Лондонская грязь.

      Перламутровые головки шпилек холодили подушечки пальцев, и Гита нажимала сильнее, почти до боли, проверяя, надёжно ли закреплён тяжёлый узел на затылке. Каштановые волосы блестели, переливаясь медью и золотом, но она не смотрела на них. Девушка смотрела на свои пальцы в тонких лайковых перчатках кремового цвета, на то, как туго натянута кожа на костяшках, чувствовала, как внутри разрастается тревога.       Она опустила руки, и тёмно-синий шёлк платья тяжело скользнул по бёдрам. Кружевной ворот закрывал шею до подбородка, узкие рукава сжимали предплечья. Корсет под лифом давил на рёбра при каждом вдохе. Гита сделала вдох глубже, чем следовало, и стальные пластины впились в бока с почти сладкой болью. Она выдохнула, поправила подол и взглянула в окно.       За стеклом, в сером лондонском небе, порхали птицы. Гита проследила взглядом за одной, самой беспокойной, пока та не скрылась за высокой крышей беседки. Что-то тревожное шевельнулось в груди, но она отогнала это чувство и опустилась в кресло. Пружины внутри сиденья, обитого плюшем, прогнулись под её весом, и спинка упёрлась в лопатки жёстко, неудобно. Она потянулась к столику, взяла сложенный вчетверо утренний выпуск газеты и развернула его. Перчатки скользнули по шершавой бумаге. Сухой шорох наполнил тишину комнаты.       Крупный заголовок на третьей полосе сообщал о покушении на лорда Честерфилда в собственном доме. Взрыв в библиотеке. Погиб слуга, сам лорд ранен. Гита перечитала абзац. Пальцы, державшие газету, дрогнули. Сердце сжалось так сильно, что на секунду перехватило дыхание, и она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.       Лорд Честерфилд. Старый друг её покойной матери. Она помнила его с детства: его густой смех, запах трубочного табака, тяжёлую ладонь на своей макушке. Каждое лето он присылал корзину персиков из своих оранжерей. Она помнила, как мать смеялась, читая его письма. А теперь его хотели убить. Дважды, если верить газете. Гита перечитала абзац в третий раз, пытаясь понять, связано ли это с другими смертями. Буквы плыли, пальцы дрожали, и она сжала газету так сильно, что бумага хрустнула. Она провела большим пальцем по строчкам, словно надеясь нащупать между ними объяснение, но ощутила только холод, который разливался от груди к животу.       Гита медленно перелистнула страницу. Пожар в клубе «Альбион». Двенадцать человек погибли. Отравление леди Марчбэнк на званом ужине в её собственном доме. Повара арестовали, пытали и отпустили, но яд так и не нашли. Восток города. Демонстрации, стычки с полицией, разбитые витрины, разбросанные листовки с призывами к революции.       — Вы любите читать по утрам, леди Гита?       Газета выскользнула из пальцев и упала на колени. Сердце ухнуло вниз, ударилось о рёбра и забилось в горле, перекрывая дыхание. Гита обернулась, вцепившись в подлокотники.       В дверях стояла Одетт.       Гита не слышала шагов и то, как открылась дверь. Только голос, разорвавший тишину, и теперь страх смешался с раздражением от того, что эта женщина появляется всегда внезапно.       Сегодня на блондинке был строгий костюм тройка такого тёмно-синего оттенка, что в сером утреннем свете он казался почти чёрным. Пиджак облегал плечи и талию. Под ним жилет из той же ткани, застёгнутый на серебряные пуговицы до самой шеи. Гита вдруг осознала, что они с Одетт одеты в один цвет.       Она стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрела.       — Я... да, — выдохнула Гита, выпрямилась и сложила руки на коленях поверх газеты. Голос прозвучал чужим, сдавленным. Пальцы всё ещё дрожали, и она сжала их в замок, чтобы скрыть дрожь. Лайка натянулась на костяшках. — Просто просматривала новости.       