.
15 июня 2026 г., 02:57
— Бля-я-ять! — протяжно, с каким-то особенным, почти детским отчаянием выдал Карлос, скидывая карты на стол. — Да что ж такое-то?
В его голосе было столько недовольства, что хватило бы покорить Эверест. Ещё одна проигранная катка. Ещё немного - и он банкрот. Карлос, конечно, шутил. Они не играли на деньги - только на алюминиевые язычки от банок, которые каждый копил по своей причине. Кто-то для поделок, кто-то ради смеха, у кого-то просто привычка осталась. Вот и решили: пусть идут в дело.
— Тебе просто не везёт, не ной, — махнул рукой Оскар.
Карлос Сайнс был его старшим братом и почти самым взрослым в компании, но Оскара это ни капли не смущало. Он внаглую подкалывал старшего, за что регулярно получал щекоткой и щипками за бока. Этот раз не стал исключением. Их вечная возня неизменно вызывала улыбки у всей компании, особенно у Ландо - парня Оскара.
Здесь собрались абсолютно разные люди. От Ландо Норриса - души компании, вечного заводилы и генератора безумных идей - до самого тихого и скромного из них. Шарля Леклера.
Он был таким с самого начала. Как именно Шарль попал в эту компанию, никто уже не помнил, но его любили и уважали. Несмотря на молчаливость и вечную усталость в глазах. Темноволосый монегаск чаще просто наблюдал: тихо курил, слушал, иногда вставлял смешные замечания, мог даже рассказать о чём-то, если ловил волну. Но в основном у него просто не было ресурса. Ему нравилась позиция слушателя, человека за стеклом, который может в любой момент бесшумно исчезнуть.
Все привыкли. К тому, что он отходит покурить в одиночестве, звонит маме, листает книгу в телефоне. Но при этом Шарль оставался лёгким на подъём - за любой движ, любые авантюры. Всё было просто. Потому что все знали о его проблеме. Кроме одного.
Макс Ферстаппен - семнадцатилетний подросток, который любит гулять летом, пить пиво за счёт Оскара, гонять на картах и говорить, говорить, говорить без остановки. Он дружил с ребятами давно, и когда в компании появился Шарль - тихий, странный, с пустыми глазами - Максу стало абсолютно плевать.
Да, они тусовались вместе. Но Шарль не вызывал у него ничего, кроме лёгкого раздражения. Этот парень иногда пугал Макса тем, как просто уходил в никуда, а потом так же бесшумно возвращался. Будто его и не было. Ферстаппен никогда не пытался с ним сблизиться. Пара дежурных фраз за весь вечер - и всё. Джордж пытался их подружить, Ландо тоже - без толку. Со временем все махнули рукой. Но конфликтов не было. Шарль не давал для них поводов.
— Я пойду, выйду на балкон, — объявил Макс, кивнув в сторону двери. — Голова разболелась. Подышу.
Это была правда: у парня вечно скакало давление, и в душной комнате воздух будто исчезал, превращался в тяжёлую, липкую вату.
— Найди там Шарля! — крикнул Ландо ему в спину. — Мы почти доиграли, а без него следующая катка не катит. Надо его наконец затопить, он вечно первый вылетает. Сто пудов шулерничает.
Макс закатил глаза, бросил короткое «окей» и вышел в коридор. Тишина здесь была другой. Не такой, как в комнате, где звенели голоса и грохотал смех. А тягучей, как мёд. Как что-то, что вот-вот треснет.
Дверь на балкон была закрыта, шторы чуть сдвинуты. Он не придал этому значения - просто толкнул створку, ожидая глотнуть свежего воздуха. И тут же носом уткнулся в сигаретный дым. На балконе, облокотившись на перила, стоял Шарль.
Макс опешил лишь на секунду. Тот самый тихий парень, который вышел из-за стола самым первым и пропал - теперь стоял здесь, в полумраке, держа сигарету длинными пальцами. От него не пахло алкоголем. Только табаком. И ещё чем-то неуловимым - мятой? холодом?
Ферстаппен вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, пил ли Леклер вообще когда-нибудь.
— Развонялся, — без злобы бросил Макс, вставая рядом. Но дистанцию сохранил - на всякий случай.
— Это место специально для курения, — Шарль пожал плечом и поправил рукой волосы. Движение было медленным, почти сонным. — Подожди снаружи. Докурю - поменяемся.
— Я уже пришёл, — возразил Макс и уставился на огни за окнами.
Фонари, машины, чужие окна. Где-то внизу лаяла собака. Обычный летний вечер. Повисла тишина. Именно такая, которую Ферстаппен ненавидел всем существом. Которая лезла под кожу, заставляла ёрзать, говорить лишнее. Но сейчас она была какой-то другой. Тягучей, как табачный дым, который вился между ними. Влажной, как воздух перед грозой.
Макс вдруг осознал, что стоит здесь не только потому, что хочет подышать. А потому, что что-то в этом парне - в его неподвижности, в том, как он спокойно держит паузу, как пальцы сжимают сигарету, будто это единственное, что держит его на месте - заставляло остаться. Он не понимал, что именно его притягивало. Но тело уже решило за него.
— Тишину любишь? — спросил Макс, чтобы хоть что-то сказать.
— Да. Очень, — голос Шарля был ровным, почти сонным. Макс заметил, что он не смотрит на него. Смотрит куда-то вдаль, в тёмное небо. — В тишине легче думать. Или наоборот - отгонять ненужное. В ней спокойно.
Он затянулся. Кончик сигареты вспыхнул оранжевым, осветил на секунду его лицо - острые скулы, длинные ресницы, тени под глазами. Такие глубокие, будто он не спал неделю. Макс сглотнул.
— А я ненавижу, — признался он тише, чем хотел. — Тишина нагоняет тревогу. Скуку. Мне нужен шум, быстрый темп, чтобы голова не кипела. — Он облокотился о перила, оказавшись ближе, чем планировал. Локоть почти коснулся локтя Шарля. Тот не отодвинулся.
— Каждому своё, — снова пожал плечами Леклер.
Разговор не клеился. Шарль не поддерживал его - просто отвечал и замолкал. Но и не уходил. Стоял рядом, выпуская дым в ночное небо маленькими, аккуратными колечками. И Макса это бесило. И одновременно притягивало с какой-то нечеловеческой силой. Он поймал себя на том, что следит за пальцами Шарля. За тем, как они держат сигарету - длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Как подносят фильтр к губам. Как губы сжимаются, мягко, почти невесомо.
— Почему ты ушёл? — спросил Макс. Голос сел, и он прокашлялся, надеясь, что это не заметно.
— Выбыл первым, — Шарль коротко глянул на него. Взгляд скользнул по лицу и снова ушёл вдаль. — Смысла сидеть не было. И захотелось побыть в тишине.
— А какой тогда смысл приходить? — Макс спросил без подкола. И сам удивился этому. Потому что обычно ему было всё равно. На всех. На Шарля - особенно. Но сейчас почему-то хотелось понять. Залезть под кожу. Узнать, что там внутри.
— Я хочу быть с друзьями, — Шарль затушил сигарету о перила. Сделал это медленно, аккуратно, будто прощаясь с чем-то важным. — Мне с ними весело и комфортно. Просто мой мозг перегружается. Нужно время остыть. Это нормально.
Он выбросил окурок вниз и вдруг усмехнулся - мягко, почти невесомо. Так, что у Макса внутри что-то ёкнуло.
— Это был не очень тактичный вопрос, — сказал Шарль. И перевёл взгляд на него.
Ферстаппен даже не заметил, что уже смотрит. В упор. С той секунды, как Шарль начал объяснять. С того самого момента, как тот сказал «мой мозг». Сердце пропустило удар. Их глаза встретились - синие в серые. Серые в синие. На секунду Максу показалось, что он видит что-то живое в этих глазах. Что-то, что обычно спрятано глубоко, под слоем усталости и таблеток. Что-то, что моргает и смотрит в ответ с любопытством. А может, ему просто показалось.
— Ну извините, — Макс отвернулся первым, почувствовав, как странно сжалось что-то в груди. — Просто стало интересно. Мы в одной компании, а я тебя совсем не знаю. Надо с чего-то начинать?
— А разве тебе не было всё равно? — Шарль приподнял бровь. В голосе проскользнуло что-то похожее на удивление. Или на осторожность. Как будто он не верил. Как будто ждал подвоха. — Раньше мы только здоровались. И вдруг стало любопытно.
Он обнял себя за плечи. Ветер к вечеру стал холодным, даже в июле. Кожа покрылась мурашками - Макс заметил это, когда ветер откинул ворот толстовки. И почему-то захотелось накинуть на Шарля свою кофту. Он отогнал эту мысль.
— Я же сказал: нужно же начать, — Макс улыбнулся. Не вымученно, а по-настоящему мягко. Сердце билось быстрее, чем хотелось бы. Где-то в животе разливалось странное тепло. — Так что там с твоими мозгами?
— А ты точно хочешь это слушать? — Шарль посмотрел с сомнением. В его глазах мелькнуло что-то уязвимое. Что-то, что обычно прячут за броней.
— Ну, раз спросил… значит, хочу, — ответил Макс. И сам удивился тому, насколько честно это прозвучало.
Леклер тяжело вздохнул. Отвернулся к перилам. Ссутулился. Казалось, он стал меньше - будто разговор уже отнял у него слишком много сил.
— Не хочу вдаваться в подробности, — сказал он глухо. А потом быстро сунул руку в карман джинсов. Шарль нащупал там пластинку и показал её - на секунду, не больше. Луна блеснула на фольге. И пластинка снова исчезла.
— Это наркотики? — Макс напрягся. Голос сорвался на шёпот.
— Нет, — Шарль покачал головой. — Антидепрессанты. — И почти рассмеялся от его реакции. Коротко, сухо. Без радости.
— Лучше не стало… — Ферстаппен нахмурился. — Ты что, тот самый? Ну… режешься там, хочешь себя убить?
Шарль резко замолчал. Вся лёгкость, что была секунду назад, исчезла. Взгляд погас - Макс видел это. Видел, как закрывается лицо, как опускаются невидимые шторы. Как Шарль уходит туда, где его не достать.
— Вот поэтому я и не хотел рассказывать, — сказал он тихо. Так тихо, что ветер едва донёс слова. — Нет, Макс. У меня депрессия. В побочках - потеря чувств, эмпатии, апатия, эмоциональная усталость, перегруз. Таблетки помогают это купировать. Чтобы не было тревоги и паники. — Он смотрел куда-то вдаль. В темноту. В никуда.
— Я пойду, — выдохнул Шарль. — Ты, вроде, подышать хотел. И сделал шаг к двери.
Макс не думал. Не анализировал. Не просчитывал последствия. Он просто схватил Шарля за плечи. Резко. Сильно. Развернул к себе. Грубо? Наверное. Но иначе Шарль бы ушёл. Исчез, как всегда. А Макс вдруг понял, что не хочет этого. Не сейчас. Не после этого разговора.
— Блять, прости, — выдохнул он прямо в лицо Шарлю. Голос дрожал. Слова летели пулями, сбиваясь, натыкаясь друг на друга. — Я не хотел. Я думал, это будет смешно, а получилось… Чёрт. Я ещё больше себя закапываю. Прости ещё раз. Я правда не умею говорить с людьми о таком. Я не сталкивался. — Он не отпускал плечи Шарля. Сжимал так, будто боялся, что тот растворится в воздухе. Пальцы дрожали. — Я не хотел тебя задеть. Правда. Не уходи, хорошо?
Шарль замер. Он смотрел на Макса широко открытыми глазами. В них больше не было пустоты. Только удивление. Только растерянность. Только что-то живое, что пульсировало в глубине зрачков. Перед ним стоял Макс Ферстаппен. Тот самый Макс, который никогда не извинялся. Который лез с кулаками, если что-то шло не так. Которому было плевать на всех. И сейчас он сжимал его плечи и смотрел так, будто Шарль был единственным человеком на земле, который имел значение.
— Давай ещё пообщаемся, — уже почти шёпотом добавил Ферстаппен. Голос сел окончательно. — Я не буду больше шутить. Обещаю. То, что ты сказал… просто напугало. Но я хочу поговорить об этом. Ладно?
Он всё ещё держал Шарля. И только сейчас понял, что не хочет отпускать. Что пальцы будто приросли к ткани чёрной толстовки. Что под рёбрами что-то тёплое и острое вдруг развернулось - и это чувство совсем не походило на жалость. Это походило на «мне нужно, чтобы ты остался». Это походило на «ты мне нравишься, чёрт возьми».
А Шарль… Шарль просто стоял, не двигаясь. Потому что в объятиях Макса - в этих неуклюжих, слишком крепких, дрожащих руках - вдруг перестало хотеться исчезать. Он чувствовал тепло чужого тела. Слышал, как бьётся чужое сердце - слишком быстро, слишком громко. Чувствовал запах - дешёвый шампунь, немного пота, что-то сладкое. И впервые за долгое время ему не хотелось вырваться. Таблетки в кармане больше не имели значения. Потому что в груди, там, где давно ничего не жило, вдруг что-то шевельнулось. Маленькое. Хрупкое. Живое. И это было страшнее, чем любой приступ паники.
Шарль мягко, немного хрипло выдохнул и отвёл глаза в сторону. Ему не хотелось, чтобы этот человек увидел в них что-то, что ещё можно оживить. Ему не хотелось быть уязвимым, потому что это могло быть опасно. Монегаск привык быть тем, кто почти ничего не чувствует, тем, у кого из-за приёма препаратов всё отмерло, и это стало комфортной зоной, тихой гаванью. Там, внутри, было безопасно. Там никто не мог причинить боль, потому что боль - это чувство, а чувства - это роскошь, которую он больше не мог себе позволить. Но сейчас, стоя перед Максом, чувствуя тепло его пальцев на своих плечах, Шарль вдруг понял, что броня дала трещину. Совсем маленькую. Почти незаметную. Но она была.
– Отпустишь меня, может быть? – тихо спросил Шарль, после чего всё же вернул свой взгляд на Ферстаппена. Снова такой же холодный, безжизненный и уставший. Но только сам Шарль знал, сколько усилий стоит этот маскарад. Сколько сил нужно, чтобы смотреть вот так - пусто и ровно - когда внутри, в самом глубоком углу, что-то начинает шевелиться. Ему хотелось провалиться сквозь балкон, раствориться в ночном воздухе, лишь бы не чувствовать этого странного, липкого волнения, которое разливалось где-то в груди.
На секунду Макс ослабил хватку, стоило ему только на долю секунды заглянуть в глаза напротив. Показалось? Наверное. Показалось, будто он увидел что-то пульсирующее в зрачках Леклера, но, наверное, это из-за давления, алкоголя или усталости. Или, может быть, из-за того, как луна отражалась в этих глазах - в этих глазах, которые сейчас смотрели на него с такой искусственной пустотой, что Максу стало не по себе. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось - не жалость, нет. Что-то более сложное. Что-то похожее на желание разбить эту стену голыми руками.
– А.. да, прости, – Ферстаппен всё же действительно отпустил парня, засунул руки в карманы джинс и неловко увёл глаза. Наверное, даже стыдливо. Слишком много оплошностей за такой короткий промежуток времени. Его пальцы всё ещё помнили тепло чужих плеч, и это было странно - почему так быстро запоминаются чужие ощущения? Почему он хочет снова прикоснуться? Макс мотнул головой, отгоняя эти мысли. – Так.. ты не против продолжить разговор?
Шарль шумно выдохнул носом. В этом выдохе было что-то усталое, смиренное - как будто он решал, стоит ли тратить на это силы, которые и так на исходе. После чего с ловкостью фокусника достал ещё две сигареты из пачки, что лежала в кармане толстовки. Одну из них он протянул Максу, ненавязчиво угощая. Его пальцы чуть дрожали - совсем чуть-чуть, но Шарль надеялся, что в темноте это не заметно.
