Вот бы тебя сюда

      Дверь со скрипом отворилась. В дом молниеносно проник морозный ветер, будто всё это время стоял на пороге и ждал приглашения войти, чтобы принести хлопья снега в и без того плохо прогреваемое помещение. Вслед за холодом, сквозь белую воздушную стену, в прихожей показались двое мальчишек. У обоих шапки натянуты до глаз, а шарфы скрывают нижние части лиц. В спешке, чуть не сбивая друг друга с ног — то ли случайно, из-за почти нулевой видимости, то ли нарочно, из-за желания каждого поскорее оказаться в тепле и отогреться, — дети прошмыгнули внутрь и тут же захлопнули дверь, дружно налегая на неё, борясь с сильным потоком воздуха.       Продолжая дрожать от холода, они не торопились снимать верхнюю одежду и переминались с ноги на ногу. На пороге через несколько секунд образовалась лужа от растаявшего снега, стекавшего с ботинок. Скэриэл, у которого до этого в голове, видимо, шли мыслительные процессы, чтобы обдумать дальнейшие действия, не разуваясь и не раздеваясь, семенящей походкой направился в сторону уборной, оставляя за собой мокрые следы. Джером, глядя на эту картину, попытался возмутиться, но шарф заглушил его слова, поэтому он опустил мешающую ткань и повторил своё негодование, чтобы адресат точно услышал:       — Мог хотя бы разуться! — и, последовав собственному совету, начал стягивать ботинки. — Теперь весь пол мокрый…       Последнюю фразу он произнёс, оглядывая место преступления, совершенным Скэриэлом секунду назад. Сейчас прихожая походила на минное поле, где ты либо, словно грациозная кошка, едва касаясь пола, пролетаешь над «бомбами», либо попадаешь на «огневую точку», где носки впитают всю влагу, перестав быть защитой от жгучего холода.       — Я всё протру, не волнуйся! — донеслись из уборной обещания, не внушающие доверия.       Джером тяжело вздохнул. Уборкой в доме в основном занимался он, иногда чередуясь с Эдвардом. Скэриэл тоже значился в списке тех, кому следовало бы убирать хотя бы за собой. Но после того единственного раза, когда мальчик по собственной воле решил сделать генеральную уборку, Джерому вместе с Эдвардом пришлось проводить уже маршаловскую. Скэриэл выглядел очень раскаявшимся и пытался убедить их, что очень старался, но, как он сам выразился, «ни черта не разбирается в том, как правильно это делать», и не понимает, почему стиральный порошок не подошёл для мытья полов и как так вышло, что упаковка сахара, по его словам, «выглядит точь-в-точь» как тот самый порошок. Осознал он свою оплошность только после того, как перемыл сладкой водой весь дом, включая второй этаж. Джерому потом ещё неделю казалось, что ноги прилипают к полу. Эдвард хоть и был очень зол, но никогда не повышал голос и тем более не поднимал руку на своих детей, видимо, следуя правилу из детской книжки: «мы в ответе за тех, кого приручили». Джером поспорил бы с тем, что Скэриэл был ручным. Тот скорее походил на бешеного щенка, которого не то что приласкать, к нему подойти слишком близко было страшно.       Скэриэл вернулся в прихожую и, что удивительно, с тряпкой в руках. Он неумело предпринял попытки убрать оставленные следы, но Джерому стало больно на это смотреть. Казалось, пол от действий названого брата становился ещё более мокрым, чем был, и… грязнее?       — Ты где эту тряпку взял?       Скэриэл остановился и непонимающе уставился на Джерома.       — В ванной.       — А где конкретно? — с опаской продолжил допрос Джером, уже догадываясь об ответе.       — Под ванной…       — МЫ ЭТОЙ ТРЯПКОЙ ТРУБУ ОБМОТАЛИ, ЧТОБЫ НЕ КАПАЛО! — Джером, наплевав на опасность мокрых носков, в два шага оказался рядом со Скэриэлом и забрал кусок ткани, пропахший сыростью и ржавчиной. — Как ты вообще додумался туда залезть?!       — Я больше ничего не нашёл, поэтому решил, что эта подойдёт.       Джером изо всех сил старался не начать материть брата-оболтуса во весь голос и, бормоча себе под нос что-то невнятное, ушёл за чистой тряпкой.       — Ну прости! — крикнул ему вслед Скэриэл. — Я не знал, что у тебя, Золушка, есть тряпки для особых случаев, которые нельзя трогать!       — Не называй меня так! Ты… ты вообще… — Джером пытался придумать обидное прозвище. — Ты приёмный!       — Ты вообще-то тоже!       Мужчина, вышедший из кухни, прервал разгоравшуюся словесную перепалку, которая вот-вот грозилась перерасти в драку:       — Тише-тише, мелюзга. Разбирайтесь быстрее со своей проблемой, пока ужин не остыл.       За едой Джером и Скэриэл продолжали периодически перебрасываться оскорбительными прозвищами.       — Ты вообще рыжий, — выдал Скэриэл, когда все внятные аргументы закончились.       — А ты чёрный!       — Ну это уже расизм! — подал голос Эдвард, вставая из-за стола и направляясь к закипевшему чайнику.       Дети, видимо, устав ругаться, замолчали и уставились в свои тарелки. В воздухе все еще чувствовалось напряжение.       — Кажется, мне самому придётся посмотреть новые серии сериала… — с наигранной грустью изрёк Эдвард, разливая чай по кружкам.       — Сегодня новые серии? И ты молчал?! — радостно-возмущённо воскликнул Скэриэл.       — Вы были слишком заняты выяснением отношений. И раз уж вы не выносите присутствия друг друга, не думаю, что вам захочется смотреть телевизор, находясь в одной комнате.       — Нет-нет, мы закончили, да, Джером?       — Да, мы больше не ругаемся. Эдвард, мы можем тоже посмотреть?       Эдвард коротко рассмеялся. Эти двое иногда были просто невыносимы, но мужчина за время жизни с ними уже привык. Их детские ссоры длятся недолго, и успокоить их не составляет труда.       Они втроём сидели на диване под тёплыми пледами. Джером — по правую руку от Эдварда, Скэриэл — по левую. В ладонях они держали кружки с согревающим чаем с лимоном и сахаром, а на экране разворачивалась очередная криминальная загадка, которую разгадывали полицейский и его собака. Скэриэл размышлял о том, какие улики могли привести к раскрытию преступника, и что можно было бы сделать, чтобы не оставлять следов и совершить идеальное преступление. Мальчик сыпал терминами, которых Джером не знал, так как он не особо любил криминалистику. Джерому не нравились насилие, кровь и убийства, но в сериях иногда показывали смешные сцены с собакой и забавным напарником полицейского. А ещё он соглашался смотреть телевизор потому, что это были те редкие моменты, когда они с Эдвардом и Скэриэлом проводили время вместе. Такие посиделки ощущались по-семейному. Джерому нравилось думать, что они и есть настоящая семья.