Она прикрыла заголовок ладонью, но поздно. Одетт уже всё видела.       — Лорд Честерфилд, — Одетт повела плечом, отталкиваясь от косяка. Туфли ступили на паркет без звука. — Печально. Я слышала, он был знаком с вашей семьёй.       Гита кивнула, сжимая бумагу. В груди снова кольнуло, острее, чем в первый раз. Воспоминание о матери, её смех, руки, перебирающие персики в корзине.       — Да. Они дружили много лет.       Одетт скрестила руки на груди. Пальцы левой руки легли на правый рукав пиджака, чуть сжали ткань. Её взгляд устремился в сторону, на картину над камином. Часы на каминной полке тикали. Каждое «тик» отдавалось в висках Гиты глухим давящим ударом. Напряжение росло, сжимало грудную клетку изнутри, и корсет, казалось, стал теснее.       — И что вы думаете? — Одетт перевела взгляд на Гиту. Почти прозрачные глаза смотрели в упор. — О том, что с ним случилось?       — Вы спрашиваете, что я думаю, — Гита коснулась указательным пальцем нижней губы. — Думаю, что лорда Честерфилда не просто так хотели убить дважды. Если это правда. Он голосовал за закон об иностранцах три года назад. Входил в комитет по контролю за взрывчатыми веществами. Поддерживал меры, позволяющие полиции обыскивать дома без ордера в случае угрозы. Если кто то охотится на аристократов, которые поддерживали те законы, то это не просто анархисты. Это кто-то, кто знает, кого убирать.       Пальцы Одетт на скрещённых руках чуть дрогнули. Только один раз, едва заметно. Затем уголок её губ заинтересованно поднялся.       — Леди Гита, — Одетт качнула головой, и прядь светлых волос скользнула по щеке. — А вы, оказывается, не просто хорошенькая невеста из Копенгагена.       Она сделала шаг в комнату дальше. Второй. Запах бергамота ударил в ноздри, заполнил лёгкие, смешался с горечью во рту, и у Гиты закружилась голова. Одетт подошла вплотную к креслу и наклонилась.       Её пальцы коснулись подбородка Гиты.       Лёгкое касание, почти невесомое. Девушка чуть приподняла её лицо, заставляя смотреть прямо в глаза. Их разделяло не больше фута. Гита чувствовала её дыхание на своих губах, тёплое, с той же нотой бергамота, между ног все болезненно сжалось.       — Что вы себе позволяете? — вырвалось у Гиты. Она попыталась отодвинуться, но кресло не пускало. Спинка упиралась в лопатки, подлокотники сжимали бока, а пальцы Одетт держали её лицо так, что она не могла шелохнуться. Паника и желание смешались в одно горячее липкое чувство, от которого хотелось зажмуриться и исчезнуть.       — Позволяю? — переспросила Одетт. Она медленно провела большим пальцем по подбородку Гиты, касаясь уголка губ. — Я просто смотрю на вас, леди Гита.       Её большой палец замер на уголке губ. Гита смотрела на неё, не в силах отвести взгляд.       — Вы очень смелая, — сказала Одетт. — Для невесты моего брата. Для женщины, которая приехала в чужую страну и уже через месяц разбирается в политике.       Она чуть наклонила голову, и прядь светлых волос скользнула по щеке Гиты, коснулась ее воротника. Глаза Светлые глаза девушки рассматривали лицо Гиты так, будто она видела его впервые. Гита почувствовала себя обнажённой, беззащитной перед этим взглядом.       — Вы даже не представляете, леди Гита, как редко я встречаю женщин, которые думают.       Гита смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается ярость на себя за то, что не хотела отталкивать её. Она резко дёрнулась, перехватывая запястье Одетт. Сквозь ткань пиджака она чувствовала твёрдые кости, сухую горячую кожу. Одним движением она откинула чужую руку в сторону. Пальцы Одетт разжались.       