An experienced pilot

Барселона встретила его раскалённым воздухом, запахом горячей резины и очередным разочарованием. Три круга до финиша, всего три. Шарль смотрел на монитор в гараже, где его машина уже значилась в списке сошедших, и никак не мог заставить себя отвести взгляд. Где-то там продолжалась гонка. Болельщики на трибунах ещё кричали, инженеры переговаривались по радио, механики готовились встречать машины после клетчатого флага. А его гонка снова закончилась. Перед глазами всё ещё стоял вчерашний день. Последний быстрый круг квалификации, слишком широкий выход из поворота, машина, потерявшая сцепление, стена. Удар и глухая тишина в наушниках. И собственный разочарованый голос после сессии: «Мне просто стыдно». Тогда это казалось дном, которое невозможно пробить. Но сегодня выяснилось, что ещё есть куда падать. Монако было другим. Тогда были тормоза, странные настройки, проблемы, которые не зависели от него. Впервые за долгое время Шарль не винил себя полностью. Но Барселона не оставила ему такого права. Ошибся в квалификации — сам. Стартовал с пит-лейна — сам. Не смог помочь команде в борьбе за очки — тоже сам. Даже когда инженеры говорили о проблемах с тормозами и шинами в конце гонки, внутри всё равно звучала только одна мысль. "Недостаточно хорош, недостаточно быстр, Н.Е.Д.О.С.Т.А.Т.О.Ч.Н.О." Шарль провёл ладонью по лицу и закрыл глаза. «Быть моим фанатом, наверное, очень тяжело». — Сказал он на одном из интервью, сразу после квалификации. Где-то за стеной гаража взревела толпа, в воздух подняли клетчатый флаг, гонка закончилась. Льюис победил, впервые за пару лет. Макс финишировал четвёртым. А Шарль впервые за долгое время не знал, как смотреть людям в глаза. В боксах скудерии было тихо. Особенная тишина, которая наступает не после поражения, после поражений здесь за последние лет десять уже привыкли, а после полного бессилия. Когда уже никто не злится, потому что злиться уже не на что. Механики сворачивали оборудование молча, не поднимая глаз. Инженеры перешёптывались у стоек с телеметрией. Шарль стоял у выхода из гаража, сжимая в руке телефон. Не глядя, нажал на кнопку блокировки, экран погас, и вместе с ним отключилась всякая надежда на то, что кто-то напишет что-то правильное. Он сам не знал, какие слова могли бы его сейчас спасти. Наверное, никакие... В паддоке было людно и пусто одновременно. Кто-то хлопал Льюиса по спине, кто-то тащил чемоданы, кто-то уже строил планы на следующую гонку. Для всех этот уик-энд закончился. Для него — тоже, но почему-то не отпускало. "Очевидно, это часть нашей работы — прийти после сессии и говорить перед камерой, но когда происходят такие вещи..." — выдохнул Шарль сквозь стиснутые зубы, в микрофон очередному интервьюеру сразу после квалификации. Шарль шёл по коридору отеля, сунув руки в карманы толстовки. Он сам не понимал, зачем идёт именно к Максу. Наверное, потому что домой ехать не хотелось. Потому что оставаться одному было ещё хуже. Может потому что впервые за долгое время ему хотелось услышать хоть от кого-нибудь, что всё не настолько плохо. Хотя сам он в это уже не верил. Остановившись возле нужной двери, Шарль несколько секунд просто смотрел на номер комнаты. Потом всё-таки постучал, превозмогая ужасный стыд. Дверь на удивление открылась почти сразу. — Привет, — Макс выглядел уставшим. В номере на кровати лежала наполовину собранная сумка, а на кресле была небрежно брошена толстовка редбулла. — заходи, — сказал Макс. Шарль коротко кивнул и вошёл. Дверь за спиной плотно закрылась, а в комнате повисла тишина, которую просто нельзя было заполнить обычным «как дела». Потому что оба прекрасно знали ответ. Макс смотрел повтор этой гонки и предыдущей тоже. — Садись, — кивнул Макс на кровать, сам опускаясь на другой ее край. Шарль не сел. Остался стоять, опять сунув руки в карманы толстовки. — Я не знаю, зачем пришёл, — сказал он тихо, глядя в пол. — Просто… не могу больше ни с кем. Там все поздравляют Льюиса, все улыбаются, а я… — голос дрогнул. — Я стою и думаю: какой же я идиот. В том повороте. Самый ведь простой поворот. Я его тысячу раз проходил и тут — бах, стена. Он резко провёл рукой по и без того спутаным волосам, взъерошил их и снова уставился в одну точку. — Знаешь, что самое ужасное? — Шарль поднял глаза на Макса. В них была не просто усталость. Была именно глубокая, въевшаяся боль человека, который перестал верить, что заслуживает своё место. — Монако, Канада, теперь это. Три уик-энда подряд, а я всё ещё с феррари. Он замолчал, сглотнул. Следующая фраза далась с трудом, будто вытаскивал её клещами: — Я там только из-за них, Макс. Из-за Жюля, из-за папы. Они мечтали, чтобы я был в скудерии. Жюль… он должен был гонять за них, но не успел. А папа… папа вложил в меня всё. Работал сутками, лишь бы я гонял. Они верили...