Иди сюда.

В обветшалой землянке в эту зимнюю ночь было особенно холодно. Лунный свет проникал через узкие окна, больше похожие на щели в стенах. Он не грел. Он высвечивал тело, лежащее без сил, опутанное десятками тугих узлов. Советский батальонный комиссар, если вглядеться в кожаный ремень с пряжкой и в цвет галифе. Стас Васильев уже не чувствовал пальцев рук. Верёвки врезались в запястья, перекрывая кровоток, а холод пробирал до костей. Он знал, что где-то там, в соседней землянке, пьяные немецкие офицеры празднуют очередную «победу». А его оставили здесь — замерзать, под охраной одного-единственного часового. «Если кто и придёт, то только смерть», — подумал он, но продолжил незаметно, миллиметр за миллиметром, перетирать верёвку об острый край деревянного табурета. Он вспомнил, как впервые увидел Штефанова. Начало тридцатых, Берлин, какие-то совместные партийные консультации, которые тогда ещё казались возможными. Стас тогда был молод, горяч и полон идеалов. А Александр Штефанов — худой очкастый интеллигент с вечной язвительной усмешкой и полным неизвестности взглядом — выступал с докладом об экономических перспективах. Говорил он безупречно, холодно, логично, и это бесило Стаса до скрежета зубов. А через несколько дней Стас увидел его на улице. Штефанов шёл под руку с девушкой. С мягкой улыбкой, совсем не похожей на его обычную маску высокомерия. Она смеялась, поправляла ему шарф, а он смотрел на неё с такой нежностью, что Стас на мгновение даже забыл, что этот человек — потенциальный враг, а сердце пропустило два слабых удара. «Вика», — услышал он тогда имя. И запомнил. Дверь со скрипом отворилась. Скрипнула, впуская морозный воздух и фигуру в чёрном мундире. Стас поднял глаза. Тот же профиль, те же очки, та же надменная осанка. Только форма теперь другая — Schutzstaffel, военнизированного формирования СС. Однако кроме надменно вздёрнутого носа и тонких очков в металлической оправе ничего примечательного в его внешности не было. Александр Штефанов вошёл в землянку так, будто заглянул в собственный кабинет, — спокойно, уверенно, даже с лёгкой скукой. Снял перчатки, аккуратно положил их на край стола, поправил манжеты. И лишь затем удостоил пленника взглядом. — Nun, wen haben wir denn hier? (Ну и кто же у нас тут?) — произнёс Александр, обходя связанное тело по широкой дуге. — Русский комиссар. Как банально. Стас молчал, провожая его тяжёлым взглядом исподлобья. Руки за спиной закоченели, но он продолжал незаметно, миллиметр за миллиметром, перетирать верёвку об острый край деревянного табурета — Язык проглотил, Genosse? — Александр остановился прямо перед ним. — Обычно вы, большевики, такие крикливые. Особенно когда вас ловят. Стас сплюнул на пол. — А ты, я смотрю, из учёных. Очки надел и уже умный? Штефанов не обиделся. Напротив, его губы тронула лёгкая, почти заинтересованная улыбка. — Interessant (Интересно). Грубость как защитный механизм. Ты пытаешься меня разозлить, чтобы я ошибся. Typisch (Типично). — Я пытаюсь тебя послать, — огрызнулся Стас. — Но для этого надо понять, в какую сторону ты свою задницу повернул. — Остроумно, — Александр присел на корточки, оказавшись с ним лицом к лицу. — Для человека, который через час превратится в сосульку. Скажи, Genosse Kommissar, тебя в Москве учили только матом ругаться или ещё чему-то полезному? — А тебя в вашей партийной школе учили только форму начищать или мозги тоже есть? Штефанов тихо рассмеялся — сухо, безрадостно, но с искренним удивлением. — Herrgott, wie lustig! (Господи, какой смешной!). Ты первый пленный за