***

      — Отдай мне пульт!       — Сегодня я выбираю, что смотреть!       — Нет, мы вчера твою ерунду смотрели, теперь моя очередь!       Джером подошёл к детям и забрал у них пульт.       — Эй! — в унисон произнесли мальчики.       — Если не можете решить без ругани, выбирать буду я.       Один из детей насупился и сложил руки на груди.       — Так нечестно!       — Ну па-а-ап, ну верни! — заканючил второй.       Джером, проигнорировав возмущения сыновей, сел на диван и включил телевизор.       — Запрыгивайте, мелюзга, я покажу вам, что смотрел в вашем возрасте.       Мальчики в замешательстве переглянулись, но послушно уселись с двух сторон от Джерома.       Спустя пару серий Джером услышал сопение. Вероятно, дети уснули уже давно, но мужчина слишком погрузился в ностальгию, следя за историей на экране старого телевизора. Джером высвободился из окруживших его двух заснувших комочков и по очереди отнёс их в кровати, стараясь действовать осторожно, чтобы не разбудить.       Вернувшись в гостиную, взгляд Джерома упал на фотографию Эдварда в деревянной рамке на полке.       — Новые серии вышли. Тебе бы они понравились, — тихо, с улыбкой произнёс мужчина, обращаясь к невидимому собеседнику. — Вот бы тебя сюда. Вместе посмотрели бы.

***

      Прохладный ветер пробирал до костей. Небо затянули тяжелые дождевые тучи. Джером подошёл к невысокой железной оградке. С каменной плиты на него смотрел мужчина средних лет. Джером часто сюда приходил: вырывал траву, приносил цветы, конфеты, просто говорил. Эдварда не было рядом уже почти десять лет. Не прошло ни дня, чтобы Джером не вспомнил своего опекуна. О нём напоминал дом, в котором он продолжал жить, его вещи, хранившиеся в кладовой, сны, где Эдвард казался таким живым и счастливым.       Джером ценил каждую секунду, проведённую с этим человеком. Эдвард никогда не был богат, но для него и Скэриэла дороже всего были любовь и внимание, подаренные мужчиной, который смог заменить им отца. Они никогда не называли его папой, но мысленно Джером обращался к Эдварду именно так.       — Я скучаю, — прошептал Джером, глядя на чёрно-белую фотографию на памятнике. — Папа.