– Ой, не, я не курю, – отмахнулся он, а темноволосый пожал плечами и вставил её себе за ухо. Свою же сигарету он поместил между губ, немного сжал фильтр и, подпалив кончик, сладко затянулся и носом выпустил табачный дым. Макс поймал себя на том, что следит за этим движением - за тем, как дым вытекает из ноздрей, как губы Шарля сжимаются вокруг фильтра. И от этого наблюдения в животе разлилось что-то тёплое, почти тягучее. Ему захотелось быть на месте этой сигареты. Он тут же выкинул эту мысль из головы - слишком странно, слишком не вовремя.
– О чём именно ты хочешь разговаривать? – Леклер наклонил голову немного на бок. В этом жесте было что-то детское, беззащитное, хотя глаза оставались всё такими же пустыми. Но Макс уже начал замечать нюансы - лёгкое напряжение в челюсти, то, как Шарль крутит кольцо на пальце, будто это единственное, что держит его здесь.
– Как.. это вышло? В плане.. как давно ты так? И какие были причины этого? – да, он не умел задавать вопросы об этом, но проявлял искренний интерес к ситуации Шарля. Внутри самого Макса этот интерес вызывал недоумение - почему ему вообще не всё равно? Почему сердце колотится быстрее, когда Шарль рядом? Почему хочется слушать этот тихий, спокойный голос вечность?
И в какой вообще момент это произошло? Откуда взялся этот неподдельный интерес? С самого начала Макс не питал к монегаску никакого интереса, даже старался обходить его стороной, но почему-то именно сейчас, когда Шарль был так рядом, курил свои сигареты, крутил кольцо на указательном пальце, смотрел в самую даль, у Макса заходилось сердце в нечеловеческом темпе. Грудная клетка сжималась, в горле пересыхало, а ладони становились влажными - и всё это от одного только присутствия этого тихого парня в чёрной толстовке. Это было настолько странно, непривычно, что даже ковыряться в этом было лень. Но игнорировать - невозможно.
– Честно, я даже не знаю, что рассказывать, – начал сомневаться Шарль, вновь затягиваясь. Дым на секунду скрыл его лицо, сделав его призрачным, нереальным. – Мама говорила, что я с детства был очень спокойным, тихим. Что друзей у меня было мало и чаще я выбирал остаться дома, прочесть с отцом книгу о динозаврах или пойти собирать игрушечный самолёт. – Его голос звучал тихо, спокойно, и чем больше Макс вслушивался, тем спокойнее ему становилось. Потому что настолько умиротворяюще действовал просто голос Шарля. Он был как тёплое одеяло в холодную ночь. Как звук дождя за окном. Как что-то родное, что Макс искал всю жизнь, но никогда не находил. – У меня всё было хорошо всегда, никогда не было серьёзных проблем. Я не помню момент, когда моё состояние стало тревожным для окружающих. Но я хорошо помню, что около пяти лет назад мои родители разошлись, и я помню, что мама тогда на отца злилась. И злилась так сильно.. - задумчиво тянул он гласные, и в голосе впервые проскользнуло что-то живое - тень боли, старая, затянувшаяся, но не зажившая до конца. – Возможно, именно это оставило основной отпечаток на мне.. но, честно, я сколько себя помню, всегда был такой. Наверное.. но развод родителей стал, скорее всего, основной причиной. Мне кажется, я был просто спокойным, а потом случилась травматизация, – Леклер говорил об этом настолько спокойно, словно это происходило каждый день, словно у него выработался иммунитет к какому-то ужасу в жизни.
Макс слушал, и внутри него поднималась волна чего-то огромного, неконтролируемого. Он не мог представить развод родителей, потому что они всегда были вместе. Макс видел их любовь друг к другу, видел, как отец смотрит на мать, и казалось, что если бы он переживал точно такую же ситуацию, то чувствовал бы себя намного хуже, чем Шарль. Но Шарль говорил об этом так, будто речь шла о погоде на завтра. И это пугало Макса больше, чем любой крик. Потому что он вдруг понял, что находится рядом с человеком, который разучился кричать.
– Тебе тогда было 12? – уточнил он, а после сократил дистанцию между ними, которую сам же и выстраивал весь этот год. Он облокотился спиной о перила, их локти вновь соприкоснулись друг с другом. Даже через ткань Макс чувствовал тепло - или ему просто хотелось его чувствовать? Шарль смотрел всё ещё вдаль, ссутулился весь, словно пытался вжаться куда-то вглубь собственного тела. Он выглядел таким маленьким сейчас, таким потерянным, что у Макса защемило сердце. А нидерландец запрокинул голову наверх, стоя спиной к ночному городу и лицом к выходу с балкона. Ему хотелось смотреть на звёзды, но почему-то взгляд всё время возвращался к Шарлю.
– Получается, что так, – снова пожал плечами монегаск.
– У меня не было чего-то подобного, но.. наверное, я понимаю тебя. Я всю жизнь рос с родителями и видел и их любовь, и ссоры, и взлёты, и, конечно, падения.. и, думаю, что будь я на твоём месте, то тоже ощущал бы себя не живым. – Услышать что-то такое от Макса было так же удивительно, как если бы прямо сейчас резко включилось солнце. Шарль совсем не ожидал чего-то подобного. Его брови дрогнули - едва заметно, но Макс заметил. Он теперь замечал всё.
В глазах Шарля, в этих омутах усталости, на долю секунды мелькнуло что-то живое. Тёплое. Испуганное своим же появлением.
– Каждый по-своему проживает трудные моменты, – продолжил Ферстаппен. Голос его был мягче, чем обычно - бархатистый, как вечерний воздух. – Тебе просто не повезло, Шарль, – пожал тот плечами и закрыл глаза. В темноте под веками заплясали оранжевые круги - отголоски ночного города. – Я всегда думал, что ты просто странный парень, который думает, что он вампир Эдвард Каллен или типа того, – добродушно усмехнулся Макс и наконец взглянул на Леклера. Усмешка вышла нервной, потому что Макс вдруг осознал, как близко их лица. Как легко было бы наклониться. Как легко было бы…
В этот момент их глаза встретились. Сигарета уже была докурена, катка в карты сыграна. И закончен этот разговор. Но что-то только начиналось - большое, пугающее, неизбежное.
– А ты, оказывается, просто хороший человек, с которым случилось нечто плохое, – тихо закончил Макс.
Они оба замолчали. Молча смотрели друг на друга, на то, как ветер ласкает их волосы, как Шарль мягко теребит своё кольцо, как Макс покусывает сухие губы. Шарль чувствовал, как воздух между ними нагревается, становится плотным, почти осязаемым. Он чувствовал, как его сердце - то самое сердце, которое, как он думал, забыло, как биться ровно - начинает сбоить. Макс же ощущал под рёбрами то самое тепло, которое раньше пугало его, а теперь казалось единственно правильным. В этой тишине они сказали друг другу так много, сколько не сказали бы словами. Сказали взглядами, дыханием, миллиметрами расстояния, которое всё сокращалось и сокращалось. И наконец-то, когда весь гул вокруг них стих, Ферстаппен не ощущал никакой тревоги в этой тишине, никакого давления. Лишь тихое умиротворение, исходившее от Шарля. И где-то глубоко внутри - странное, щемящее желание, чтобы этот момент никогда не заканчивался.
– Эй! – послышался громкий голос Ландо. – Макс, я просил тебя найти Шарля и вернуть к нам, а не сидеть вместе с мистером скромняшкой и прятаться от мира. – Голова Норриса просунулась в щель, образовавшуюся после приоткрытия балконной двери. Глазами тот удивлённо окинул парней, а после крайне удивлённо спросил:
– А чё вы тут делаете?
Ландо всегда был беспардонным человеком, и поэтому такие вопросы для него были обыденностью. Он банально не видел проблемы в том, чтобы спрашивать абсолютно всё, что ему было интересно. Чаще он получал от Оскара за эту черту своего характера. Но сейчас Макс был почти благодарен ему за то, что тот разрушил эту напряжённую тишину - потому что ещё немного, и он бы не отвечал за себя. Ещё немного, и он бы сделал что-то, о чём потом, возможно, не пожалел бы. Но это было страшно.
– Ландо, – сзади показалась рука Оскара, которая слегка хлопнула кучерявого по макушке. – Не суй свой нос не в своё дело. Пошли отсюда, ребята скоро придут, – и, пальцами взявшись за шкирку парня, легко потянул того на себя.
– Оски-и-и.. – жалобно протянул британец, а после его голова скрылась где-то там, и остались лишь слышимы их голоса.
«Ты поцелуешь меня?» - спрашивал Ландо, и в его голосе слышалась такая открытая, детская надежда, что Шарль невольно задержал дыхание.
«Не при ребятах» - строго отвечал Оскар.
«Ты совсем меня не любишь, дурак» - всё ещё жалобно говорил кучерявый, но в голосе уже сквозила улыбка.
«Ещё раз ты такое скажешь - и я тебя закопаю» - смущённо и немного раздражённо отвечал Пиастри.
Шарль и Макс переглянулись, а после оба тихо и немного неловко засмеялись. Ферстаппен про себя отметил, что тихий смех Леклера вызывает в нём положительные эмоции, какое-то странное тепло под рёбрами и мелких бабочек в животе. Этот смех был редким - Макс это понимал интуитивно. Редким, как чистый воздух после грозы. Раньше Ферстаппен никогда не испытывал этого, чувства были новыми и странными, но они не пугали его. Нет, он хотел этого. Хотел слышать этот смех снова. И снова. И снова.
Шарль же, смеясь, чувствовал, как что-то внутри него оттаивает. Совсем немного. На кончиках пальцев. В уголках губ. Где-то там, где таблетки уже не властны. Он испугался этого. И тут же спрятал страх за привычной маской спокойствия.
– Ладно, – выдохнул Шарль. В этом выдохе было сожаление. Такое лёгкое, почти невесомое - но Макс услышал. – Увидимся в игре, Макс, – и после он покинул балкон, оставив Ферстаппена наедине со своими мыслями.
Шарль ушёл, а воздух на балконе вдруг стал холодным и пустым. Макс почувствовал это всем телом - будто из комнаты вынесли единственный источник тепла.
– Что это.. только что было?.. – спросил сам себя Макс, после чего закрыл глаза и тяжело выдохнул. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение, но оно не исчезало. Под веками всё ещё стоял Шарль. Его голос. Его смех. Его пустые глаза, в которых на секунду зажёгся свет.
А ведь.. головные боли закончились ещё минут 15 назад. И Макс знал почему. Но признаться в этом самому себе было страшнее, чем любой разговор о чувствах.
Макс не запомнил, как именно закончился этот вечер. Но его тело отлично запомнило чужое тепло сквозь чёрную толстовку, подрагивание чужих уголков губ, давящий холод летней ночи, стоило только Шарлю покинуть балкон. Всё это казалось сном, в котором Ферстаппен оказался не по своей воле, но при этом он совершенно не сопротивлялся. Без Леклера всё вокруг стало резко ненужным и невозможно холодным.
Карты, крики Ландо, чья-то шутка про банкротство Карлоса - всё это прошло мимо, как вода сквозь пальцы. Макс видел Шарля в гостиной, но тот уже снова стал прежним: тихим, отстранённым, вежливо улыбающимся в никуда. Они не обменялись больше ни словом. Только лишь изредка посматривали друг на друга, или только Макс на этого молчаливого Монегаска.
Компания разошлась ближе к глубокой ночи. Каждый отправился к себе домой, за исключением разве что Ландо, который остался у Оскара и Карлоса, просто потому что не хотел расставаться со своим парнем. Кто-то вызвал такси, а кто-то, как Шарль, пошёл пешком, потому что жил неподалёку.
Карты, крики Ландо, чья-то шутка про банкротство Карлоса - всё это прошло мимо, как вода сквозь пальцы. Макс видел Шарля в гостиной, но тот уже снова стал прежним: тихим, отстранённым, вежливо улыбающимся в никуда. Они не обменялись больше ни словом. Только лишь изредка посматривали друг на друга - или только Макс на этого молчаливого монегаска.
Компания разошлась ближе к глубокой ночи. Каждый отправился к себе домой, за исключением разве что Ландо, который остался у Оскара и Карлоса, просто потому что не хотел расставаться со своим парнем. Кто-то вызвал такси, а кто-то, как Шарль, пошёл пешком, потому что жил неподалёку.
Макс хотел бы проводить темноволосого. Поговорить с ним ещё раз. Услышать его тихий смех. Рассказать шутку. Лишь бы вновь увидеть хотя бы капельку живого в этих невероятно красивых, добрых, но таких пустых глазах. Внутри него всё трепетало при одной только мысли о том, чтобы снова оказаться рядом, чувствовать лёгкое напряжение в воздухе между ними, видеть, как Шарль крутит своё кольцо, когда о чём-то задумывается. Только почему-то Макс не позволил себе такой роскоши. Ему показалось это слишком странным, постыдным, до ужаса неловким. Сердце колотилось где-то в горле, когда он представлял, как подходит к Шарлю и предлагает проводить. А вдруг тот откажет? А вдруг посмеётся? А вдруг посмотрит своими пустыми глазами так, что Макс провалится сквозь землю? Нет. Лучше просто уйти. Так безопаснее.
А потом наступила ночь. И ещё одна. И ещё.
Они не писали друг другу, не звонили, и только лишь в общем чате их компании Ферстаппен мог видеть какие-то сообщения Шарля. Такие же редкие, как и его улыбка. Но что-то уже запустилось - какой-то невидимый механизм, который тикал где-то под рёбрами и всё не давал покоя. Макс ловил себя на том, что в тишине своей комнаты слышит голос Шарля. Вспоминает, как тот выдыхал дым, как хрипло смеялся, как смотрел куда-то вдаль - туда, куда Макс никак не мог дотянуться. А ещё через несколько дней он поймал себя на мысли, что впервые в жизни ищет глазами кого-то конкретного в комнате, полной людей.
Их последний разговор не давал ему спокойно спать и жить в принципе, потому что захотелось разобраться в диагнозе Шарля, узнать гораздо больше, чтобы больше не допускать оплошностей, чтобы не ранить его своими словами или идиотскими шутками. В груди разрасталось что-то тёплое и тревожное одновременно - желание защитить, понять, стать тем, кто не сделает больно. И он начал искать. Очень много искать, читать статьи, исследования людей касаемо депрессии и этих состояний. Что такое депрессия? Каковы её симптомы? Причины депрессии? Что такое апатия? Чем характеризуется это состояние? Побочные эффекты от депрессии? Он задавал настолько много вопросов, что казалось, будто от этих ответов его голова может взорваться. Но он не мог остановиться. Потому что это был Шарль. Потому что теперь это имело значение.
И ему самому было невозможно странно от того факта, что вместо того, чтобы поехать с отцом на картинг, он засел в своей спальне и что-то изучал, причём настолько досконально. Пальцы быстро бегали по клавиатуре, глаза щурились от яркого света монитора, но Макс не замечал ничего вокруг. Даже его мать заволновалась, особенно когда решила заглянуть в историю поиска сына. В этот вечер они сильно поругались, потому что родители были убеждены в том, что их ребёнок занимается самодиагностированием, да ещё и не на пустой почве, а Макс банально не мог объяснить им правдивую причину такого поведения. Он чувствовал, как внутри закипает злость - на их непонимание, на их вторжение в его личное пространство. Больше всего ему не понравилось, что мама без спроса нарушила его личные границы, и как бы он ни пытался объяснить им это, родители не слушали. В душе пульсировала обида. Они даже не попытались поверить, что у него может быть причина, о которой он просто не может рассказать.