месяц, кто не просит пощады и не проклинает Гитлера. Просто... хамит. Respekt (Уважаю). — Мне твоё уважение знаешь куда засунуть? — Догадываюсь, — перебил Александр, поднимаясь. — Но давай без пошлостей. Мы всё-таки интеллигентные люди. Он отошёл к столу, налил себе воды из фляги, сделал глоток. Стас следил за каждым его движением, продолжая незаметно тереть верёвку. — Скажи, — вдруг обернулся Штефанов, — ты веришь в то, за что воюешь? В мировую революцию, в диктатуру пролетариата? Или просто мама с папой научили ненавидеть немцев? — А ты веришь в своего фюрера? — парировал Стас. — В расу господ? Или просто удобно быть сверху, пока другие грязь месят? Александр замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то опасное, но он быстро взял себя в руки. — Touché (Туше). Мы оба циники, mein Freund (мой друг). Только я хотя бы это признаю. — Признаёшь ты или нет — всем плевать, — отрезал Стас. — Ты в этой системе такой же винтик, как и я. — А ты винтик, который скоро замёрзнет насмерть в этой дыре. — Штефанов снова приблизился, теперь его голос звучал ещё тише. — И никто не вспомнит твоего имени: ни партия, ни народ, ни та девушка, которая, может быть, ждала тебя дома. Или ты из тех, у кого никого нет? Стас дёрнулся. Верёвка на мгновение ослабла, но он заставил себя замереть. — А ты, я смотрю, повышение получил, — хрипло ответил Стас. — С того раза, как я тебя на конференции видел. Очки всё те же, а форма новая... Поздравляю. Штефанов замер. В его глазах мелькнуло что-то — неужели узнал? Он прищурился, вглядываясь в лицо пленного. — Берлин, тридцать второй, — медленно произнёс он. — Ты тогда ещё с заднего ряда кричал, что я занижаю темпы индустриализации. — А ты улыбался, как сытый кот, и говорил, что я ничего не понимаю в макроэкономике. — Что уж. Судьба нас сталкивает в самых неожиданных местах. Жаль только, что ты сейчас в таком... невыгодном положении. — А ты в выгодном? — усмехнулся Стас. — Один в холодной землянке с пленным, пока твои сослуживцы там жрут шнапс и тискают местных девок. Видать не больно-то ты им нужен, герр Штефанов. — Ты запомнил мою фамилию? — Александр чуть приподнял бровь. — Лестно. — Знаешь, с того раза я много чего запомнил, — голос Стаса стал тише, но острее. — Например, девушку твою запомнил. Блондинка, симпатичная. Вика, кажется? Ты с ней по улице гулял, шарф поправляла тебе. Нежная такая. Лицо Штефанова окаменело. — Откуда ты… — Видел, — перебил Стас, чувствуя, как попал в цель. — Красивая девушка. А потом, когда я в штаб ваш проник пару месяцев назад, фото её нашёл. В рамке, с чёрной ленточкой. Так и не женился, герр Штребух? Или сердце не позволяет? — Du Schwein... (Ты свинья...) — прошипел Александр, и его лицо побелело от ярости. — Что-то не так? — Стас уже не мог остановиться, хотя понимал, что играет с огнём. — Убили твою фройляйн? Может, она и сама виновата — нечего было под пули лезть? Удар хлыста обжёг плечо. Стас стиснул зубы, не позволяя себе закричать. Второй удар — по спине. Третий — по рёбрам. — Oh, sei vorsichtig. (Ох, осторожнее.) — проговорил сквозь зубы Александр, но его голос заметно дрожал. Но Стас не молчал. Каждый удар вырывал из него новый выпад, новую гадость. Хлыст рассекал воздух снова и снова, разрывая рубаху в клочья, оставляя на спине кровавые полосы. Александр бил его исступлённо, с наслаждением, с яростной, почти сладострастной жестокостью. — Du wirst wissen, wie du dich darüber ausdrücken kannst. (Будешь знать, как выражаться о ней.) — выдохнул Александр, и хлыст снова расчертил воздух. — Она была не просто «фройляйн»… Десять ударов. Двадцать. Тридцать. Стас потерял счёт. Его тело горело огнём, но внутри всё клокотало. Он смотрел на это искажённое, прекрасное в своей ярости лицо, на слетевшие на пол очки, на безумный блеск глаз — и чувствовал что-то помимо ненависти. Наконец Александр выдохся. Рука с хлыстом опустилась, он тяжело дышал, опираясь о стол. На секунду он отвернулся, чтобы перевести дух. Этой секунды хватило. Стас рванулся, и верёвка, перетёртая до последней нити, лопнула. Он вскочил, набросился на Александра со спины, повалил на холодный земляной пол. Его руки сомкнулись на тонкой шее, а пальцы впились в горло. — Du… (Ты…) — захрипел Штефанов, пытаясь вырваться. — Erdrossel mich… (Задуши меня…) Стас сжал горло сильнее. Лицо Александра начало синеть, но в его глазах не было страха. Только странный, горячечный и немного дикий блеск. Убей его. Убей. Но пальцы не слушались. Что-то мешало, но точно не жалость. Что-то другое, что заставляло сердце колотиться быстрее, а не останавливаться. Стас разжал руки. Штефанов закашлялся, хватая ртом воздух, но тут же улыбнулся — криво, разбито, с торжеством. — Warum nicht? (Почему нет?) — прохрипел он. — Испугался? — Заткнись! — Стас с размаху ударил его по лицу. Голова Александра мотнулась, но улыбка не исчезла. — Stärker (Сильнее), — выдохнул он. — Давай, комиссар. Стас ударил ещё раз. И ещё. Пять раз. А затем и десять. Он бил его по лицу, по губам, по скулам, разбивая кожу на костяшках. Александр не сопротивлялся и не закрывался. Он принимал удары и смотрел на Стаса всё тем же безумным, провоцирующим взглядом, и каждое движение, каждый хриплый выдох сводили с ума больше, чем сопротивление. — Ты... ненормальный, — прошептал Стас, занося кулак для очередного удара. — Vielleicht (Возможно), — согласился Штефанов, и его рука, вдруг освободившаяся от оцепенения, легла на бедро Стаса. Не отталкивая... а будто... притягивая. — Что ты... — Du weisst genau, was ich will (Ты прекрасно знаешь, чего я хочу), — тихо произнёс Александр на немецком, и от этих незнакомых интонаций по спине Стаса пробежал холодок. — Und du willst dasselbe. Gib es zu (И ты хочешь того же. Признай). — Я ни хрена не понимаю, что ты несёшь! — выкрикнул Стас, но его голос сорвался. — Lügner (Лжец), — прошептал Александр, приподнимаясь навстречу, и его разбитые губы оказались в миллиметре от губ Стаса. — Всё ты понимаешь. Всё будто рухнуло и смешалось в один бешеный порыв. Дальнейшее произошло почти без слов, в сбивчивом ритме тяжёлого дыхания и прерывистых стонов. Грубая ткань формы, холодная земля, сплетённые тела, где уже невозможно было различить, где враг, а где свой. Александр что-то шептал на немецком — то ли проклятия, то ли признания — и эти незнакомые слова туманили рассудок Стаса. Сам Штефанов уже не помнил толком, зачем явился в эту Богом забытую разрушенную землянку. Vielleicht… товарищи послали проведать, как там военнопленный. Возможно он сам решил немного развлечься. Интенсивные движения внутри него не давали даже рассуждать об этом. В какой-то миг Стас поймал себя на том, что целует его... жадно, больно и зло. А потом перестал думать вообще, растворившись в огненной, разрушительной волне, не знавшая ни правил, ни национальности. — Warte, warte... (Погоди-погоди...) — Александр не может сдержаться и приглушённо стонет. Но Стас, кажется, вовсе его не слышит. Это акт мести или простого плотского желания? В таком случае, почему он не может желать его чуть подольше? *** Утро наступило неожиданно — солнце ещё не взошло, но холод был истинно утренний. Стас