Гита вскочила с кресла. Ноги дрожали, юбки обвили колени. Она выпрямилась, вцепившись в подлокотник, и почувствовала, как корсет впился в рёбра при резком вдохе.       — Вы не имеете права! — Голос прозвучал громче, чем она хотела. — Ко мне нельзя прикасаться. Я гостья в этом доме. Я невеста вашего брата.       Раздался стук в дверь.       — Миледи? — встревоженный голос Мэгги, с той ноткой услужливого беспокойства, которой служанки прикрывают любопытство, прозвучал за дверью. — Я услышала голоса. Всё в порядке?       Гита медленно подняла взгляд.       Одетт уже стояла у окна. Она переместилась туда за долю секунды. Гита не заметила движения. Тёмный силуэт на фоне серого лондонского неба, перечёркнутого мокрыми ветвями платана за стеклом. Одетт стояла, развернувшись к комнате спиной, но не расслабленно. Когда она повернулась к двери, лицо её было спокойным.       — Всё в порядке, Мэгги, — голос Одетт прозвучал ровно, чуть лениво. — Леди Гита увидела в газете новость о старом друге семьи и расстроилась. Я как раз пыталась её утешить.       Мэгги выжидала, не зная, можно ли уходить. Наверняка прижала ухо к дубовой створке, затаив дыхание. Гита представила её круглое румяное лицо, светлые бровки домиком, губы, сложенные в трубочку. Она ощутила раздражение, которое скрутило желудок.       — Правда, леди Гита? — Одетт приподняла бровь. — Я просто хотела помочь.       Гита сжала кулаки. Короткие ногти впились в ладони через лайку с почти сладкой болью. Она понимала, что если сейчас скажет правду, где Одетт держала её за подбородок и смотрела так, что у Гиты подкашивались колени и пульсировало между ног, Мэгги разнесёт сплетни по всему Лондону. Служанки всегда всё передают друг другу из уст в уста, из комнаты в комнату, через кухню и чёрные лестницы, пока сплетня не обрастёт мясом и не поползёт по гостиным, как чумной крыс. Скандал. Позор. Помолвке конец. Репутации тоже. А ещё возвращение в Копенгаген. В тихий, скучный, безопасный Копенгаген, где никто не дышит в лицо знакомым запахом и не смотрит так, что внутри всё переворачивается.       — Да, — выдохнула Гита. — Просто новости. Я расстроилась.       — Хорошо, миледи, — в голосе Мэгги послышалось облегчение. Служанка явно не хотела впутываться в чужой скандал. — Если понадоблюсь, я в коридоре.       Шаги удалились. Сначала тяжёлые, уверенные по ковровой дорожке, приглушённые ворсом. Потом звонче, по паркету в коридоре. Каблуки цокнули три раза, и ещё раз, уже тише. Потом хлопнула дальняя дверь где то в конце крыла, и воцарилась тишина.       Одетт не двинулась с места.       Она стояла у окна. Узкие бёдра в брюках из плотной ткани, перехваченная жилетом талия, тонкая, почти осиная, но не затянутая в корсет, а просто от природы. Плечи чуть шире, чем у большинства женщин, но не грубо, а по-кошачьи, с округлыми плотными мышцами, перекатывающимися под тканью при каждом движении. Костюм тройка сидел на ней безупречно, и она не скрывала то, как откровенно пялилась на нее.       — Зачем вы это сделали?       Одетт медленно повернулась. У переносицы блондинки залегла тонкая вертикальная морщина, как след от ножа.       — Я же сказала, — Одетт сделала шаг вперёд.       Гита отступила. Спиной она ударилась о резную высокую спинку кресла, и витые деревянные колонны впились в лопатки через тонкий шёлк платья. Это было почти больно. Она вцепилась в подлокотник, пальцы сжали плюшевую обивку тёмно бордового цвета, с вытертым ворсом на изгибах. Гита почувствовала под ладонями упругие пружины, продавившиеся под её весом. Кресло жалобно скрипнуло.       — Не подходите, — прошептала Гита сквозь зубы. Она увидела, как дрогнуло лицо Одетт.       — Как скажете, леди Гита.       Гита выдохнула, когда Одетт стала отходить. Она смотрела, как та идёт к двери. Блондинка ступала почти неслышно, только изредка лёгкий скрип подошвы там, где доска чуть прогнулась под весом.       — Сегодня вечером ужин у леди Уэстморленд, — на пороге Одетт остановилась. Голос вернулся к обычной ровной интонации. Она насмешливо улыбнулась краем губ. — Надеюсь, вы будете там, леди Гита. Мне будет скучно без вас.       Она вышла. Дверь закрылась за ней. Гита осталась стоять, вцепившись в спинку кресла.       Пальцы больше не дрожали. Подбородок больше не горел. Гита подняла руку и провела по подбородку кончиками пальцев, медленно, пробуя, осталось ли прикосновение там. Ткань скользила по коже гладко, не передавая тепла. Только холод перчаток и память о чужих пальцах, которые держали её лицо так, словно оно принадлежало им. ────       Золотой свет сотен свечей растекался по комнате, как растопленный мёд по тёмному дереву. Хрустальные подвески на трёх ярусах люстры дрожали от каждого шага лакеев, рассыпая по потолку тысячи крошечных радужных бликов, которые скользили по лепнине, оживляли амуров и нимф, застывших в гипсовых объятиях, на мгновение делая их почти дышащими. Стены, обитые шёлком цвета запёкшейся крови, вбирали в себя свет и возвращали его обратно уже тёплым, густым, почти осязаемым. Воздух пах воском, дорогими духами и запахом старости.       Стол тянулся через всю комнату, полированная поверхность красного дерева отражала свечи, серебро, хрупкие фарфоровые тарелки с вензелями леди Уэстморленд и лица сидящих. Гита насчитала двадцать четыре прибора, но видела только тех, кто был рядом. Справа от неё сидел лорд Эдмунд, её жених, высокий мужчина с тёмными волосами, зачёсанными назад, и мягкими карими глазами, которые смотрели на неё с той спокойной уверенностью, которая начинала раздражать. Он был красив. Правильные черты лица, ровный пробор, идеально выбритые щёки, пахнущие лавандой. Он был вежлив, внимателен, предсказуем. И именно это делало его таким невыносимым последние три недели.       Гита знала, что должна быть благодарна. Ей предлагали дом, титул, безопасность. Всё, о чём может мечтать молодая женщина без состояния, приехавшая в чужую страну с одним чемоданом и связями покойной матери, которые с каждым годом становились всё тоньше. Эдмунд был хорошей партией. Он не бил, не пил, не играл в карты по-крупному. Он даже, кажется, испытывал к ней нежность, насколько это слово вообще применимо к мужчине, который смотрел на неё как на дорогую картину, которую купил, но ещё не повесил на стену.       — Ты сегодня молчалива, дорогая, — сказал мужчина, наклоняясь к ней так, что его запах перебил даже аромат свечей. — Ужин тебе не нравится?       — Всё прекрасно, Эдмунд, — ответила Гита, чувствуя, как её пальцы сжимают вилку сильнее, чем следовало. — Просто думаю.       — О чём? — он улыбнулся. — О свадьбе? Я тоже. Думаю, нам стоит пригласить епископа из Ливерпуля. У него очень хорошие рекомендации.       Гита кивнула, не слушая. Она смотрела туда, где в полумраке угадывался светлый силуэт. Одетт сидела напротив, рядом с каким-то пожилым лордом, который что-то оживлённо ей рассказывал. Блондинка слушала со скучающем видом.       На Одетт сегодня было платье. Гита никогда не видела её в платье. Тёмно-зелёный бархат, почти чёрный в тени, но вспыхивающий изумрудом, когда Одетт поворачивала голову или поднимала бокал. Открытые плечи, бледные. Вырез глубокий, треугольный, уходящий между грудей туда, где на цепочке серебряной покачивался маленький сапфир, каждый раз нырявший в ложбинку и выныривающий обратно, когда Одетт дышала.       