Ссора закончилась тем, что Ферстаппен просто ушёл из дома, громко хлопнув входной дверью и напоследок наслушавшись от отца о том, какой же он неблагодарный сын. Слова отца врезались под рёбра и остались там гореть. Макс шёл по улице и чувствовал, как внутри всё дрожит - от обиды, от злости, от какой-то щемящей тоски, которую он никак не мог объяснить.
Солнце неспешно уходило за горизонт, смеркалось. По всему городу зажигались фонари, а народу становилось меньше. Тишина окутывала город странной пеленой, словно люди вокруг засыпали вечным сном, и только гудение фонарей и шум проезжающих мимо машин убеждал Макса в том, что зомби-апокалипсис ещё не начался. Воздух стал прохладным, пахло мокрой листвой и чем-то горьким - то ли дымом от костров, то ли просто осенью, которая подкрадывалась незаметно.
Ноги вели его сами по себе, голова абсолютно не работала, и подросток даже представить себе не мог, куда ему сейчас идти. Внутри всё пульсировало от усталости и пустоты. Возвращаться к родителям ему не хотелось - там остались только крики и непонимание, - а торчать на улице всю ночь было бы слишком печально. Был вариант попроситься к кому-то на ночь из друзей, но вот к кому конкретно? Ландо, скорее всего, у Оскара, но там, где эти двое, всегда был и Карлос. Туда не вариант. Джордж уехал с родителями за город. Были ещё друзья постарше, но проситься к ним было слишком неловко. Макс чувствовал себя потерянным и ненужным, словно в этом огромном городе не было места, где его ждали.
И пока Ферстаппен думал, ноги привели его к детской площадке, на которой ночью они часто выпивали и бесились. Они так часто бывали там, что ноги сами привели Макса - будто тело помнило дорогу к месту, где было тепло и безопасно. Разве что там уже кто-то сидел. И это была до боли знакомая макушка.
– Ты что тут делаешь? — он положил ладонь на макушку монегаска, и в тот же миг его сердце пропустило удар. Волосы Шарля оказались слишком мягкими, аккуратными, и было жаль их трепать, создавая гнездо на его голове. Под пальцами Макса - такая нежность, такая хрупкость, что он испугался собственной смелости.
– Читаю, — ответил он так, словно это было очевидно, но в его голосе не было раздражения. Только лёгкое удивление от неожиданной встречи. – А ты тут какими судьбами? — и запрокинул голову назад, из-за чего Макс казался ему вверх тормашками.
С этого ракурса Шарль выглядел слишком особенно. Немного приоткрытые губы, всё те же пустые, холодные глаза, только вот в них что-то изменилось. И Макс не мог до конца понять, что конкретно, но ему точно не показалось. В глубине этих глаз, там, где обычно ничего не было, сейчас мерцало что-то живое. Какое-то слабое, почти незаметное тепло.
– С родителями поругался, из дома ушёл, – не стал скрывать Макс, после чего приземлился рядом с Шарлем. Он почувствовал, как земля под ним чуть влажная, и как от тела Шарля исходит едва уловимое тепло. – Не хочу возвращаться пока что, ещё никто не остыл.
– А из-за чего ссора? — и вновь Шарль так по-детски наклонил голову, заглядывая в глаза Ферстаппена. Сердце нидерландца пропустило очередной удар. Этот взгляд - внимательный, спокойный, без осуждения - заставлял его терять нить мыслей.
– Можно сказать, из-за тебя, – неловко ответил Макс и отвёл глаза, но объяснять что-то дальше явно не собирался, хотя в молчании Леклера читался явный вопрос. Макс чувствовал, как кровь приливает к щекам, как внутри всё сжимается от неловкости. Но он не мог сказать правду. Не сейчас. Не так. А Шарль просто ждал - терпеливо, без давления.
Шарль немного закатил глаза и вновь погрузился в свою книгу, плечом мягко оперевшись о плечо Ферстаппена. Это прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Макса словно током ударило. Щёки нидерландца покраснели, но тот накинул на голову капюшон, лишь бы скрыть это. Почему из-за этого парня его сердце каждый раз ведёт себя подобным образом? Это странно, неправильно, но тепло, которое он чувствует внутри, словно наркотик, от которого уже невозможно отказаться. И он даже пытаться не будет. Потому что впервые за долгое время Макс чувствует себя живым.
– Что читаешь? – вновь прервал тишину Макс, смотря на монегаска с осторожностью, лишь бы не столкнуться с его глазами. Он боялся, что если встретится с ними взглядом, то потеряет дар речи.
– Кафку. «Письма к Милене», – тихо сказал Шарль. Голос его был таким же спокойным, как вечерний воздух вокруг.
– О чём там? – Ферстаппен наклонился немного ближе к чужому лицу, чувствуя запах табака и чего-то ещё - может быть, мятного шампуня или просто самого Шарля.
– Ну-у.. – задумчиво протянул он, отрывая глаза от текста и поднимая их на небо. Солнце почти скрылось, темнело, и на небе уже проступали первые звёзды. – Это сборник писем. Кафка писал о женщине, которую любил. Милене. Но она была замужем, и они не могли быть вместе. Совсем. Макс слушал и боялся спугнуть. Каждое слово Шарля падало в тишину, как камень в воду, оставляя круги. – И он пишет ей о том, какой она стала для него.. светом. Но при этом сам чувствует себя сломанным. Пишет, что не готов к ней, что ему страшно.
Шарль замолчал на минуту, пальцы привычно начали крутить кольцо на указательном пальце. Это было успокаивающим ритуалом. Макс заметил, как замедлилось движение кольца, когда Шарль погрузился в свои мысли.
– Какая фраза меня зацепила, – Шарль почти улыбнулся, уголками губ. Эта улыбка была такой хрупкой, такой редкой, что Макс почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. – «Ты для меня не женщина, ты для меня - оружие». Понимаешь? Когда кто-то становится для тебя одновременно и спасением, и тем, что может разбить. Потому что боишься не его, а боишься себя рядом с ним.
Макс почувствовал, как в горле пересохло. Слова Шарля отзывались где-то глубоко внутри, там, где он сам боялся копаться.
– И там ещё.. – Шарль наконец посмотрел на него, впервые за этот разговор. В его глазах не было пустоты. Была лишь тихая, спокойная грусть, которая, казалось, тянулась из самой глубины души. – Он пишет: «Я не могу даже умереть спокойно, потому что тогда то, что я чувствую к тебе, некуда будет деть». Понимаешь? Когда чувство так велико, что боишься того, что оно переживёт тебя.
И они замолчали. Лишь смотрели друг другу в глаза, читали эмоции друг друга, и как будто этого было достаточно, чтобы понимать без слов. Тишина между ними стала другой - не тяжёлой и неловкой, а тёплой, почти живой. В ней можно было раствориться.
– Ты поэтому это читаешь? – тихо спросил Макс. Его голос дрожал, но он не мог ничего с этим поделать. – Потому что там.. ну.. про невозможность?
Шарль долго молчал, крутил кольцо на пальце, смотрел на свои колени. Внутри него боролись страх и желание быть честным. Страх - потому что каждое сказанное слово делало его уязвимее. Желание - потому что рядом был Макс, который смотрел на него не как на диагноз, а как на человека.
– Нет, – наконец ответил он. Голос был тихим, но твёрдым. – Я читаю это, потому что там про надежду, которая вопреки всему. Кафка был болен, он был одинок, и он не верил, что достоин любви. Но всё равно продолжал писать. Всё равно тянулся. Всё равно надеялся, что однажды сможет быть просто рядом. – И вновь его взгляд уставился на Макса. В этих глазах Макс увидел то, чего не замечал раньше: робкий, испуганный, но живой огонёк. – И я тоже, наверное, – Шарль говорил настолько тихо, что было еле слышно. – Надеюсь.
И тут Макс не выдержал.
Он медленно, очень медленно - давая Шарлю время отстраниться, если тот захочет - протянул свою руку и накрыл его пальцы своими. Холодные, тонкие, с кольцом, которое на секунду перестало крутиться. Кожа Шарля была прохладной, но Максу казалось, что он держит в руках что-то бесконечно ценное.
– Можешь надеяться, – сказал Ферстаппен. Голос его сел, слова давались с трудом. – У тебя есть разрешение.
Сердце Макса колотилось где-то в горле. Он боялся даже дышать, чтобы не спугнуть момент.
И Шарль не убрал руку.
Он смотрел на их сплетённые пальцы долго, так долго, что нидерландец почти испугался. Внутри Шарля поднималась волна чего-то незнакомого - не страха, нет. Скорее удивления от того, что чужое тепло не вызывает желания спрятаться. А потом Леклер мягко прислонился плечом к его плечу и медленно опустил голову на чужое плечо.
И ничего не сказал.
Но в этом молчании было больше смысла, чем в тысяче слов. Где-то вдалеке проехала машина, зажужжал фонарь, а они сидели так - два подростка на детской площадке посреди ночного города - и чувствовали, как мир вокруг перестаёт иметь значение. Потому что всё важное было здесь. В прикосновении плеч. В тихом дыхании. В надежде, которая вопреки всему продолжала жить.
– Знаешь что? – тихим голосом прервал эту тишину Макс, подушечкой большого пальца начав поглаживать кожу Шарля.
Это прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Шарль почувствовал его всем телом. Там, где обычно ничего не отзывалось, вдруг пробежала едва заметная дрожь. Он не знал, что это - холодный ветер или пальцы Макса. Но что-то внутри замерло в ожидании.
– М? – темноволосый поднял голову с плеча нидерландца и посмотрел ему в лицо.
В свете фонаря глаза Макса казались слишком яркими. В них горело что-то нетерпеливое, почти отчаянное. Будто он боялся, что если не скажет сейчас - то уже никогда.
– Давай покатаемся, – неожиданно предложил он. Шарль даже не успел опомниться, как Ферстаппен крепко сжал его руку, подорвался с места и потащил за собой, пока тот лишь успел схватить портфель да свою книгу.
Рука Макса была горячей. Шарль почувствовал это сразу - тепло, которое вливалось в его холодные пальцы, заставляя сердце биться быстрее. Он не понимал, что происходит. Не понимал, куда они бегут. Но почему-то не хотел останавливаться.
Они побежали до остановки, чтобы успеть к последнему автобусу, который должен был вот-вот приехать.
Ветер бил в лицо, холодный, почти злой. Ноги сами несли их вперёд по тротуару, мимо спящих домов и редких прохожих. Где-то залаяла собака. Где-то хлопнула дверь подъезда. А они бежали - два силуэта в ночном городе, два сердца, которые стучали в унисон.
Макс не отпускал его руку. Ни на секунду. Сжимал так, будто боялся, что Шарль растворится в темноте, исчезнет, как дым от его сигарет. Он не оборачивался. Просто тянул за собой - туда, где жёлтый свет автобусной остановки казался маленьким островком надежды.
Шарль бежал следом. И чувствовал странную, почти запретную лёгкость.
Обычно каждый его шаг был выверен. Каждое движение - продумано. Но сейчас, когда Макс тянул его вперёд, когда их ладони были сплетены, а дыхание сбивалось от бега - сейчас Шарль вдруг понял, что не хочет контролировать этот момент. Он хотел просто быть.
Внутри, там, где давно поселилась пустота, что-то дрогнуло. Не чувство - нет, до чувств было ещё далеко. Просто что-то тёплое, маленькое, почти незаметное. Как искра, которая вот-вот погаснет. Но пока ещё горит.
– Успеем? – выдохнул Шарль на бегу.
– Должны, – ответил Макс, и в его голосе было столько уверенности, что Шарль почти поверил.
Они выскочили на остановку в тот самый момент, когда вдалеке показались фары. Автобус подъезжал медленно, тяжело, будто нехотя заканчивая свой маршрут. Макс остановился, согнулся, уперев руки в колени, и тяжело дышал. Шарль стоял рядом - тоже запыхавшийся, с растрёпанными волосами и странной улыбкой на губах.
– Ты сумасшедший, – сказал Леклер, пытаясь отдышаться.
– Знаю, – Макс выпрямился и посмотрел на него.
В его глазах всё ещё горело что-то отчаянное. Что-то, что Шарль не мог прочитать. И, наверное, не хотел. Потому что боялся увидеть там то, чего не сможет пережить.
Автобус остановился, двери со вздохом открылись. Макс зашёл первым, потянул Шарля за собой, оплатил за двоих и повёл в самый конец салона - к окну.
Они сели рядом. Плечо к плечу. Колено к колену.
Автобус тронулся. В салоне горел тусклый жёлтый свет, почти ничего не освещая. За окном проплывали фонари - один за другим, превращаясь в размытые полосы.
Макс всё ещё держал его за руку.
И Шарль всё ещё не убирал.
Они молчали долго, наблюдая за тем, как город за окном становится другим - чужим, далёким, неважным. А внутри этого автобуса, на продавленных сиденьях, среди тишины и усталости, было что-то настоящее.
Макс повернул голову и посмотрел на Шарля. Тот смотрел в окно - на огни, на мокрый асфальт, на людей, которые спешили по своим делам. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Но Макс заметил, как пальцы Шарля чуть сильнее сжали его ладонь, как дыхание стало глубже, как на секунду - всего на секунду - в его глазах мелькнуло что-то живое.
И Макс понял. Он не знал, что это было. Может быть, надежда. Может быть, страх. Может быть, просто усталость. Но он понял одно: этот момент - их общий. Этот автобус, эта ночь, эта тишина - всё это принадлежало только им.
Путь до конечной остановки занял около часа. Вернуться обратно они не имели возможности, но как будто и не хотели. Весь этот час Макс почти не дышал, боясь пошевелиться и потревожить Шарля, который сладко спал на его плече. Он чувствовал, как волосы Леклера щекочут его шею, как тёплое дыхание касается ключицы, как с каждым вдохом тело Шарля становится тяжелее - доверчивее. Это было так непривычно - быть чьим-то убежищем. Но внутри, где-то глубоко, разрасталось странное, щемящее счастье.
Водитель объявил конечную. Практически на окраине города. Макс осторожно, боясь сделать больно, коснулся плеча Шарля. Пальцы скользнули по мягкой ткани толстовки, задержались на секунду - слишком короткую, слишком жадную.
— Шарль, просыпайся, — прошептал он. Голос сел от волнения.
Тот пошевелился, нехотя открыл глаза - сонные, тёплые, без обычной пустоты. И Максу захотелось, чтобы этот взгляд остался с ним навсегда.
Ферстаппен вывел его на улицу. Прохладный ветер обдал их лица, растрепал волосы, немного пощипал за кожу. Шарль не совсем понимал, где они находятся, но сейчас это не имело никакого значения. Они были друг с другом. И этого было достаточно, чтобы мир перестал быть серым и холодным.
Он сделал шаг - и почувствовал, как ноги слегка подкашиваются от долгого сидения. Макс поддержал его, рука привычно легла на поясницу - безотчётно, естественно, будто всегда там была. И между ними было это странное тепло. Впервые за долгое время Шарль позволил себе просто чувствовать, не анализируя, не боясь, не прячась за таблетками и тишиной.
— Только теперь нужно понять, как добираться домой, — сказал Шарль, продолжая сохранять внешнее спокойствие. Но на самом деле внутри всё трепетало - от близости Макса, от тепла его ладони. Ему было плевать, где он, ведь рядом стоял Макс. Рядом с ним даже окраина города казалась самым уютным местом на земле.
— Если что, я вызову такси, — махнул рукой Макс. Он бы согласился на что угодно - лишь бы не расставаться.
