавала в густых янтарях глаз Флинса. — Я жалею лишь о том, что ты уходишь раз за разом, а я слишком люблю тебя, чтобы перечить твоей воле, — Улыбнулся Кирилл. Флинс разорвал слишком болезненную струну, стон которой завибрировал глубоко в сердце. — Ты не должен был этого говорить, — Сказал Иллуги, густо краснея от стыда и неловкости, возникающей тогда, когда Кирилл обнажал его перед собой целиком и полностью, не давая скрыться. Сбегать Соловей не любил, это было не в его характере, он просто впадал в стазис. — Почему? Потому что ты сам решил, что я чувствую к тебе? — Я... Не столько нужный, сколько удобный. Тебе скоро надоест со мной возиться, — Говорить было тяжело, горло перетянуло болючей проволокой. Кирилл навис сверху. Зрачки расширились, затопив жёлтую радужку чернотой. — В моей жизни было много разных встреч. И все они привели меня к тебе. Я люблю тебя, и для меня нет ничего важнее твоего благополучия. Вместо возражений и бесцельных препирательств Иллуги приподнялся на локтях, с решимостью захватывая рот Флинса в поцелуе. Аркан, накинутый на шею, сжался, перекрывая доступ к здравым мыслям, которые когда-то посещали их головы. Пальцы Иллуги зарылись в длинные локоны Кирилла, он обнял его второй рукой за шею, а тот поддержал Соловья под поясницей, поднимая края домашней футболки, взятой из его гардероба. Замерзающий искал огонь, а Иллуги искал Флинса. Светская произвольность померкла в его глазах. Кирилл вдоволь насладился решимостью Соловья, а затем перехватил инициативу, целуя его с жаждой вытеснить все его навязчивые бзики. Любовь зла, в этом Иллуги убеждался сам, когда оголялся перед Флинсом, искал в его глазах упоение и не желал размыкать их губы. Тогда бы, как им казалось, случилось бы нечто страшнее судного дня. Кирилл говорил громкую и внятную похвалу, но Иллуги слышал только интонацию и позволял делать с собой всё-всё-всё, иногда подкидываясь на кровати от того, как тёплые поцелуи в шею становились горячими, кипяточными, пекущими, прожигающими до глубин души. В какой-то момент Соловей терялся, не понимая, где он сам жался к Флинсу, а где Кирилл касался него. — Иллуги, — Полустоном звал Флинс, сжимая два члена в своей ладони. Названный жмурился от удовольствия, чувствуя длинные пальцы. Глаза щипало сильнее обычно, но он не плакал. Или скулил, но уже не различал таких несущественных вещей. Кирилл целовал его веки, родинку под глазом, виски, лоб — всё, до чего он хотел дотянуться. Флинс с томительной неспешностью раскатал презерватив по члену. Иллуги потребовались секунды нежных поглаживаний по коленям, чтобы он покорно развёл их, обхватывая согнутыми ногами талию Кирилла. Пальцы, смазка, напряжение в эротично прогнутой пояснице, чужой жар, тесно проникнувший в тело взвинченного Иллуги, когда он сел сверху. Мир за радиусом двух воссоединившихся тел перестал играть главенствующую роль. Волосы Флинса раскидались по подушке ветвями ивы. Его руки бережливо придержали Иллуги за бедра, позволяя опуститься до конца. Соловей склонился над Кириллом, целуя с игривым прикусом. Иллуги стонал ему в рот от того, как жгло изнутри. Его любовь казалась неподъемной, пока Флинс не разложил её по полочкам. Иллуги изводил Кирилла небыстрыми движениями бедер, чувствуя, как он пульсирует в обхвате мышц. Сердце стучало в ушах, билось в груди, которую Флинс щедро одаривал поцелуями, пока не перевернул Соловья на спину, не разрывая тёплого плена. Кирилл менял ритм, Иллуги сыпался на осколки, тело вдруг казалось слишком маленьким, чтобы вмещать всё, что он чувствовал, но Флинс компенсировал эту неполноценность тем, что был везде, ублажая и испепеляя своими медлительными толчками. Умереть от оргазма, возродиться и вновь переспать с Кириллом — в разморенном сознании Иллуги был только этот план, включающий в себя только другие мелочи: уволиться к чертям, сводить Флинса на тысячу свиданий, проводить с ним тёплые и холодные ночи, нарушить целостность своих стеснений. Спальня превращалась в размытое полотно. На нем автор с тремором рук писал самые честные признания, вырисовывал то, как собственнически Иллуги впивался в плечи Кирилла. Под кожей бурлила горячая кровь, концентрируясь в животе. Иллуги подавился вдохом, когда ладонь Кирилла скользнула к паху, обхватила член и двинулась в такт движениям. А затем, когда нега спала, вырывались гортанные стоны и бессвязное «Флинс, боже-боже, пожалуйста», «Я не могу так быстро», «Кирилл, прошу». Оргазм накрыл стеной густого пепла. Всё — тревоги, вина, страхи, бессонница — выгорело до тла. Остался только Флинс. Когда мир перестал напоминать смятую простыню, в которую упаковали два спутанных бездыханных тела, Иллуги лежал на груди Кирилла, поглаживая его талию. — Ничего не хочешь мне сказать, птенчик? — Короткий поцелуй Флинса пришёлся на белый затылок. — Я тебя тоже.