они всегда верили, что я смогу, что я стану чемпионом. В горле пересохло. Шарль отвернулся к окну, чтобы не показывать лицо и глаза, к уголках которых уже начали скапливатья слезы. — А я? Я выхожу на трассу и разбиваю машины. Я не приношу команде очки, Я… — голос сорвался на шёпот. — Я их разочаровываю, каждый день, каждую гонку. Если бы они видели меня сейчас… они бы… — он не договорил. Потому что фраза «они бы мной гордились» умерла у него на губах, не родившись. Повисла липкая, глухая тишина. Где-то за тонкой стеной хлопнула дверь, кто-то громко смеялся, чужой мир продолжал жить своей лёгкой, незамутнённой жизнью. — Можно я скажу одну вещь? — наконец-то спросил Макс ровно. — И ты не перебивай, потом можешь злиться сколько хочешь. Шарль молча кивнул, не оборачиваясь. — Я помню картодром в Берлине, — начал Макс. — Нам было по двенадцать. Ты тогда выиграл у меня на последнем круге. Просто прошёл по внешней там, где никто не проходит потому что сложно. Я тогда злился на тебя три дня. А потом понял: что ты — единственный, кто заставил меня чувствовать себя неуверенно и глупо. Шарль едва заметно повёл плечом — не поверил, не принял. — Слушай меня, — голос Макса стал жёстче, не злым, а скорее честным. — Ты хочешь знать, почему я уважаю тебя на трассе? Не Льюиса, не Фернандо, не остальных. Только тебя. Потому что с тобой я никогда не знаю, что будет. Ты единственный, кому я даю пространство в борьбе. Не потому что ты слабый, а потому что ты наоборот сильный. Ты тот, с кем я хочу бороться за первое место. Не Кими, не Ландо, не кто-то ещё. Только ты. Ты говоришь, что разочаровываешь их, Жюля и отца. — Макс покачал головой. — Ты идиот, Леклер, если ты серьёзно думаешь, что они смотрели бы на тебя сейчас и видели бы неудачника? Я уверен, что они видели бы парня, который тащит на себе команду, которая не всегда его заслуживает. Который выходит на старт после трёх кошмарных уик-эндов и всё равно верит, что может бороться на такой дерьмовой машине. — Я в стену въехал, Макс, своими руками. Тут только моя вина. — Шарль резко выдохнул где-то между смешком и всхлипом. — И что? — Макс пожал плечами. — Ты думаешь, я не въезжал? Думаешь, я не ошибался? Разница не в том, сколько раз ты ошибся. Разница в том, сколько раз ты принял эти ошибки. Ты — опытный пилот, Шарль. И ты знаешь это лучше меня. Просто сейчас… сейчас тебя не слышат, не ценят. Но это не значит, что ты перестал быть тем, кем был. Он встал с кровати, подошёл к Шарлю почти вплотную, не обнимать, просто чтобы оказаться в поле зрения. Чтобы тот наконец посмотрел на него. — Ты единственный, с кем я хочу соревноваться, — повторил Макс тише. — Потому что только с тобой я чувствую, что гонка настоящая. А не просто работа. Ты понял меня? Не смей сдаваться, они не для того в тебя верили, чтобы ты сейчас раскис и опустил руки. Шарль поднял глаза. В них стояли слёзы, не те, что рекой льются от слабости, а те, что прорываются сквозь бетонную стену силы, которую человек строил годами. — А если я не смогу? — прошептал он. — Если я правда не тот, кем они меня считали? Макс усмехнулся кривоватой усмешкой, которая означала «ты несёшь полную хуйню, но я тебя прощаю». — Тогда докажи себе, что ты тот. Завтра или послезавтра, или на следующей гонке. У нас впереди ещё половина сезона, а пока… — он кивнул на кровать. — Сядь, выдохни. Ты не один, у тебя вон Саша есть, Лео, семья, которая рада любому твоему результату. Шарль медленно опустился на край кровати. Его плечи едва заметно дрожали, как натянутая струна. Макс сел рядом, не касаясь, но так близко, что можно было слышать чужое дыхание. — Спасибо, — выдохнул Шарль, глядя в свои руки. — Я… я не знал, что мне это так нужно. — Знаю, — коротко ответил Макс. — Потому что самому было также плохо. За окном Барселона медленно остывала после дневного зноя. А в полупустом номере отеля два пилота сидели рядом. Один слишком уставший, чтобы продолжать врать себе, и второй слишком честный, чтобы позволить первому упасть окончательно.