— Кстати, — вдруг вспомнил Шарль, и сердце Макса пропустило удар. — Ты говорил, тебе спать негде. Моя мама работает в ночь сегодня, ты можешь переночевать у нас дома. — И неловко он растрепал свои волосы, уводя взгляд. Щёки слегка порозовели - то ли от ветра, то ли от смущения. — И ещё мы можем открыть мамин джин.
— Ты же вроде не мешаешь алкоголь с таблетками? — обеспокоенно уточнил Макс, подойдя чуть ближе. В глазах Шарля горел этот маленький огонёк спички - хрупкий, почти неживой, но всё ещё тёплый. Макс боялся даже дышать в его сторону, чтобы не затушить.
— Сегодня один раз можно. И так уже всё пошло не по плану. Настолько не по плану, насколько это возможно. — Темноволосый выдохнул, как вдруг ощутил чужую горячую ладонь в своей, что заставило его вздрогнуть.
Начинался дождь. Первые капли упали на лицо Макса - холодные, острые. Вода лила как из ведра, за секунды промочив их до нитки. Волосы прилипли к щекам, одежда стала тяжёлой. Они оба стояли мокрые, по волосам и телу стекали огромные капли, и атмосфера была настолько странно приятной, что Шарль ничего не понимал.
Он чувствовал, как вода стекает по спине, как холод проникает под кожу. Но рука Макса была горячей. Ладонь Макса грела его так, как не грели ни тёплые одеяла, ни горячий чай, ничто на свете. И Шарль вдруг понял, что ему всё равно. На дождь. На холод. На то, что они застряли на окраине города посреди ночи. Потому что Макс был здесь. И это было единственное, что имело значение.
— Не обессудь, — вдруг выпалил Ферстаппен.
Он не думал. Не анализировал. Не просчитывал последствия. Просто сделал то, что хотел сделать с того самого вечера на балконе.
И неожиданно даже для самого себя прижался горячими губами к тем, что были напротив. Не грубо, нет. Совсем мягко и осторожно, как будто Шарль был сделан из тончайшего стекла, которое можно разбить одним неосторожным движением. Оставив всего лишь один поцелуй - короткий, почти целомудренный, но такой полный, что внутри всё перевернулось.
Макс чувствовал, как дрожат его собственные губы. Чувствовал вкус дождя на губах Шарля - холодный, немного солёный. И какой-то свой - самый родной, которого он не знал, но который узнал бы из тысячи.
Глаза Шарля широко распахнулись. В них - удивление, страх, недоверие. И что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать, потому что забыл все слова. Пальцы машинально сжали ладонь нидерландца плотнее, будто ища опору в этом мире, который вдруг перестал быть предсказуемым.
Макс так же быстро отстранился - не потому, что захотел, а потому, что боялся, что Шарль оттолкнёт. Но Леклер не оттолкнул. И это было важнее любых слов.
Ферстаппен смотрел прямо в глаза Шарля и наконец увидел в них то живое, что когда-то давно спрятали очень глубоко. То, что он искал всё это время. То, ради чего читал статьи, ссорился с родителями и бежал за последним автобусом. Живое. Настоящее. Его.
— Что.. что это было? — Монегаск приложил руку к губам. Они горели. Сильно горели. И это было так ново, приятно и просто невероятно, что он хотел осмелиться попросить ещё раз, но слишком сильно засмущался.
— Это то, что я хотел сделать ещё на балконе. Просто боялся, — ответил Макс.
— Боялся чего?
— Боялся, что ты ничего не почувствуешь. А если и почувствуешь — то не захочешь.
Шарль долго молчал. А потом медленно, очень медленно убрал руку от губ. Посмотрел на их сплетённые пальцы - мокрые, холодные, но такие родные. И тихо сказал:
— Почувствовал.
Одно слово. Тише дождя. Но Макс услышал. И сердце его пропустило удар.
Зачем они уехали на самый край города - одному богу известно, ведь в обратную сторону всё равно пришлось вызывать такси. Такси сразу до дома Шарля, который так любезно предложил Максу остаться у него. Всю дорогу до его дома они молчали и просто держались за руки, причём никто не смотрел друг на друга, так как испытывали смущение они оба. Ладони вспотели, пальцы переплелись в какой-то робкой, почти детской нежности, и каждый боялся пошевелиться, чтобы не разрушить эту хрупкую магию.
Особенно сильно смущался Шарль. Или был в недоумении? Ему самому было тяжело понять, так как впервые за такой огромный промежуток времени ему удалось ощутить что-то кроме тишины в голове, кроме панической атаки поздно ночью, и это было так.. непривычно странно? Определённо. Внутри всё трепетало, как перепуганная птица, и он не знал, куда деть это новое, почти забытое ощущение. Леклер надеялся, что когда он проснётся следующим утром, то всё окажется не сном. Потому что ему хотелось, чтобы Макс остался с ним утром - такой заспанный, с немного хриплым голосом и томным взглядом из-за недостатка сна. А ведь завтра им никуда и не было нужно, потому и спать они могли столько, сколько им захочется.
Ехать на машине было всяко комфортнее, чем на автобусе, да и гораздо быстрее, но естественно, что с одного конца города на другой добирались они всё ещё долго. Но добрались ведь.
Шарль жил в похожем доме, что и Оскар с Карлосом, - такая же огромная многоэтажка, устремившаяся ввысь, куда-то к ночному небу. Райончик этот был спальный, совсем тихий, и потому так сильно нравился Леклеру. Он ценил культурных соседей и тишину - ту тишину, которая не давила, а укутывала, как мягкое одеяло.
На улице всё ещё шёл сильный дождь, поэтому даже просто дойти до подъезда означало промокнуть до нитки ещё раз. И они промокли. И почему-то это вызывало лишь смех, особенно у Шарля, который так редко смеялся. Этот смех - тихий, немного хриплый, вырывавшийся из самой глубины - заставил сердце Макса сжаться от нежности. Капли воды тяжело стекали по одежде, которая столь неприятно прилипала к телу, и шумно опускались на пол лифта, в котором ребята поднимались на самый верх - там жил Леклер.
В лифте они стояли рядом - мокрые, продрогшие, но почему-то совсем не хотелось, чтобы эта поездка заканчивалась. Макс чувствовал, как от тела Шарля исходит холод, но вместе с ним - какой-то странный, пьянящий аромат. Мокрой кожи, дождя, чего-то родного.
Тихий щелчок замка, и Шарль осторожно толкнул дверь, заходя первым, а следом за ним зашёл Макс, с неподдельным интересом рассматривая светлую прихожую, озарённую светом ламп в потолке.
— Такая светлая квартира, — удивлённо проговорил он, снимая обувь, которая тоже промокла насквозь. Ноги гудели от долгой дороги, но он почти не замечал этого - слишком поглощён был новым миром, в который его впустили.
— Мама любит такое. Была бы моя воля, я бы всё сделал в красных либо чёрных цветах. Ну, или совместил бы, — пожал плечами Шарль, так же разуваясь. — Проходи прямо и налево, я пока наши кроссовки уберу сушиться и подойду. Одежду тоже придётся сушить.. — недовольно шикнул Леклер, провожая Ферстаппена взглядом.
В его глазах мелькнуло что-то тёплое - то, что Макс уже начинал узнавать. То, что появлялось только для него.
Макс послушно пошёл по указанному направлению, параллельно разглядывая чужой дом. На стенах висели семейные фотографии, расписанные картины по номерам, просто какие-то постеры. Макс даже на секунду подумать не мог, что Шарль может увлекаться чем-то подобным, и это отчего-то так тепло грело его сердце. Он чувствовал, как внутри разливается что-то липкое и сладкое - будто мёд. Будто он узнаёт Шарля заново, с той стороны, которую никто не видит.
Дверь в комнату Леклера была плотно закрыта, и это создавало ещё больший интерес к тому, чтобы заглянуть туда. И, раз уж монегаск сам пригласил Ферстаппена, то он без какого-либо зазрения совести нажал на ручку и толкнул дверь от себя. Вокруг был сплошной мрак, и вообще ничего не освещало комнату. Однако нидерландец не успел привыкнуть к темноте, потому что вдруг за его спиной возник Шарль, который проскользнул вглубь своей спальни и, нащупав на рабочем столе маленький пульт, включил неоновую подсветку. Всю комнату озарил синий свет.
Этот свет был мягким, почти жидким - он стекал по стенам, очерчивал силуэты, делал привычные вещи таинственными и новыми. И только после этого Макс смог разглядеть плакаты на стенах, маленькие модели самолётов, какие-то книжки, тетрадки, лианы на стенах, плотно зашторенные окна. Это всё было так.. мило? По-домашнему. По-настоящему.
— У тебя здесь очень уютно, — заметил Ферстаппен, после чего оглянулся ещё раз. Ему хотелось запомнить каждую деталь. Каждую мелочь, которая делала Шарля — Шарлем.
— Будет ещё лучше, если мы высушим мокрую одежду, — Шарль стоял спиной к Максу и уже снимал свою толстовку вместе с футболкой, заставляя щёки нидерландца покрыться ярким румянцем.
Спина монегаска была изящной, стройной, бледной и просто невероятно красивой. В синем свете неона его кожа казалась фарфоровой - гладкой, холодной, безупречной. Капли воды ещё блестели на лопатках, стекали по позвоночнику, терялись где-то на пояснице. Она манила его. И кем бы он был, если бы начал сопротивляться этому притяжению?
Внутри Макса всё горело. Где-то внизу живота разливалась тягучая, почти болезненная тяжесть. Он хотел прикоснуться. Он не мог не прикоснуться.
Сделав один шаг в сторону Шарля, Ферстаппен мягко провёл указательным пальцем по чужой спине - от лопатки вниз, до самого изгиба поясницы. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но вызвало бурю. Леклер резко напрягся, по телу пошли мурашки - крупные, колючие, от которых каждый волосок встал дыбом.
— Ты чего?... — встревоженно выдал он, стесняясь повернуться. Голос дрогнул, сел. Внутри Шарля всё сжалось - от страха, от желания, от непонимания того, что с ним происходит.
— Ты очень.. красив.. — перешёл на шёпот Макс, после чего двумя холодными ладонями приложился к груди монегаска, заключая в объятия со спины.
Его пальцы ощутили чужую кожу - прохладную, влажную после дождя, живую. Сердце Шарля колотилось где-то под самыми рёбрами, и Макс чувствовал это. Чувствовал каждой клеткой своего тела.
Тот стоял как неживой, сильно смущался и боялся даже голову повернуть. Щёки горели огнём, дыхание сбилось, а внутри разрасталось что-то огромное, почти пугающее. Шарль не знал, что с этим делать. Не знал, как дышать, когда чьи-то ладони лежат на его груди, когда чужое тепло проникает сквозь кожу, заставляя забыть обо всём на свете.
— Шарли, — ласково позвал Макс. Голос был мягким, как шёлк, и Шарль почувствовал, как от этого имени, сказанного так нежно, у него подкашиваются колени. — Можно мне снова тебя поцеловать?
Сердце монегаска пропустило удар, пальцы моментально сжали толстовку, что аж костяшки побелели. Он огромными глазами смотрел на руки этого нидерландца на своей груди, после чего тихо сглотнул, так что аж кадык подпрыгнул. Не этого ли он хотел? Хотел ведь. И не сможет отказаться, потому что ему понравилось. Потому что внутри, там, где долгие годы была только пустота, теперь пылало что-то жаркое, требующее выхода.
— Можно, — прошептал тот и медленно повернулся лицом к Максу, наконец разжимая пальцы и давая своей толстовке упасть, но взамен опуская руки на чужие плечи.
Их глаза встретились. В синем полумраке комнаты они смотрели друг на друга - и мир замер.
Макс не стал ждать ни секунды. Он притянул Шарля к себе - резко, жадно, будто боялся, что тот передумает. Их губы столкнулись - уже не так мягко, как в первый раз. В этом поцелуе было что-то отчаянное, голодное, то, что копилось дни, недели, может быть, годы.
Шарль выдохнул прямо в рот Макса - горячо, сбивчиво - и его пальцы сами впились в чужие плечи. Он не знал, что делать. Не знал, как целовать. Но его тело знало. Оно тянулось, прижималось, требовало больше.
Макс углубил поцелуй, одной рукой скользнув на затылок Шарля, перебирая влажные волосы, другой - сжимая талию. Он чувствовал, как под его ладонями дрожит чужое тело. Как сердце Шарля бьётся где-то рядом - слишком быстро, слишком громко.
Шарль запустил пальцы в волосы Макса, потянул, заставляя запрокинуть голову, и сам потянулся следом - кусая чужие губы, пробуя их на вкус. Вкус дождя, вкус соли, вкус чего-то нового, от чего кружилась голова.
— Макс.. — выдохнул он, отрываясь на секунду, чтобы вдохнуть. Глаза блестели, губы припухли, дыхание сбилось.
Ферстаппен не ответил. Он просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на Шарля - на его влажные волосы, на приоткрытые губы, на голые плечи, которые всё ещё блестели от капель дождя в синем свете неона. В груди Макса всё горело. Где-то внизу живота разливалась тягучая, почти болезненная тяжесть.
А потом Шарль шагнул вперёд - уже не робко, не неуверенно. В его глазах плясало что-то тёмное, жаркое, то, что он сам в себе никогда не видел.
— Я хочу, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько страсти, что у Макса перехватило дыхание.
Пальцы Шарля дрожали, когда он потянулся к краю чужой кофты. Влажной, тяжёлой, прилипшей к телу. Он посмотрел на Макса - спросить разрешения. Тот кивнул. Один раз. Быстро.
И Шарль потянул.
Кофта поехала вверх медленно - мучительно медленно. Макс поднял руки, помогая, и через секунду ткань упала на пол с глухим влажным звуком. Под ней оказалась футболка - тонкая, белая, почти прозрачная от воды. Она облепляла грудь, повторяла каждый изгиб мышц, каждое движение.
Шарль замер на секунду, рассматривая. Провёл пальцами по чужому плечу, по ключице, по ткани, которая так и манила убрать её. И внутри него что-то щёлкнуло.
Он схватил футболку за край - резко, почти грубо - и потянул вверх, не спрашивая больше. Макс выдохнул что-то неразборчивое и снова помог, стягивая ткань через голову. Футболка полетела куда-то в сторону, приземлилась на пол, и теперь они стояли друг напротив друга - оба с голым торсом, оба мокрые, оба дрожащие - от холода или от возбуждения, уже невозможно было понять.
В синем свете неона кожа Макса казалась почти жидкой. Капли воды стекали по груди, по животу, терялись где-то ниже пояса. Шарль смотрел - и не мог оторваться. Внутри него всё горело. Где-то там, где долгие годы была только пустота, теперь пылало что-то огромное, жаркое, требующее выхода.
— Ты.. — выдохнул Макс, но договорить не успел.
Шарль шагнул вперёд и сам потянул его за шею, впиваясь в губы. Теперь уже не Макс вёл. Теперь вела страсть, которую Шарль не знал, что способен испытывать.
Их тела соприкоснулись - кожа к коже, холодная и горячая, мокрая и жаждущая.
Макс застонал. Тихо, сдавленно - и прижал Шарля к себе так сильно, что тот выдохнул ему в плечо. Ладони нидерландца скользили по голой спине - по позвонкам, по лопаткам, по рёбрам. Он изучал каждую впадинку, каждый изгиб, будто пытался запомнить навсегда.
Шарль же водил руками по груди Макса - неуверенно, но жадно. Проводил по ключицам, спускался ниже, чувствовал, как под пальцами напрягаются мышцы, как бьётся чужое сердце. Ему хотелось больше. Он не знал чего - просто больше.
Их поцелуи стали глубже, медленнее, но от этого только чувственнее. Шарль кусал губу Макса, а потом тут же зализывал - нежно, почти трепетно. А Макс в ответ проводил языком по его нижней губе, заставляя дрожать.
