Последний пациент.

В этой Вселенной Федор Достоевский является писателем книг и тайным убийцей людей. Николай Гоголь является врачом (медбратом) и работает в тюрьме,в которую попал Федор.  Серые стены «Мерсо» давили сильнее любого пресса. Фёдор Достоевский, запертый в одиночной камере особого строго режима, знал это лучше всех. Время здесь текло иначе — тягуче, как смола, и воздух пах сыростью и металлом. Когда дверь со скрежетом отворилась, он даже не поднял головы. — Полотенце и новый комплект, — раздался звонкий, почти девичий голос. — Придётся помыть вас. Старший медбрат велел. Фёдор медленно повернул голову. В проёме стояла фигура в белом халате, скрывающая лицо под челкой. Из-под него выбивались длинные, пепельные волосы, почти касающиеся пояса заплетенные в косу. Достоевский прищурился: — Девушка? В этой дыре? Какая трогательная забота о заключённых… Или, быть может, вас прислали для других услуг? — его голос сочился ядом. — Как жаль, что я предпочитаю более изысканные способы убивать время. Медбрат замер. Потом, резким движением убирал челку с глаз, открывая лицо с острыми скулами и странной повязкой на глазу. — Во-первых, Николай, — усмехнулся он, и голос вдруг стал ниже, с хрипотцой. — Во-вторых, мыться вам придётся в любом случае. Не заставляйте звать охрану. Фёдор, не ожидавший такой смены регистра, всё же позволил себя увести в тесную душевую. Пока тёплая вода струилась по спине, он зло процедил сквозь зубы: — Медбрат… Такой путь наверх? Обычный санитар, вытирающий слюни старикам? Вы разочаровываете меня, господин Гоголь. Я думал, в «Мерсо» служат хотя бы те, кто умеет держать скальпель. — Я умею многое, Фёдор, — тихо ответил медбрат, намыливая его голову. Пальцы массировали кожу с неожиданной нежностью. — Но иногда, чтобы увидеть истину, нужно сначала спуститься на самое дно. — Истину? — Достоевский хмыкнул. — Вы говорите загадками, как дешёвый фокусник. Вдруг пальцы сжались сильнее. Гоголь наклонился к самому уху Фёдора, так что его дыхание обожгло кожу: — Забавно… Когда я действительно смотрел на вас, вы были прекрасны. Как бабочка, попавшая в паутину. Вы даже не заметили, что два года за каждым вашим шагом наблюдали, слушали каждое слово... А здесь я уже четыре. Резкая боль — Гоголь дёрнул за прядь, заставляя Фёдора вскинуть голову. Их глаза встретились в мутном зеркале над раковиной. — А знаете, что самое смешное, господин Достоевский? — Гоголь улыбнулся. Но улыбка эта была не доброй. Она разъезжалась, обнажая зубы, и в глазах вместо яркости плескалась тьма. — Я ведь не простой медбрат. Я здесь, чтобы понять вас. Или… убрать вас окончательно. А вы так глупо приняли меня за девчонку. Фёдор сбросил его руку, выпрямился, вода стекала по его лицу. Он не выглядел испуганным. — Вы слишком долго играли роль, если так легко сорвались. — Его голос стал ледяным. — Для того, кто четыре года ждал момента, вы невероятно импульсивны, Коля. — Импульсивен? — Гоголь рассмеялся, и смех эхом заметался по кафелю. — О нет. Я ждал, пока вы сами окажетесь уязвимы. Когда человеку моют голову, он не видит лица того, кто держит его жизнь в руках. Он щёлкнул пальцем, и в камере погас свет, оставив только тусклую лампу над зеркалом. В полумраке лицо Гоголя казалось маской — одновременно прекрасной и чудовищной. — Теперь, Фёдор Михайлович, — прошептал он, приблизившись вплотную. — Давайте поговорим по-настоящему. Почему вы убили тех троих? И почему ваша смерть нужна не тюрьме, а кое-кому по ту сторону решётки? Фёдор молчал, чувствуя, как холодок бежит по спине. Он наконец понял: этот «медбрат» не лгал. Четыре года притворства — и всё ради того, чтобы застать его врасплох под душем. Игра начиналась заново, и ставки были высоки. — Вы хорошо устроили спектакль, — выдавил Достоевский. — Но, боюсь, я не люблю, когда мне моют голову незнакомые люди. — О, я вам не незнакомец, — Гоголь убрал мокрую прядь со лба Фёдора, и его пальцы оставили холодный след. — Я ваше наказание. Или ваше освобождение. Зависит от того, какой путь вы выберете. Свет включился. Гоголь снова стал обычным медбратом: улыбчивым, с беззаботным взглядом. Но Фёдор теперь знал: под этой личиной прячется зверь, который ждал своего часа. И играть с ним в кошки-мышки будет опасно — но безумно интересно. — Заканчиваем? — весело спросил Гоголь, протягивая полотенце. — Или обсудим ваши любимые книги? Говорят, у Фёдора Достоевского богатый внутренний мир. Фёдор взял полотенце, не сводя с него взгляда. — Поговорим, — ответил он. — Но в следующий раз я выберу сцену сам. — Договорились, — сверкнул глазами Гоголь. — Жду с нетерпением, господин Достоевский. *** Вышел он из камеры, насвистывая венский вальс. А Фёдор долго смотрел на мокрый пол, размышляя о том, как в серых стенах появился вдруг человек, ради которого даже тюрьма стала чуточку ярче — и намного опаснее. После Федора отвели в его камеру и надели наручники.