проснулся первым. Тело ломило, спина горела огнём, но голова была ясной. Рядом на куче старого тряпья лежал Александр — без мундира, в измятой рубашке и с разбитым лицом. Тот лежал, представая перед Стасом в совершенно другом виде — таком беззащитном, тихом. Казалось бы, этот человек ещё недавно лихо размахивал кнутом, упиваясь каждым ударом словно личной победой. Стас не удержался. Усмехнулся и провёл по растрёпанным волосам цвета каштана. По всей видимости, сон Александра был чутким, поэтому он быстро пришёл в себя, сменив положение лёжа. — Твои упились в стельку, — хрипло сказал Стас. — Я слышал как они орали до трёх ночи. Сейчас дрыхнут без задних ног. — Я знаю, — тихо ответил Александр. — Если мы сейчас не уйдём, к обеду меня расстреляют. А тебя, если узнают, что ты со мной сделал — тоже. Не пощадят, герр историк, причём свои же. Штефанов медленно повернул голову. Его опухшие, с тёмными кругами глаза смотрели на Стаса с нечитаемым выражением. — Ты предлагаешь мне бежать с тобой? В лес? Неизвестно куда? — А у тебя есть выбор? — усмехнулся Стас. — Остаться и врать, что я сам развязался и напал? Тебе не поверят. Ты — идеальный козёл отпущения. Знаю я как на тебя твои же коллеги смотрели. Александр сел, поморщившись от боли. Несколько секунд молчал, а потом кивнул. — Du hast recht (Ты прав). Выбора нет. — Тогда собирайся. И карту захвати. Вы же здесь всё облазили, должны знать местность. Штефанов усмехнулся — впервые почти искренне. — Думаешь, я просто так согласился сторожить тебя, пока остальные пьют? Я знал, что эти идиоты напьются до бесчувствия. Знал, что ты попытаешься бежать. Знал... и пришёл. Стас замер, вглядываясь в его лицо. — Ты всё просчитал? — Я историк, — просто ответил Александр. — Я привык просчитывать варианты. И этот... — он обвёл рукой их двоих и разбросанную одежду, — был среди возможных. Они ушли через час, когда зимний рассвет только начинал окрашивать небо в бледно-розовый. Александр знал лес как свои пять пальцев — каждую тропу, каждый овраг, каждый заброшенный охотничий домик. Он вёл Стаса на запад, в обход немецких патрулей, и тот, истекая кровью, но не сдаваясь, шёл за ним. — Далеко ещё? — хрипел Стас, проваливаясь в снег. — Nicht weit (Недалеко), — бросал Александр через плечо. — Терпи, комиссар. Ты же хотел жить. — Я хотел не замёрзнуть насмерть в твоей компании, — огрызался Стас, но в его голосе не было злости. К полудню они нашли заброшенную лесную сторожку. Александр толкнул дверь — та поддалась. Внутри было темно, холодно, но хотя бы не дул ветер. — Здесь переночуем, — сказал он, разжигая дрожащими руками старую печку. — Завтра двинем дальше. Стас рухнул на пол, прислонившись спиной к стене. Боль от ран смешивалась с чем-то странным, тёплым, но незнакомым. Он смотрел, как Александр возится с огнём, как свет пламени играет на его бледном, разбитом лице. — Ты ведь мог меня убить, — тихо сказал он. — Мог, — не оборачиваясь, ответил Штефанов. — И не убил. — Nein. — Почему? Александр обернулся, в его глазах плясали отблески огня. — Vielleicht weil du der Einzige bist, der mich verstehen könnte (Может быть потому что ты единственный, кто мог бы меня понять), — тихо произнёс он по-немецки, зная, что Стас не поймёт слов, но поймёт интонацию. — А может потому что я устал быть один. Стас молчал. А потом, пересилив боль, протянул руку и коснулся его щеки — осторожно, почти невесомо. — Иди сюда, — хрипло сказал он. Александр шагнул к нему. И огонь в печи горел всю ночь, согревая двоих беглецов, которым уже нечего было терять... кроме друг друга.