— Я хочу.. — прошептал Шарль между поцелуями, и сам не понял, что именно хотел сказать.
Но тело говорило за него.
Он прижался к Максу всем телом, чувствуя, как чужой живот прижимается к его животу, как чужие бёдра встречаются с его бёдрами. И где-то там, внизу, он почувствовал то, что заставило его замереть. Макс тоже замер. Тяжело дыша, уткнувшись лбом в плечо Шарля.
В комнате было слышно только их дыхание — частое, сбивчивое, горячее.
Шарль стоял, не двигаясь. Он чувствовал, как горит его собственная кожа. Как всё тело наливается тяжестью. Как где-то глубоко в животе пульсирует что-то тёплое, тягучее, почти болезненное.
А потом он посмотрел на свои руки.
На свои пальцы, которые вцепились в плечи Макса - так сильно, что на коже останутся следы.
На свои губы, которые только что с такой жадностью целовали чужие.
На свою грудь, которая тяжело вздымалась.
И испугался.
— Я.. — голос сорвался. Шарль отшатнулся - резко, будто его ударило током. Сделал шаг назад, потом ещё один. Глаза расширились от ужаса - не перед Максом. Перед собой.
— Что?.. — Макс растерянно смотрел на него, пытаясь поймать его взгляд. — Шарль, что случилось?
— Я не.. — Леклер прижал руку к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Я не должен.. Я не могу.. Я..
Он посмотрел на свои ладони - и они показались ему чужими. Слишком жадными. Слишком живыми. Слишком настоящими.
— Я испугался, — прошептал он, опуская глаза. Голос дрожал. — Я не знал, что могу так.. Я никогда не.. У меня никогда не было.. — он замолчал, не в силах подобрать слова.
Внутри него всё кричало. Он только что чувствовал - по-настоящему, впервые за годы. Но это чувство было таким огромным, таким всепоглощающим, что оно его напугало до чёртиков. Потому что если он сможет чувствовать это - он сможет чувствовать и боль. А боль он не переживёт. Он знал это.
Макс медленно, очень медленно подошёл к нему. Не касался. Просто стоял рядом, давая время.
— Шарли, — позвал он тихо. — Всё нормально. Мы ничего не будем делать, чего ты не хочешь. Хорошо?
— Я хочу, — выдохнул Леклер почти отчаянно. — Понимаешь? Я хочу. Но я боюсь. Себя. Потому что я никогда не.. Я не знаю, что буду делать, если это чувство уйдёт. И если оно останется - я тоже не знаю.
Макс протянул руку - медленно, давая Шарлю возможность отстраниться - и осторожно коснулся его щеки. Пальцами провёл по скуле, по влажной дорожке от дождя, по горячей коже.
— Тогда будем бояться вместе, — тихо сказал он. — Хорошо?
Шарль поднял на него глаза - влажные, блестящие, полные страха и надежды одновременно. И медленно кивнул. А потом сам положил ладонь поверх руки Макса. И не убрал.
Глаза Шарля горели этим странным огнём, который был непривычным для него в первую очередь. Голова кружилась, хотелось снова прикасаться, целовать, просто смотреть на него, но это было настолько страшно и непривычно, что хотелось выть. И будь возможность, Шарль завыл бы - от отчаяния, от непонимания, от того, что внутри вдруг стало так много всего, что он больше не мог это контролировать. Но вместо этого он отвёл стыдливо глаза, продолжая пальцами мягко оглаживать его кожу. Под подушечками пальцев - горячая, влажная, живая. Макс. Настоящий. Рядом.
– Знаешь, что именно страшно? – тихо начал Леклер, и голос его дрожал. – Что рядом с тобой я начинаю таять, как от моих таблеток, которые я принимаю. И я так чувствую себя исключительно рядом с тобой. – Пальцы его на секунду замерли, будто он сам испугался собственных слов. – Хочу прикасаться к тебе, хочу, чтобы ты остался подольше, чтобы мы пошли гулять вдвоём... и эти чёртовы таблетки больше не помогают — хоть на стенку лезь, либо пальцами в розетку.. – он тяжело выдохнул, и в этом выдохе было столько отчаяния, что у Макса сжалось сердце. – Начала помогать твоя улыбка, потому что когда я смотрю на неё, моё сердце тоже тает. И я просто не могу это контролировать. Меня всё это сильно пугает, Макс. – И вновь его глаза уставились на Макса - влажные, блестящие, полные страха и какой-то отчаянной надежды.
Сердце Ферстаппена щемило от этих слов, от этой картины, и ему хотелось просто прижать Шарля к себе, показать ему, что всё может быть совсем иначе. Показать, что бояться нечего. Что он не уйдёт. Не исчезнет. Не сделает больно.
– Тебе не нужно бояться, – Ферстаппен ласково приложил ладони к чужому лицу, подушечками больших пальцев оглаживая его щёки и небольшие синячки под глазами. Кожа под пальцами была горячей, влажной от непрошенных слёз, и Максу захотелось убрать эту влагу губами. Но он сдержался. Пока. – Больше нет ничего страшного в том, чтобы чувствовать. Потому что я рядом, потому что помогу тебе, поддержу тебя. Шарли, – нидерландец поднял его опущенное личико наверх, чтобы точно наверняка смотреть в эти красивейшие глаза. – Поверь мне. – И, опустившись к его личику, он мягко потёрся кончиком носа о его. Жест был таким нежным, таким домашним, что Шарль едва сдержал новый ком в горле.
Из уголков глаз Леклера выступили непрошенные слёзы, и тут попробуй разобрать - от радости это или он действительно расстроился? Понять было сложно, но Макс не сказал ни слова об этом, а лишь молча начал их убирать, давая возможность монегаску выпустить эмоции в любом случае. Большие пальцы стирали солёные дорожки, и каждое прикосновение было как обещание.
– Шарли, – ласково звал он, после чего снова заглядывал в эти глаза. В синем свете неона они казались бездонными - тёмными, глубокими, полными того, что Шарль сам в себе боялся признать. – Если я снова тебя поцелую, оттолкнёшь? – Шёпот звучал столь маняще и сладко, что отказываться от такого предложения было бы просто преступлением.
– Иди сюда... – прошептал в ответ Шарль и, обвивая руками чужую шею, вновь самостоятельно прижался губами к губам Макса.
В этот раз получилось как-то особенно нежно, ласково даже, так приторно сладко и мягко, что Леклер тихо промычал в поцелуй. Губы Макса были горячими, чуть солоноватыми от слёз, и Шарль хотел целовать их вечность. Он водил кончиком языка по чужой нижней губе, пробуя, запоминая, боясь забыть. А Макс в ответ легонько прикусывал его верхнюю губу, заставляя Шарля выдыхать ему в рот короткие, сбивчивые звуки.
Руки Ферстаппена оглаживали спину темноволосого, его выступающие лопатки, загривок, тонкую шею и наконец остановились на пояснице, где хватка нидерландца стала настойчивее, более жадной, и он плотнее прижал Леклера к себе, соприкасаясь с ним тазом. Шарль почувствовал это - чужую твёрдость, чужое желание - и внутри у него всё перевернулось. Жар прокатился от живота до самых кончиков пальцев, заставляя колени слабеть.
– Если бы я знал, что так будет, я бы ещё год назад подошёл к тебе.. – прошептал Макс в поцелуй, а после ненавязчиво опустил лицо на плечо Шарля, очень горячо и тяжело дыша, обжигая своим дыханием кожу Леклера. Каждый выдох отдавался мурашками, каждый вздох заставлял Шарля сильнее вцепляться в чужие плечи.
– Ма-а-акс.. – протяжно простонал Шарль, закатывая глаза и цепляясь пальцами за чужие плечи так сильно, что ногти, наверное, оставляли следы.
Он чувствовал, как всё тело наливается тяжестью, как где-то внизу живота пульсирует что-то горячее, тягучее, почти болезненное. И Макс был таким же - он чувствовал это каждой клеткой. Чувствовал, как под его пальцами дрожит Шарль, как его дыхание сбивается, как он тихо стонет, когда Макс чуть сильнее прижимает его к себе.
– Я сейчас упаду, – выдохнул Шарль, и в голосе его слышалась такая смесь страха и желания, что у Макса затуманилось в голове.
И тогда Ферстаппен сделал то, что хотел сделать с того самого момента, как они зашли в эту комнату.
Он подхватил Шарля под бёдра - резко, сильно - и в один рывок усадил его на край письменного стола. Тот охнул от неожиданности, пальцы сами вцепились в плечи Макса, чтобы не упасть. На столе что-то звякнуло, упало - кружка, ручка, не важно. Всё не важно.
Шарль оказался на уровне глаз Макса, его ноги обвили бёдра нидерландца - само собой, безотчётно, будто тело знало, что делать, даже когда разум молчал.
Макс встал между его коленями, придвинулся ближе - так, что между ними не осталось ни сантиметра. Их тазы соприкоснулись, и оба замерли, тяжело дыша. Жар между ними был почти осязаемым - он гудел, пульсировал, требовал выхода.
– Так лучше? – прошептал Макс, глядя снизу вверх — в эти горящие, влажные глаза.
Шарль не ответил. Вместо этого он обхватил лицо Макса ладонями и притянул к себе - жадно, отчаянно, впиваясь в его губы уже не нежно, а почти дико. Он целовал так, будто боялся, что это последний раз. Будто завтра его таблетки снова заберут всё, что он сейчас чувствует.
Макс отвечал - языком, губами, зубами, проводя руками по чужим бёдрам, по талии, по голой спине. Он хотел запомнить каждое прикосновение. Каждый звук, который издавал Шарль. Каждый вздох.
– Макс, – простонал Шарль, отрываясь на секунду. Губы припухли, глаза блестели, грудь тяжело вздымалась. – Я не хочу, чтобы это заканчивалось..
– А кто сказал, что должно? – хрипло ответил Ферстаппен и снова припал к его губам - мягче, медленнее, но от этого только чувственнее.
Он провёл ладонями от талии Шарля вверх, по рёбрам, по груди, останавливаясь на ключицах. Пальцами обвёл выступающие косточки, потом спустился ниже - и Шарль выгнулся ему навстречу, тихо всхлипнув.
Стол под ними чуть скрипнул. Где-то за окном всё ещё шумел дождь. А здесь, в синем неоновом полумраке, было только их дыхание, их жар, их почти болезненное желание касаться друг друга снова и снова.
Макс опустил голову и провёл губами по ключице Шарля - нежно, почти невесомо, а потом чуть сильнее, оставляя за собой дорожку из поцелуев. Шарль запрокинул голову, открывая шею, и из его груди вырвался тихий, протяжный стон - такой откровенный, что у Макса подкосились колени.
– Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, – прошептал Макс в кожу Шарля, целуя ямочку на его горле.
Шарль сжал его плечи сильнее, пальцами вцепился в волосы на затылке, потянул - не больно, а так, чтобы Макс поднял голову и снова посмотрел ему в глаза.
В этих глазах больше не было пустоты. Был жар. Было желание. Был страх - да, всё ещё был. Но теперь к нему примешивалось что-то другое. Что-то, что Шарль не мог назвать, но что узнал бы из тысячи.
– Не останавливайся, – попросил он. Тихо. Почти неслышно.
Макс не остановился.
Они замерли на несколько томительных секунд. Стол под Шарлем чуть поскрипывал от каждого движения, а дождь за окном всё лил и лил, создавая ощущение полной оторванности от всего мира. Будто их вдвоём заперли в стеклянном шаре, и снаружи не существовало ничего - ни людей, ни города, ни времени. Только синий неоновый свет, только горячие ладони на голой коже, только дыхание, которое никак не могло выровняться.
— Макс, — выдохнул Шарль, и его голос дрожал - не от холода, а от той странной смеси страха и желания, которая разрывала его изнутри. — Я не знаю, что я делаю. Я никогда.. никогда не заходил так далеко.
Он смотрел куда-то в сторону, на стену, на лианы, на модель самолёта - куда угодно, только не в глаза Макса. Потому что если он посмотрит в них, то просто сгорит. Распадётся на атомы. Исчезнет.
Макс мягко, но настойчиво взял его за подбородок, возвращая лицо к себе. Провёл большим пальцем по нижней губе - влажной, припухшей от поцелуев.
— Смотри на меня, — тихо попросил он. Не приказ - мольба. — Пожалуйста. Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Но я хочу, чтобы ты знал: ты можешь захотеть. Со мной. Это нормально. Это не больно.
Сердце Шарля колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как жар разливается по груди, спускается ниже, в живот, заставляет мышцы напрягаться и расслабляться без его воли. Он чувствовал Макса - его бёдра между своими ногами, его пальцы на своей шее, его дыхание на своих губах. И это было так много. Так невыносимо много.
— А если я не смогу остановиться? — прошептал Леклер, и в этом шёпоте слышался настоящий, почти животный страх. — Если мои таблетки перестанут работать совсем и я.. если я потеряю контроль? Я боюсь самого себя, Макс. Я не знаю этого человека, который сейчас внутри меня.
Макс на секунду замер. А потом медленно, очень медленно провёл ладонями по его бёдрам, сжимая чуть сильнее, чем обычно.
— Тогда не останавливайся, — ответил он просто. — Я справлюсь. Мы справляемся вместе, помнишь? Я тебя держу. Я тебя не отпущу.
Он сказал это так уверенно, так твёрдо, что у Шарля внутри что-то перевернулось. Страх никуда не делся - он сидел где-то глубоко, в самом основании позвоночника, тихо дрожал, как загнанный зверь. Но теперь рядом с ним появилось что-то ещё. Доверие. Огромное, почти глупое, абсолютное доверие к человеку, которого он толком не знал, но почему-то чувствовал всем существом.
— Поцелуй меня ещё раз, — попросил Шарль. Впервые за вечер - попросил сам. Не ответил на предложение, не согласился, а именно попросил. — Пожалуйста.
И Макс поцеловал.
Теперь уже не нежно. Не осторожно. Он вжался в губы Шарля с такой жадностью, будто пытался выпить его целиком. Руками вцепился в чужие бёдра, притягивая ближе, ещё ближе, стирая последние сантиметры между ними. Шарль застонал - громко, откровенно, не стесняясь - и обхватил ногами талию Макса, замыкая кольцо.
Они целовались так долго, что забыли, как дышать по отдельности. Каждый вдох становился общим, каждый выдох смешивался с чужим. Языки сплетались, губы кусали, зубы царапали - и всё это было мокрым, горячим, почти неприличным.
Макс отстранился первым. Тяжело дыша, провёл дорожку из поцелуев от уголка губ Шарля к челюсти, потом к шее, потом ниже - туда, где билась тонкая, почти прозрачная кожа на ключицах.
— Ты пахнешь дождём, — прошептал он в кожу. — И табаком. И мной, кажется. Уже мной.
Шарль выгнулся дугой, когда губы Макса коснулись ямочки на его горле. Всё тело стало одним сплошным нервным окончанием. Каждое прикосновение отзывалось мурашками, каждая секунда ощущалась вечностью.
— Макс, — выдохнул он снова, уже не стон — почти крик. — Это слишком.. это так много..
— Терпи, — хрипло ответил Ферстаппен, поднимая голову и глядя на него исподлобья. В его взгляде горело что-то тёмное, голодное, почти опасное. — Ты хотел чувствовать, Шарль. Ты хотел вылезти из своей пустоты. Так вот она, жизнь. Прямо здесь. Между нами.
Он снова поцеловал его - глубоко, медленно, языком проводя по нёбу, заставляя Шарля выгибаться навстречу. Руки Макса скользнули по чужой спине, задержались на пояснице, спустились ниже - туда, где начинались джинсы. Пальцы нащупали край ткани, замерли, спрашивая разрешения.