Гита поймала себя на том, что следит за этим сапфиром уже целую минуту, и отвела взгляд.       — Леди Гита, вы, кажется, не слушаете, — голос лорда Уэстморленда, который сидел слева от Эдмунда, прозвучал строго. Он был братом хозяйки дома, худой, желчный. — Я спрашивал, как вам Лондон после Копенгагена.       — Лондон прекрасен, милорд, — ответила Гита, поворачиваясь к нему, улыбаясь нежной улыбкой. — В каждом городе есть своя грязь. Вопрос лишь в том, куда смотреть.       Эдмунд хмыкнул, принимая это за шутку. Он вообще принимал всё, что она говорила, за шутку или за каприз. Гита перестала обижаться на это ещё до помолвки.       Лорд Уэстморленд не улыбнулся.       — Острый язык, — Он воткнул вилку в мясо. — Редкость среди молодых женщин. Берегитесь, леди Гита. Иногда острый язык режет по рукам того, кто его держит.       Гита открыла рот, чтобы ответить, но не успела.       — Леди Уэстморленд, — голос Одетт разнёсся по столу, чистый и спокойный. — А вы знали, что наша гостья из Копенгагена сегодня утром сделала несколько интересных выводов о том, что случилось с лордом Честерфилдом? Я была поражена.       Все головы повернулись к Гите. Двадцать пар глаз, разные, от скучающих до заинтересованных, уставились на неё. Гита почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, и заставила себя не отводить взгляд.       Эдмунд посмотрел на неё с лёгким удивлением.       — Гита любит читать газеты, — сказал он, пожимая плечами, и в его голосе прозвучало извинение, как будто он оправдывался за её странность. — Это у неё от матери.       Леди Уэстморленд сидела во главе стола, высокая, костистая, с седыми волосами, уложенными в сложную башню из локонов, и острым носом. Она отложила нож и вилку и посмотрела на Гиту с выражением, которое трудно было прочитать.       — Правда? — спросила она. Её голос был низким для женщины, с хрипотцой, которую дают годы курения трубок и произнесения тостов после полуночи. — И что же вы накопали, дитя?       Гита сглотнула. Под скатертью она сжала пальцы в кулак. Она чувствовала на себе тяжелый взгляд блондинки.       — Ничего такого, что не написано в газетах, леди Уэстморленд, — ответила Гита, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она не хотела повторять вслух то, о чём уже думала сегодня утром. — Просто заметила, что всё это случилось не за одну неделю. Кто-то очень старательно вычёркивает имена.       Тишина повисла над столом, кто-то положил вилку слишком громко. Где-то звонко цокнул фужер.       — Вы хотите сказать, что это не случайность? — спросил мужчина слева от Одетт, лет сорока с небольшим, с густыми бакенбардами и пронзительно голубыми глазами. Гита не знала его имени, но запомнила его руки, длинные, тонкие, с идеально чистыми ногтями.              — Я хочу сказать, сэр, — Гита сделала паузу, чувствуя, как внутри поднимается волна азарта, смешанная со страхом, — что совпадения редко бывают просто совпадениями.       Несколько человек переглянулись. Леди Уэстморленд чуть прищурилась, и её острый нос, казалось, заострился ещё больше.       — И кто же, по-вашему, это делает? — Женщина нахмурилась. — Не анархисты?       — Анархисты, леди Уэстморленд, — Гита позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку, — громко кричат о том, что они делают.       Под столом кто-то коснулся её лодыжки. Гита вздрогнула, и вилка в её руке звякнула о тарелку. Она быстро выпрямилась, делая вид, что поправляет салфетку. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но уверенным. Носок туфли скользнул по её щиколотке. Она не смотрела на Одетт, видя перед собой тарелку с недоеденной едой, застывший жир и кусочек хлеба, который девушка раскрошила пальцами, сама не заметив.       Нога под столом двинулась выше. Скользнула по икре, нашла её ногу сквозь несколько слоёв шёлка и батиста, Гита поняла, что это было целенаправленно. Она медленно, стараясь не выдать себя, подняла глаза. Блондинка смотрела прямо на неё. Сквозь свечи, бокалы, тарелки и супницы.       — Леди Гита, — лорд Уэстморленд откинулся на спинку стула, его лицо сложилось в подобие улыбки. — Вы только что назвали половину этого стола заговорщиками?       Гита моргнула. Голос лорда долетал до неё как сквозь вату, потому что все её чувства были сосредоточены там, под скатертью, где нога Одетт касалась, прижималась и гладила. Она сжала вилку так сильно, что пальцы в перчатке заныли, костяшки побелели.       — Я назвала их наблюдательными, — Она чувствовала, как дрожит её голос, он срывается, и ненавидела себя за это. — Тот, кто это сделал, умеет ждать.       Нога Одетт скользнула выше, к колену. Обвела его ленивым круглым движением, Гита почувствовала, как низ живота сводит короткой, острой судорогой. Она закусила губу изнутри, чувствуя вкус крови, солоноватый, тонкий, почти невесомый. Эдмунд наклонился к ней. Гита почувствовала, как нога Одетт на мгновение замерла, а затем скользнула ещё выше, к внутренней стороне бедра, как будто блондинка знала, что Эдмунд рядом, и это её злило. Или возбуждало. Гита не могла разобрать.       — Дорогая, — прошептал Эдмунд. — Может, не сейчас? Люди пришли отдохнуть, а не слушать страшные истории.       Нога блондинки вжалась в её бедро с такой силой, что Гита едва не ахнула. Она закусила губу сильнее, чувствуя, как кожа лопается, и во рту становится солёно от крови. Она повернулась к Эдмунду. Ей пришлось сделать усилие, чтобы её глаза не закатились.              — А что, по-твоему, происходит за этим ужином, Эдмунд? — она тихо произнесла, так, чтобы слышал только он.       Губы мужчины сжались в тонкую линию, он отодвинулся, оставляя между ними пустоту в несколько дюймов, которая показалась Гите шире, чем весь этот длинный стол. Он взял бокал и отпил вино, его кадык дёрнулся. Гита выдохнула и вновь вернула взгляд к Одеть. Блондинка поднесла бокал к губам и пила вино медленно, маленькими глотками, сапфир на груди покачивался, ловя свет свечей и бросая его обратно синими вспышками. Но её нога под столом продолжала своё дело, она скользнула еще выше.       А затем Одетт нашла её вторую ногу. Ту, которая была спрятана глубже в юбках. Гита держала ее ближе к себе, как защиту. Одетт нащупала её носком туфли и мягко, но настойчиво отодвинула в сторону. Гита почувствовала, как её нога скользнула по полу, подчиняясь этому движению. Шёлк нижних юбок зашуршал, хотя никто за столом не поднял головы. Теперь её бёдра были разомкнуты. Она чувствовала себя обнажённой, выставленной на всеобщее обозрение, хотя она до сих пор была прикрыта. Это чувство было одновременно ужасным и невыносимо сладким.       Она смотрела на блондинку и не могла отвести взгляд. Её сердце колотилось, дыхание перехватило, и между ног пульсировало. Она чувствовала, как намокает тонкий шёлк панталон.       — Леди Гита, — сказала Одетт, опуская бокал. — А вы опасны.       Нога Одетт чуть надавила. Самую малость. Достаточно, чтобы Гита почувствовала твёрдость бархата.       — Я только что приехала из Копенгагена, — Она смотрела только на Одетт, весь остальной мир исчез. Свечи погасли, люди растворились, остались только эти светлые глаза. — Мне можно всё.       Несколько человек засмеялись, облегчённо и громко, разряжая напряжение. Леди Уэстморленд подняла бокал, и все потянулись за своими фужерами. Стекло звенело, вино плескалось, кто-то говорил тост, но Гита не слышала слов. Она слышала только своё дыхание.       — За опасных женщин, — провозгласила леди Уэстморленд, её хрипловатый голос разнёсся по столовой, отражаясь от шёлковых стен и хрустальных подвесок. — Без них этот мир был бы невыносимо скучен!       Гита подняла бокал дрожащей рукой. Вино плеснулось через край, капля упала на скатерть, расплылась тёмным пятном, похожим на кровь. Она отпила, пока бокал был у её губ, блондинка скользнула между её разомкнутыми бёдрами и чуть надавила там, где ткань платья была влажной от жара её тела.       Гита поставила бокал. Её руки дрожали так сильно, что бокал стукнулся о тарелку, кто-то покосился на неё. Она не обратила внимания. Нога Одетт убралась. Медленно, неохотно, как будто прощалась с чем-то родным. Она скользнула по бедру Гиты, колену, икре, коснулась лодыжки в последний раз и исчезла.       Ужин тянулся ещё час. Меняли тарелки, разливали вино. Эдмунд разговаривал с лордом Уэстморлендом о скачках. Он не заметил, что его невеста только что была на грани того, чтобы кончить под столом от прикосновения его сестры. Гита кивала, улыбалась, отвечала на вопросы, не слыша ни одного из них. Леди Маргарет что-то говорила о погоде, лорд Редклифф жаловался на плохую погоду, кто-то смеялся над шуткой, которую Гита пропустила мимо ушей. Она чувствовала на себе взгляд Одетт постоянно, даже когда та смотрела в другую сторону. Когда подали десерт, фрукты в карамели и маленькие пирожные с кремом, пахнущим розой, Гита набралась смелости и посмотрела на Одетт в упор вновь. Блондинка держала вилку с кусочком пирожного, поднесла ко рту, её губы медленно, нарочито медленно, сомкнулись вокруг серебра. Её язык скользнул по вилке, собирая крем, и Гита увидела, как он движется, розовый, влажный, и вообразила его на своей коже. Представила так ярко, что у неё пересохло во рту и сжалось всё внутри. Она отвела взгляд. Леди Уэстморленд поднялась, и все встали. Шуршание шёлка, скрип отодвигаемых стульев, звон серебра. Гита встала слишком резко, её нога затекла от того, как долго она сидела неподвижно, боясь пошевелиться. Она пошатнулась, и Эдмунд, даже не глядя на неё, подал ей руку. Она вложила свою ладонь в его.       — Мы едем домой. Голова болит.       Гита знала, что у него ничего не болит. У Эдмунда никогда ничего не болело. Он злился потому, что она привлекла к себе внимание.       — Как скажешь, Эдмунд.       Одетт выпрямилась во весь рост. Бархат платья скользнул по её бёдрам, облегая каждую линию, Гита увидела, как талия перехвачена узким поясом и собирается в складки на пояснице. Она обошла свой стул и подошла к леди Уэстморленд, наклонилась, что-то прошептав хозяйке дома на ухо. Женщина улыбнулась нежной улыбкой, которая преображала её костистое лицо, делая его почти красивым. Она кивнула и сжала пальцы Одетт в коротком, понимающем жесте. После, девушка шла через столовую прямо к выходу, когда она с женихом уже собирались уходить. Свечи отражались в её глазах, делая их горящими, почти нечеловеческими. Гита слышала, как Эдмунд выдохнул рядом с ней.       — Леди Гита, Желаю вам спокойной ночи.       — И вам. — Гита подавила желание ударить чужую щеку, сжав кулак за ровной спиной.       Одетт наклонила голову. Её губы шевельнулись, без звука, но Гита прочитала, что она шепчет.       «Мышонок».