Шарль почувствовал это. Почувствовал, как пальцы Макса касаются его поясницы чуть ниже того места, где заканчивается кожа. И внутри всё оборвалось. А потом снова вспыхнуло - ярче, жарче, сильнее.
— Я боюсь, — повторил он, но руки его уже сами тянулись к ремню Макса. Дрожащие, неумелые, но такие жадные. — Боже, я так боюсь, Макс. Но я хочу. Я так хочу, что мне больно.
Макс перехватил его руки. Сжал их в своих ладонях - горячих, надёжных, больших.
— Тогда давай медленно, — предложил он. — Очень медленно. Настолько, насколько тебе будет комфортно. Я не тороплюсь. Я никуда не уйду. Мы можем остановиться в любой момент. Просто скажи слово.
— Какое слово? — прошептал Шарль, глядя на него снизу вверх.
— Любое. «Стоп». «Хватит». Даже «Кафка», — усмехнулся Макс, и эта усмешка была такой тёплой, такой родной, что Шарль невольно улыбнулся в ответ.
— Кафка, — тихо повторил он, пробуя слово на вкус. — Хорошо. Кафка - стоп-слово.
Макс кивнул, отпустил его руки и снова придвинулся ближе. Пальцами провёл по животу Шарля - медленно, едва касаясь, заставляя мышцы подрагивать. Потом опустился к пуговице на джинсах. Остановился.
— Можно? — спросил он, заглядывая в глаза.
Шарль не ответил. Он сам взял пальцы Макса и положил на свою пряжку ремня. Дрожащей рукой. Неуверенно. Но - сам.
И Макс расстегнул.
Звук металла показался оглушительным в тишине комнаты. Потом - молния. Потом - ткань, которая скользит вниз, открывая кожу.
Шарль зажмурился. Ему казалось, что он сейчас упадёт в обморок - от стыда, от страха, от возбуждения. Но Макс вдруг обхватил его лицо ладонями и поцеловал - нежно, мягко, успокаивающе.
— Открой глаза, — прошептал он в губы. — Посмотри на меня. Только на меня.
Шарль открыл.
Макс смотрел на него так, будто он был самым прекрасным, что он когда-либо видел. В синем свете его глаза казались почти чёрными, но в них горело что-то тёплое, почти нежное. Он не торопился. Он просто ждал.
— Я не знаю, что делать дальше, — признался Шарль. Голос упал до шёпота.
— А я знаю, — ответил Макс. — Но ты должен хотеть этого сам. Не для меня. Для себя.
Шарль сглотнул. Провёл языком по пересохшим губам. Посмотрел вниз - на свои джинсы, расстёгнутые и сползающие с бёдер. На ремень Макса, который так и просил рук. На расстояние между ними - смешное, всего несколько сантиметров.
— Я хочу, — сказал он. Уже твёрже. — Для себя. Я хочу.
Макс кивнул. И потянул джинсы вниз - медленно, почтительно, будто снимал с чего-то святого. Шарль помог, приподняв бёдра, и через секунду джинсы упали на пол, оставляя его в одном нижнем белье.
Он был красив. Бледный, худой, с выступающими тазовыми костями, с тонкими ногами, которые дрожали. Макс смотрел на него и не мог надышаться.
— Ты не представляешь, — прошептал он, проводя ладонями по чужим бёдрам. — Как я хотел этого. С того самого вечера на балконе. С того момента, как увидел тебя в дыму.
— Я думал, тебе было всё равно, — выдохнул Шарль, чувствуя, как пальцы Макса подбираются к краю его боксеров.
— Было, — честно ответил Макс. — А потом ты вышел на балкон. И всё изменилось.
Он наклонился и поцеловал живот Шарля - чуть выше пупка, потом ниже, потом ещё ниже, останавливаясь у самой резинки. Шарль выгнулся, вцепившись пальцами в стол, чтобы не упасть.
— Ма-а-акс, — простонал он, закатывая глаза. — Это пытка какая-то..
— Самая сладкая пытка в твоей жизни, — усмехнулся Макс, поднимая голову. — Обещаю.
Он встал, на секунду отстранился, и одним движением стянул с себя оставшиеся джинсы вместе с бельём. Шарль не успел даже испугаться - потому что Макс тут же вернулся, снова встал между его ног, прижался всем телом, не оставляя зазора.
И Шарль почувствовал всё.
Почувствовал, как чужое возбуждение касается его собственного - через тонкую ткань, которая оставалась последним барьером. Почувствовал, как горячо, как тесно, как правильно.
— Я хочу тебя, — прошептал Макс ему в губы. — Так, что, кажется, умру. Но мы будем делать всё очень медленно. Потому что я хочу запомнить каждую секунду.
— А я хочу забыться, — ответил Шарль, глядя в его глаза. — Пожалуйста, Макс. Я хочу забыть, что я — это я. Хочу быть только твоим. На эту ночь.
Макс погладил его по щеке, убрал выпавшую прядь волос.
— Ты не перестанешь быть собой, Шарль. Просто ты наконец-то начнёшь себя чувствовать. А я буду рядом. Каждый раз. Обещаю.
Он поцеловал его - долго, глубоко, проводя рукой по чужой груди, спускаясь ниже, касаясь там, куда никто никогда не касался.
И в этот момент Шарль понял, что страшно было только в начале. Сейчас, когда губы Макса были на его губах, его пальцы - на его коже, его тело - в его теле, страха больше не было.
Было только желание. Только жар. Только они - два человека посреди ночного города, которые наконец-то перестали бояться чувствовать.
Шарль больше не думал. Не анализировал. Не пытался понять, правильно это или нет, слишком рано или давно пора. Он просто чувствовал - впервые за долгие годы по-настоящему, всем телом, каждой клеткой, каждым нервным окончанием.
Пальцы Макса скользили по его животу, спускались ниже, туда, где ткань боксеров уже натянулась от напряжения. И Шарль не стеснялся. Не прятался. Он смотрел в глаза Макса - затуманенные, тёмные, полные той самой жадности, которая жила теперь и в нём самом.
— Ты дрожишь, — заметил Макс, проводя большим пальцем по выступающей тазовой кости. — От холода или от меня?
— От тебя, — честно выдохнул Шарль. — Только от тебя.
Макс улыбнулся - той мягкой, тёплой улыбкой, от которой у Леклера внутри всё переворачивалось. Он наконец коснулся там, где Шарль ждал этого прикосновения больше всего. Через тонкую ткань - горячую, влажную уже - провёл пальцами медленно, почти лениво, изучая, запоминая. Шарль вцепился в его плечи, ногтями впиваясь в кожу, и выгнулся дугой, с губ сорвался стон - громкий, откровенный, которого он сам от себя не ожидал.
Макс стянул с него последний кусок ткани - медленно, почти торжественно. Боксеры упали на пол, и Шарль остался полностью обнажённым. Никакой одежды. Никакой защиты. Никаких таблеток, которые могли бы спрятать его от самого себя. Он зажмурился, стыд накрыл с головой - горячей, липкой волной. Ему хотелось прикрыться, спрятаться, исчезнуть. Но Макс провёл ладонями по его бёдрам, успокаивая.
— Ты красивый, — тихо сказал он. — Самый красивый. Не прячься. Пожалуйста.
Шарль открыл глаза. Макс стоял между его ног, тоже уже без джинсов, без футболки, и его тело было таким же голодным, таким же напряжённым, таким же жаждущим. Но он не торопился. Он ждал. Давал Шарлю время привыкнуть к мысли, что он - вот так, открытый, уязвимый - всё ещё в безопасности.
Шарль провёл рукой по груди Макса, спустился ниже, обхватил пальцами его там, где всё было горячим и твёрдым. У него был опыт - были люди до Макса, были прикосновения, были ночи. Но сейчас всё чувствовалось иначе. Каждый жест отдавался внутри, заставлял сердце биться быстрее. Пальцы Макса накрыли его ладонь, направляя, показывая, как лучше, и от этого простого движения у Шарля перехватило дыхание.
— Ты даже не представляешь, — прошептал Макс, уткнувшись лбом в его плечо, — как долго я этого ждал.
Макс опустился на колени, и горячий язык коснулся Шарля там, где секунду назад были пальцы. Мир взорвался. Шарль не стонал - он кричал тихо, сдавленно, кусая губы, вцепляясь пальцами в чужие волосы, выгибаясь на столе. Бёдра дрожали, в глазах темнело от нахлынувших ощущений. У него это уже было - с другими, раньше, в другой жизни. Но никогда - так. Никогда он не чувствовал каждую секунду так остро, так болезненно и сладко одновременно. Макс не спешил, он пробовал, ласкал, вбирал в себя, доводя Шарля до исступления.
Когда спазм накрыл его, Шарль выгнулся дугой, пальцы вцепились в чужие волосы, и он просто плыл - в этом тепле, в этой темноте, в этом невероятном, забытом ощущении. Макс поднялся на ноги, придвинулся ближе, прижался всем телом, давая почувствовать, что его собственное возбуждение никуда не делось.
Шарль не помнил, чтобы когда-либо раньше его целовали так. Не помнил, чтобы чьи-то губы были такими жадными и одновременно нежными, чтобы чужие руки дрожали от сдерживаемого желания, но при этом не торопились, не давили, не требовали.
У него был опыт. Были люди до Макса. Были прикосновения, были ночи, были стоны в темноте. Но всё это проходило где-то на периферии - скользкое, быстрое, забытое на следующее утро. Он никогда не чувствовал себя здесь и сейчас. Всегда был где-то рядом, наблюдал со стороны, подкрашивал реальность таблетками, которые делали его пластиковым.
С Максом всё было иначе.
Каждое прикосновение отзывалось внутри - глубоко, там, где раньше была только вата. Губы Макса двигались медленно, вбирая его нижнюю губу, отпуская, снова вбирая, и Шарль плавился, как воск на солнце.
Макс прижал его к кровати - мягко, почти невесомо, но Шарль всё равно почувствовал, как сердце пропустило удар. Сверху, когда чужое тело нависает над твоим, почему-то всегда становится страшнее. Уязвимее. Открытее.
— Ты как? — спросил Макс, заглядывая в глаза. Шёпотом, чтобы не спугнуть.
— Боюсь, — честно ответил Шарль, и его голос дрогнул. — Не тебя. Этого. Того, что я могу сломаться.
— Ты не сломаешься, — Макс провёл пальцами по его щеке, по шее, по ключице - туда, где билась тонкая голубая жилка. — Даже если сломаешься - я соберу.
Шарль потянулся к нему сам. Не за поцелуем - за теплом. Прижался лбом к чужому лбу, закрыл глаза, слушая, как Макс дышит. Ровно. Спокойно. Так, будто он знал, что будет дальше. Будто он знал всё наперёд.
— Ты не первый, — тихо сказал Шарль, сам не зная, зачем. Может быть, чтобы убрать со своей спины чужой груз ожиданий. — У меня были люди. До тебя.
— Мне всё равно, — Макс поцеловал уголок его губ. — Это было до. А сейчас - сейчас только мы. Ты и я. И ничего другого не существует.
Пальцы Шарля скользнули по чужой спине - по влажной коже, по выступающим мышцам, по позвоночнику, который уходил вниз, под поясницу. Он касался и не мог надышаться. Макс был таким живым. Таким настоящим. Таким горячим.
— Почему я боюсь? — прошептал Шарль, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Он даже не заметил, когда она появилась. — У меня же был секс. Я знаю, как это. Но сейчас я боюсь, как в первый раз. Даже больше.
— Потому что раньше тебе было всё равно, — ответил Макс, убирая слезу губами. — А сейчас - нет. Сейчас тебе не всё равно. И это страшно - хотеть чего-то по-настоящему.
Он опустился ниже - провёл губами по шее Шарля, по груди, задержался на соске, обводя языком медленно, почти лениво. Шарль выгнулся, пальцами вцепился в простыни, из груди вырвался тихий, протяжный стон - не от неожиданности, нет, у него это уже было. Но сейчас он чувствовал. Каждое движение языка отдавалось где-то внизу живота, заставляло бёдра напрягаться, пальцы ног сжиматься.
Макс не спешил. Он ласкал его долго - неторопливо, со знанием дела, но без наигранной опытности. Просто дарил Шарлю ощущение, что время остановилось. Что можно никуда не торопиться. Что можно просто быть.
— Ты даже не представляешь, — прошептал Макс, поднимая голову, — как я хотел тебя трогать. Как смотрел на твои руки, когда ты крутил кольцо, и думал: какие у тебя губы? Какая кожа? Как ты будешь стонать?
Шарль притянул его к себе за шею, впиваясь в губы, кусая, царапая, прижимаясь всем телом так сильно, будто хотел вплавиться в чужую грудную клетку. Язык скользнул в чужой рот, нашёл чужой язык, сплёлся с ним, и они целовались так грязно и сладко, что кружилась голова.
— Я хочу, — выдохнул Шарль, отрываясь. Глаза блестели, губы припухли, дыхание сбилось. — Я хочу тебя внутри. Пожалуйста.
Макс замер на секунду.
— Ты уверен?
— Я никогда не был в чём-то так уверен, как сейчас.
Макс потянулся к тумбочке, нашёл смазку - Шарль даже не спросил, откуда она там. Не сейчас. Пальцы нидерландца были холодными, но аккуратными - они скользнули внутрь медленно, давая время привыкнуть. Шарль закрыл глаза, дыша носом, отпуская напряжение, которое держало его живот каменным.
— Хорошо? — спросил Макс после каждого нового движения.
— Да, — выдыхал Шарль. — Да. Ещё.
Он чувствовал пальцы Макса внутри себя - не в первый раз в жизни, но в первый раз настолько свои. Не чужие. Не ледяные. Не равнодушные. Они двигались так, будто изучали карту, которую хотели запомнить навсегда.
Когда Макс убрал пальцы, Шарль потянулся к нему, обхватил рукой там, где всё было твёрдым и горячим. Провёл большим пальцем по головке, собирая прозрачную каплю, поднёс пальцы к губам - не отводя взгляда от глаз Макса - и медленно облизал.
— Чёрт, Шарль, — выдохнул Макс, закрывая глаза. — Ты меня убьёшь.
— Не раньше, чем ты войдёшь в меня, — тихо ответил тот, раздвигая ноги шире, приглашая, зазывая, почти умоляя.
Макс навис над ним - медленно, осторожно, лёг телом на тело, чувствуя, как сердце Шарля колотится где-то под его грудной клеткой. Приставил головку к входу, замер.
— Смотри на меня, — попросил он. — Всё время. Я хочу видеть твои глаза.
Шарль посмотрел. Синий неон отражался в зрачках Макса, делая их почти фиолетовыми. В них не было страха. Было только желание - огромное, почти пугающее, но такое правильное.
Макс вошёл - медленно, до конца, на несколько секунд замирая, давая Шарлю привыкнуть к размеру, к наполненности, к тому, как чужая плоть становится частью его тела.
— Можно двигаться? — прошептал он, уткнувшись лбом в лоб Шарля.
— Пожалуйста, — ответил тот, и голос его сорвался.
Макс начал двигаться - плавно, глубоко, каждой клеткой тела чувствуя, как Шарль сжимается вокруг него. Как его пальцы впиваются в плечи. Как ноги обхватывают поясницу, притягивая ближе, ещё ближе, настолько близко, что становится невозможно дышать.
Шарль не стонал - он выдыхал имя Макса, как молитву. С каждым толчком тише, с каждым движением отчаяннее. Внутри него росло что-то огромное, тёплое, почти болезненное - и он не знал, чем это закончится.
— Макс, я.. я сейчас.. — прохрипел он, чувствуя, как всё тело натягивается, как струна.
— Я с тобой, — ответил Макс, ускоряясь. — Держись за меня. Я не отпущу.
Шарль кончил - громко, отчаянно, выгибаясь дугой, выкрикивая его имя в потолок, в неон, в эту ночь, которая навсегда изменила его. Внутренние мышцы сжались вокруг Макса, и тот последовал за ним - через несколько секунд, глухо застонав, прижимаясь лицом к шее Шарля, вживаясь в него всем телом.
Они лежали так долго. Дождь за окном стихал, превращаясь в тихий шёпот. Синий свет мерцал, отбрасывая танцующие тени на стены.
Макс первым пришёл в себя, перекатился на бок, потянул Шарля к себе, укутывая в одеяло и в собственные руки.
— Ты как? — спросил он, касаясь губами влажного виска.
— Живой, — ответил Шарль. — Впервые за долгое время — по-настоящему живой.
Он прижался спиной к груди Макса, чувствуя, как чужое сердце постепенно замедляется, как чужие пальцы перебирают его волосы, как чужие губы оставляют лёгкие поцелуи на плече.
— Макс?
— М?
— Спасибо, что не испугался. Что не ушёл. Что остался.
Макс прижал его крепче.
— Я теперь всегда буду оставаться. Попробуй только уйди.
Лето всегда пролетало слишком быстро, и никому из ребят не хотелось, чтобы оно заканчивалось. Им всем нравилось тусоваться в компании, не спать до раннего утра, а потом, просыпаясь поздним вечером, вновь идти тусоваться. Воздух был наполнен беззаботностью, смехом Ландо, вечными спорами Карлоса и Оскара, запахом сигарет и чего-то жареного с костра. Казалось, что это лето будет длиться вечно. Но оно таяло, как дым от сигареты Шарля, - слишком быстро и почти незаметно.
Шарль и Макс так и не сказали друг другу несколько важных слов. Макс боялся, что может спугнуть этим Леклера, ведь он прекрасно видел его изменения - и в общих кругах, и с ним тет-а-тет. Иногда, когда Шарль думал, что никто не смотрит, в его глазах мелькало что-то тёплое, почти живое, но стоило Максу подойти ближе, как этот огонёк тут же прятался, сменяясь привычной усталостью. Это порождало в Ферстаппене слишком много сомнений. А правда ли монегаск чувствует себя лучше? А правда ли все те слова, которые он говорил в ту ночь под синим неоном? А было ли это всё вообще правдой? Думать об этом было просто невероятно тяжело. Особенно когда лежишь без сна в три часа ночи и смотришь на потолок, а рядом - тёплое плечо Шарля, который уже давно уснул, но Макс всё ещё не может поверить, что это происходит на самом деле.
Но ещё тяжелее было делать вид, что они просто друзья. Сидя за столом в компании, они часто встречались глазами - смотрели друг на друга чуть дольше, чем нужно, считывали эмоции, улыбались только уголками губ и потом быстро отводили взгляды, чтобы никто ничего не понял. Сердце Макса каждый раз пропускало удар, когда их глаза встречались. А Шарль в такие моменты чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее - то самое, от чего таблетки переставали помогать. Но при этом, стоило им остаться наедине, как они моментально сливались в поцелуях, прикасались слишком тепло и жадно друг к другу, выдыхали шумно носом, переплетали пальцы, вжимались друг в друга так сильно, будто боялись, что если разомкнутся хоть на секунду - всё исчезнет, растворится, как утренний туман. Но им приходилось расставаться. Каждое утро. Каждый вечер. И это было похоже на маленькую смерть.
Макс стал постоянно провожать Шарля домой - подолгу гуляя по ночным улицам, держась за руки в тёмных переулках, где их никто не видел. Чаще оставаться у него на ночь, засыпая в обнимку и просыпаясь с чувством, что всё наконец-то правильно. Он начал радовать Леклера какими-то мелочами: приносил его любимый кофе с корицей, оставлял смешные записки в кармане его толстовки, включал под утро музыку, под которую они медленно танцевали на кухне, пока за окном только начинало светать.
Но так же часто Макс заводил разговоры о том, что Леклеру пора прекращать принимать препараты, общаться на эту тему с лечащим врачом, да хотя бы начать уменьшать дозу. Он делал это мягко, осторожно, боясь надавить слишком сильно, но внутри него росло беспокойство. Ему казалось, что таблетки - это стена между ними, которую он не может пробить. Что пока Шарль принимает их, он не до конца здесь, не до конца с ним.
В одну из ночей, когда они снова ночевали у Шарля, этот разговор вновь начался.
Было уже далеко за полночь. Дождь за окном давно стих, оставив после себя только влажный асфальт и редкие капли, падающие с козырька подъезда. Комнату освещал только тусклый свет от уличного фонаря, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Они лежали на кровати - Шарль на спине, Макс на боку, подперев голову рукой. Пальцы нидерландца медленно перебирали пряди тёмных волос, спутанных после сна, и Шарль чувствовал, как от этого прикосновения по телу разливается приятная истома.
— Шарль, — тихо позвал Макс, нарушая тишину, которая была такой же тёплой, как их сплетённые ноги под одеялом.
— М? — Леклер не открывал глаз, только чуть повернул голову в сторону Макса, подставляясь под его ладонь, как кот.
— Нам нужно поговорить, — голос Макса был мягким, но в нём чувствовалась та самая нотка, от которой Шарль внутренне напрягался. Он знал этот голос. Знал, что сейчас начнётся.
Шарль открыл глаза. В темноте они казались почти чёрными, глубокими, как колодец, на дне которого всё ещё прятался страх.
— О чём? — спросил он, хотя уже догадывался.
— О твоих таблетках, — Макс провёл большим пальцем по скуле Шарля, пытаясь смягчить неизбежное. — Я не хочу давить. Я просто волнуюсь. Ты последнее время... ты другой. Когда мы одни. Когда ты забываешь их принять, ты становишься живее. Громче смеёшься. Дольше смотришь на меня. Я вижу это.
Шарль выдохнул - медленно, шумно, будто выпускал из лёгких весь воздух разом. Отвёл взгляд в потолок, где плясали серые тени от веток за окном. Пальцы его привычно потянулись к тумбочке, где лежал блистер, но он остановил себя сам. Не сейчас.
— Ты не понимаешь, — тихо сказал он. — Без них я... я не могу спать. Мне снятся кошмары. Я начинаю паниковать из-за того, что раньше не замечал. Голоса в голове становятся громче. Я начинаю сомневаться во всём - в себе, в тебе, в нас.
Он замолчал, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тревога - липкая, холодная, противная. Макс взял его ладонь в свои, переплёл пальцы, прижался губами к костяшкам.
— Я знаю, что не понимаю всего, — ответил Макс, глядя на него снизу вверх. — Я не знаю, каково это — жить с тем, что у тебя внутри. Но я вижу тебя, Шарль. Настоящего. Того, кто смеётся, когда я щекочу его бока. Того, кто танцует на кухне в три часа ночи в моей футболке. Того, кто смотрит на меня так, будто я - целый мир. И я боюсь, что таблетки крадут его у меня. И у тебя.
Шарль почувствовал, как к глазам подступают слёзы — непрошенные, глупые, какие-то детские. Он не плакал уже давно - таблетки крали и это тоже. Но сейчас, когда Макс смотрел на него так, будто он был чем-то бесконечно ценным, слёзы текли сами.
— А если без них я стану только хуже? — прошептал Шарль, и голос его дрожал. — Если я сорвусь? Если начну срываться на тебе? Если ты увидишь меня настоящего и поймёшь, что я тебе не нужен?
Макс придвинулся ближе, взял лицо Шарля в ладони, большими пальцами вытирая слёзы, которые катились по щекам. Смотрел прямо в глаза - в эти заплаканные, испуганные глаза, в которых больше не было пустоты, а была только боль и надежда.
— Ты не можешь стать хуже, — твёрдо сказал он. — Потому что нет ничего хуже, чем быть наполовину живым. Я видел тебя без таблеток. Ты смеялся. Ты злился. Ты хотел меня так, что у нас простыни горели. Ты был живым. И это пугало тебя. Но это не пугало меня. Это пугало тебя, потому что ты забыл, каково это - чувствовать.
Он замолчал на секунду, провёл пальцем по солёной дорожке на щеке Шарля.
— Я не прошу тебя бросать их завтра. Я прошу тебя поговорить с врачом. Сказать ему, что ты хочешь попробовать уменьшить дозу. Что есть кто-то, кто держит тебя. Что ты не один.
Шарль всхлипнул - тихо, почти беззвучно - и уткнулся лицом в грудь Макса, вжимаясь, прячась, будто в его объятиях можно было спрятаться от всего мира. Пальцы вцепились в чужую футболку, комкая ткань.
— А если я без них перестану тебя чувствовать? — прошептал он куда-то в ключицу Макса. — Если окажется, что всё это - только из-за таблеток? Что я на самом деле ничего к тебе не испытываю?
Макс прижал его крепче, обхватил руками, укутал в одеяло и в себя, чувствуя, как дрожит тело Шарля, как часто бьётся его сердце.
— Тогда мы узнаем это, — ответил он, поцеловав макушку. — Вместе. Но я знаю, что это не так. Потому что таблетки не заставляют тебя смотреть на меня так, как ты смотришь. Таблетки не заставляют тебя тянуться ко мне во сне. Таблетки не заставляют тебя бояться потерять меня. Это всё - ты. Настоящий. Просто ты забыл, какой ты.
Шарль молчал долго. Так долго, что Макс уже начал думать, что тот уснул. Но потом Леклер поднял голову, посмотрел на него - уставший, заплаканный, но в его глазах больше не было пустоты. В них было что-то твёрдое. Что-то решительное.
— Я попробую, — выдохнул он. — Поговорю с врачом. Не знаю, когда. Но я попробую. Ради себя. И ради тебя.
Макс улыбнулся - той самой улыбкой, от которой у Шарля внутри всё переворачивалось. Поцеловал его в лоб, потом в щёку, потом в уголок губ - нежно, почти невесомо.
— Я никуда не уйду, — пообещал он. — Что бы ни случилось. Даже если ты решишь, что я тебе не нужен. Я всё равно буду рядом. Потому что ты - это ты. И я тебя выбрал. Целиком. Со всеми таблетками, кошмарами и страхами.
Шарль снова уткнулся в его грудь, слушая, как бьётся чужое сердце - ровно, уверенно, как метроном.
— Спасибо, — прошептал он, чувствуя, как страх внутри начинает понемногу отпускать. — Что не боишься меня.
— Есть только одна вещь, которой я боюсь, — ответил Макс, перебирая его волосы. — Что ты когда-нибудь решишь, что не заслуживаешь любви. Потому что это будет неправдой.
Они заснули под утро, сплетённые в объятиях, как два корня одного дерева. Дождь за окном давно кончился, и в комнату пробивался первый робкий свет, очерчивая их силуэты на простынях. Внутри Шарля - там, где долгие годы было только лекарственное спокойствие и ватная тишина - теперь что-то пульсировало. Маленькое, хрупкое, но живое. И оно не боялось света.
Решение пришло не вдруг. Оно созревало внутри Шарля несколько недель - колючее, пугающее, но такое желанное. После того разговора в спальне, когда Макс держал его за руки и смотрел своими спокойными глазами, Шарль впервые за долгое время почувствовал, что хочет попробовать. Не ради Макса - ради себя. Ради того, чтобы узнать: кто он без этих маленьких белых кружочков, которые делали его тихим, удобным, пластиковым.
Он записался к врачу. Тот долго слушал, задавал вопросы, хмурился. Говорил о рисках, о синдроме отмены, о том, что нельзя резко бросать антидепрессанты после стольких лет приёма. Нужно снижать дозу постепенно, под наблюдением, с отслеживанием состояния.
Шарль кивнул. Согласился. И вышел из кабинета с новой схемой.
Первые дни были терпимыми. Голова слегка кружилась, в висках стучало, но он списывал это на усталость. Макс был рядом - молчаливым, тёплым, надёжным. Они лежали на кровати, и Шарль чувствовал, как пальцы нидерландца перебирают его волосы, как чужие губы касаются виска, как чужое дыхание смешивается с его дыханием.
— Держишься? — тихо спрашивал Макс.
— Держусь, — отвечал Шарль, и в этот момент верил в это.
Но через неделю началось то, чего он боялся больше всего.
Сначала пришли сны. Не просто кошмары - что-то липкое, вязкое, от чего он просыпался в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Ему снились родители, которые кричали друг на друга. Снились таблетки, которые рассыпались по полу бесконечной белой дорожкой, а он не мог их собрать. Снился Макс, который уходил, оборачивался, и в его глазах была пустота - такая же, какая раньше жила в самом Шарле.
Он просыпался с мокрым лицом и не мог понять - это пот или слёзы.
Потом пришла тревога. Не та, тихая, к которой он привык за годы. Нет - настоящая, животная, которая заставляла сердце колотиться так, будто вот-вот выскочит из груди. Он не мог сидеть на месте. Не мог лежать. Не мог есть. Тело стало чужим - оно требовало, кричало, металось. А внутри, там, где раньше была только тишина, теперь выла пустота.
И тогда начались срывы.
— Макс, — выдохнул Шарль в один из вечеров, когда они сидели на кухне. Его пальцы дрожали так сильно, что кружка с чаем едва не упала на пол. — Я не могу. Я больше не могу.
— Что случилось? — Макс тут же оказался рядом, ладонь легла на поясницу, другая - на затылок.
— Всё внутри кричит, — прошептал Шарль, и голос его ломался. — Я не знаю, что это. Я хочу залезть под кожу. Я хочу перестать быть собой. Я хочу принять эти грёбаные таблетки и чтобы всё снова стало тихо.
Он ударил кулаком по столу - не сильно, но больно. Костяшки тут же покраснели, а Шарль даже не заметил. Он смотрел в одну точку, и его глаза были полны того самого отчаяния, которое он так долго прятал под лекарственным спокойствием.
— Я ненавижу это, — прошипел он, и голос его сорвался на крик. — Я ненавижу, что без них я становлюсь вот этим. Сломанным. Злым. Невыносимым.
Макс не отстранился. Не испугался. Он взял руки Шарля в свои, разжал сжатые кулаки, поцеловал покрасневшие костяшки.
— Ты не сломанный, — сказал он тихо. — Ты живой. И это больно. Но это пройдёт.
— А если не пройдёт? — Шарль почти выл. — А если я навсегда останусь таким?
— Тогда мы научимся с этим жить, — ответил Макс. — Вместе.
Были ночи, когда Шарль кричал. Были утра, когда он не мог встать с кровати. Были дни, когда он ненавидел Макса за то, что тот смотрит на него с этим спокойствием. Он срывался - говорил гадости, толкал, закатывал истерики. Однажды даже швырнул в стену кружку, которую ему подарил Макс.
— Уйди, — хрипел он, стоя посреди комнаты с разбитыми пальцами. — Просто уйди. Не смотри на меня. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким.
Макс не ушёл.
Он подошёл, взял Шарля за плечи, притянул к себе, несмотря на сопротивление, и просто держал. Держал, пока тот не перестал вырываться. Держал, пока тело не обмякло, а слёзы не залили чужую футболку.
— Я здесь, — повторял Макс снова и снова. — Я никуда не уйду. Даже если ты разобьёшь всю посуду в доме. Даже если ты будешь кричать на меня. Даже если ты скажешь, что ненавидишь меня. Я останусь.
Шарль рыдал у него в плече, цепляясь пальцами за его спину, и впервые за долгое время чувствовал - не лекарственную тишину, а настоящую. Ту, которая приходит не от таблеток, а от того, что рядом есть кто-то, кто не бросает.
А потом начались проблемы с мамой.
Она заметила не сразу - Шарль умело скрывал, что больше не принимает препараты. Но однажды, когда она зашла в его комнату, чтобы убрать посуду после ужина, её взгляд упал на блистер, который лежал на тумбочке. Полный. Нетронутый уже несколько недель.
Разговор был тяжёлым.
— Ты что, с ума сошёл?! — её голос звенел от напряжения, руки тряслись. — Ты принимаешь их столько лет! Ты не можешь просто взять и бросить!
— Мам, я под наблюдением врача, — пытался объяснить Шарль, но она не слушала.
— Это из-за него, да? — она почти выплюнула это слово. — Из-за этого Макса? Он вбил тебе в голову, что ты здоров? Что тебе не нужна помощь?
— Он не вбивал мне ничего, — голос Шарля стал твёрже. — Это моё решение. Я хочу попробовать жить без них.
— Ты не сможешь! — закричала мать. — Ты болен, Шарль! У тебя диагноз! Это не пройдёт от того, что какой-то мальчик целует тебя по ночам!
Шарль почувствовал, как внутри закипает злость - та самая, настоящая, которую таблетки прятали годами.
— Он не какой-то мальчик, — сказал он, и голос его дрожал. — Он единственный, из-за кого я вообще захотел попробовать. Не для него — для себя. Чтобы узнать, кто я есть на самом деле.
— Ты пожалеешь, — мать отвернулась, и в её голосе слышалась боль. — Ты пожалеешь, и меня рядом не будет.
— Ты сама выбрала не быть рядом, — ответил Шарль и вышел из комнаты, хлопнув дверью.
Он дрожал. Внутри всё кипело - от обиды, от злости, от чувства вины, которое тут же поползло из глубины. Но он не вернулся. Не взял таблетки. Не позвонил матери.
Вместо этого он набрал Макса.
— Приезжай, — сказал он. — Пожалуйста.
Макс приехал через двадцать минут.
К концу третьей недели без таблеток Шарль понял, что с ним происходит что-то странное.
Тревога никуда не ушла - она поселилась где-то в основании позвоночника и напоминала о себе каждый раз, когда он оставался один. Сны всё ещё были липкими, тяжёлыми, после них хотелось выть. Но появилось кое-что ещё.
Он хотел Макса.
Не просто - хотел касаться, целовать, чувствовать его кожу, его дыхание, его тело. Это желание было огромным, почти болезненным. Оно накатывало волнами - на занятиях, на прогулках, даже когда они просто сидели в компании и Макс случайно касался его коленом под столом.
Раньше, на таблетках, секс был приятным, но каким-то… отстранённым. Как будто он смотрел на себя со стороны. Сейчас же всё горело. Каждый взгляд Макса отзывался внизу живота, каждое прикосновение заставляло дыхание сбиваться.
— Ты какой-то… другой, — заметил Макс однажды, когда они лежали на кровати после очередной долгой ночи.
— Плохо? — Шарль повернул голову, глядя на него.
— Хорошо, — Макс улыбнулся, провёл пальцем по его губе. — Очень хорошо. Ты хочешь меня. По-настоящему.
— Я всегда хотел, — честно ответил Шарль. — Просто раньше я этого не чувствовал.
Макс поцеловал его - и этот поцелуй снова разжёг пожар. Шарль прижался к нему всем телом, руками вцепился в чужую футболку, застонал в губы. Он хотел больше. Всегда больше.
Их встречи стали чаще. Гораздо чаще. Шарль сам тянул Макса в спальню, сам расстёгивал пуговицы, сам опускался на колени. Он был жадным, голодным, почти диким - и это пугало его, но он не мог остановиться. Тело требовало, и он отдавался этому требованию без остатка.
Макс не жаловался. Он только улыбался - своей тёплой, чуть хищной улыбкой - и подчинялся. Иногда вёл сам. Иногда позволял Шарлю быть сверху, смотреть на него сверху вниз, запрокидывать голову и выдыхать его имя.
— Ты меня когда-нибудь убьёшь, — шептал он, когда они лежали обессиленные, переплетённые мокрыми телами.
— Но какая красивая смерть, — отвечал Шарль и снова тянулся к нему.
В тот день Шарля накрыло с утра.
Он проснулся - и сразу понял, что не сможет ждать до вечера. Внутри всё горело, требовало, кричало. Каждая секунда вдали от Макса казалась пыткой. Тело стало чужим - оно жило своей, голодной, почти животной жизнью, и Шарль не мог с этим справиться. Да и не хотел.
Он написал короткое сообщение: «Я еду к тебе. Дома?»
Ответ пришёл через минуту: «Да. Что-то случилось?»
«Случилось. Откроешь — узнаешь».
Такси неслось по городу быстрее обычного, но Шарлю казалось, что они ползут. Он сжимал телефон в руке, заставляя себя не писать ещё. Барабанил пальцами по колену, смотрел в окно на мелькающие дома и считал секунды. В горле пересохло, ладони вспотели, а где-то внизу живота пульсировало то самое напряжение, которое не давало покоя всё утро.
Когда он позвонил в дверь, Макс открыл почти сразу - растрёпанный, в домашней футболке и мягких штанах, пахнущий сном и чем-то своим, родным.
— Привет, — он смотрел встревоженно, но в глазах уже мелькало понимание. — Что слу…
Шарль не дал ему договорить.
Он шагнул вперёд, толкнул Макса внутрь прихожей, захлопнул за собой дверь ногой. А потом набросился - жадно, отчаянно, впиваясь в чужие губы, кусая, царапая, прижимая Макса к стене так сильно, будто боялся, что тот исчезнет.
— Шарль… — выдохнул Макс между поцелуями, пытаясь отстраниться на секунду. Его руки легли на чужие бёдра, сжали, но не оттолкнули - только придержали.
— Не сейчас, — прохрипел Леклер, вжимаясь в него всем телом, давая почувствовать, как сильно он возбуждён. В голосе его слышалась мольба и приказ одновременно. — Не спрашивай сейчас. Потом. Всё потом.
Макс посмотрел на него - на расширенные зрачки, на прикушенные губы, на дрожащие пальцы, которые уже тянули край его футболки. И кивнул.
Он перехватил инициативу - резко развернул Шарля, прижал к стене грудью, на секунду замирая, чтобы прошептать на ухо:
— Тогда не жалуйся.
Шарль только выдохнул - шумно, сквозь зубы - и откинул голову назад, ударяясь затылком о стену.
Макс стянул с него футболку - резко, почти разрывая, и его ладони тут же оказались на голой коже, скользнули по груди, по животу, сжали бёдра. Он целовал шею Шарля - жадно, оставляя следы, покусывая кожу, вбирая её в рот. Шарль стонал, цеплялся пальцами за чужие плечи, выгибался, подавался навстречу каждому прикосновению.
— Я хочу тебя, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что у Макса внутри всё перевернулось. — Так хочу, что не могу дышать. Всё утро думал о тебе. Завтрак не мог съесть.
— Тогда иди в комнату, — хрипло ответил Макс, отстраняясь ровно настолько, чтобы Шарль мог пройти. — Быстро.
Леклер не заставил себя ждать. Он почти побежал по коридору, толкнул дверь в спальню Макса и рухнул на кровать, не снимая даже обувь. Макс зашёл следом, закрыл дверь, и в комнате стало темно - только свет с улицы пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы.
— Раздевайся, — сказал Макс, и это не было просьбой.
Шарль послушался - дрожащими пальцами расстегнул джинсы, стянул их вместе с боксерами, отбросил в сторону. Остался полностью обнажённым на чужой постели, и стыда не было - только желание, огромное, всепоглощающее.
Макс смотрел на него. На бледную кожу в полумраке, на выступающие ключицы, на напряжённый живот, на эрекцию, которая говорила сама за себя. Смотрел и улыбался - тёмной, хищной улыбкой собственника.
— Красивый, — сказал он, стягивая с себя футболку и штаны. — Мой.
Он навис над Шарлем - медленно, давая тому время отстраниться, если вдруг передумает. Но Шарль не отстранился. Наоборот - потянулся навстречу, обхватил ногами талию Макса, притянул к себе, вжимаясь всем телом.
— Не томи, — выдохнул он в губы. — Пожалуйста.
Макс поцеловал его - глубоко, медленно, языком проходя по нёбу, вызывая новую волну дрожи. Одной рукой скользнул к тумбочке, нащупал смазку, открыл её почти беззвучно. Холодные пальцы коснулись Шарля там, и тот выгнулся дугой, вцепляясь в простыни.
— Тише, — прошептал Макс, вводя палец, потом второй. — Терпи. Хочешь меня — терпи.
Шарль закусил губу, зажмурился, чувствуя, как внутри разливается жар. Пальцы Макса двигались медленно, растягивая, подготавливая, и каждое движение отзывалось внизу живота новой волной желания. Шарль не стонал - он дышал. Часто, шумно, почти всхлипывая.
— Хватит, — прохрипел он, когда терпеть больше не было сил. — Макс, хватит. Я готов. Давно готов. Просто возьми меня.
Макс убрал пальцы, нанёс смазку на себя, приставил головку к входу. Замер на секунду, глядя в глаза Шарля - влажные, блестящие, полные того самого голода.
— Смотри на меня, — попросил он. — Не закрывай глаза.
Шарль посмотрел. В синеватом полумраке комнаты глаза Макса казались почти чёрными, в них горело что-то тёмное, жаркое, бесконечно родное.
Макс вошёл - медленно, до конца, давая Шарлю время привыкнуть к размеру, к наполненности, к тому, как чужое тело становится частью его. Шарль выдохнул - протяжно, сквозь зубы, пальцами вцепился в чужие плечи, ногами обхватил чужую поясницу.
— Можно? — прошептал Макс, уткнувшись лбом в его лоб.
— Давно, — ответил Шарль и сам подался бёдрами навстречу.
Макс начал двигаться. Сначала медленно, плавно, почти нежно - входил и выходил, заставляя Шарля чувствовать каждый миллиметр. А потом быстрее. Жёстче. Глубже. Каждый толчок отдавался внутри Шарля новой волной удовольствия, заставлял выгибаться, стонать, царапать спину Макса ногтями.
— Да, — выдыхал Шарль, чувствуя, как внутри нарастает взрыв. — Да, да, не останавливайся.
Макс не останавливался. Он вошёл в ритм - ровный, глубокий, почти гипнотический - и смотрел на Шарля сверху вниз. На его прикушенные губы, на закрытые глаза, на влажную кожу, на то, как он ловит ртом воздух.
— Открой глаза, — попросил Макс, и Шарль послушался. — Я хочу видеть, как ты кончаешь.
Шарль не выдержал. Он кончил первым - с громким, протяжным стоном, выгибаясь дугой, вцепляясь пальцами в плечи Макса, сжимаясь вокруг него изнутри. Это ощущение — горячее, пульсирующее, всёпоглощающее - потянуло за собой и Макса. Тот уткнулся лицом в шею Шарля, глухо застонал, входя в последний раз глубоко-глубоко, и замер, чувствуя, как тело отпускает.
Они лежали молча. Потные, сбившиеся, сплетённые в один узел. Дыхание постепенно выравнивалось, сердца замедляли бег.
Макс перекатился на бок, потянул Шарля к себе, прижимая к груди. Пальцами перебирал влажные волосы, целовал висок, гладил по спине.
— Что это было? — тихо спросил он.
— Я соскучился, — ответил Шарль, не поднимая головы. — Очень сильно.
— Ты видел меня четыре часа назад.
— Вот именно, — Шарль поднял лицо, и в его глазах не было пустоты. Была только нежность и какая-то почти детская благодарность. — Четыре часа без тебя — это слишком много.
Макс улыбнулся, притянул его к себе, поцеловал в лоб.
— Привыкай. Я теперь никуда не денусь.
Они заснули под вечер, так и не встав с кровати. А за окном снова начинался дождь - тихий, тёплый, летний. И Шарль, засыпая, впервые за долгое время чувствовал не тревогу, не страх, не пустоту.
Только покой.
И губы Макса на своих волосах.
Синдром отмены накрыл Шарля не волной - цунами.
Это случилось на четвёртой неделе после того, как он в последний раз достал блистер из тумбочки. Четыре недели - достаточно, чтобы организм понял: лекарства не вернутся. И он взбунтовался.
Шарль не помнил, как началось. Помнил только, что проснулся утром с таким чувством, будто внутри него кто-то умер. Не образно — буквально. Тяжесть в груди была физической, осязаемой. Он лежал на кровати Макса, смотрел в потолок и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело стало чужим - свинцовым, неподъёмным, будто его придавило к матрасу невидимой плитой.
— Шарль? — Макс повернулся на бок, сонно моргая. — Ты чего не спишь?
Шарль не ответил. Не мог. Губы не слушались, язык прилип к нёбу, в горле стоял ком, который невозможно было проглотить.
— Шарль, — уже тревожнее повторил Макс, садясь. — Что с тобой?
Он коснулся его плеча, и это прикосновение обожгло. Буквально - кожу будто иголками пронзило. Шарль дёрнулся, но не издал ни звука.
— Не… — выдавил он наконец. — Не трогай.
Голос был чужим — сиплым, мёртвым. Он сам испугался того, как это прозвучало.
Макс отдёрнул руку, но не ушёл. Сел на край кровати, смотрел на Шарля. В его глазах не было страха - только боль. Боль от того, что он не знал, как помочь.
— Я здесь, — тихо сказал он. — Я просто буду здесь. Хорошо?
Шарль не ответил. Он смотрел в потолок и чувствовал, как внутри, в самой глубине, открывается чёрная дыра. Она затягивала всё - мысли, чувства, воспоминания. Даже желание жить.
Дни перемешались в один бесконечный серый ком.
Шарль не вставал с кровати. Не ел. Не пил. Макс приносил воду, садился рядом, уговаривал сделать глоток - и Шарль глотал, потому что не мог сопротивляться. Но еда возвращалась обратно - тело отказывалось принимать что-либо, кроме пустоты.
— Ты должен поесть, — говорил Макс, держа в руках тарелку с бульоном. — Хотя бы немного.
— Зачем? — голос Шарля был плоским, как асфальт. — Всё равно всё внутри сгнило.
Макс ставил тарелку на тумбочку, ложился рядом, обнимал - осторожно, не касаясь кожи через ткань, потому что Шарль не выносил прикосновений в такие дни. И просто лежал. Часами. Молча.
— Ты не один, — повторял он снова и снова, как мантру. — Я здесь. Я не уйду.
Шарль верил ему. Но это не помогало. Потому что боль была сильнее веры.
Иногда он плакал. Иногда - нет. Иногда лежал с открытыми глазами, глядя в одну точку, и не мигал подолгу. Иногда засыпал и кричал во сне - так, что Макс вскакивал посреди ночи, тряс его за плечи, возвращая в реальность.
— Шарль, проснись, это сон, это просто сон, я здесь, я рядом.
Шарль просыпался мокрым от пота, с расширенными зрачками, и долго не мог понять, где он - в реальности или в кошмаре, где Макс уходил, бросал его, исчезал.
— Ты не уйдёшь? — шептал он, вцепляясь в чужую футболку.
— Никогда, — отвечал Макс. — Никогда.
Однажды ночью Шарлю приснился отец. Тот стоял в дверях, собирал чемодан, и в его глазах была такая холодная решимость, что у Шарля внутри всё оборвалось. «Папа, не уходи», — кричал он, но отец не слышал. Или делал вид. Дверь закрылась, и Шарль остался один в пустой квартире, где эхо разносило его собственный плач.
Он проснулся с криком. Настоящим, диким, гортанным - таким, что Макс подскочил, будто его ударило током.
— Шарль! Шарль, посмотри на меня! — он схватил его за плечи, встряхнул. — Это сон. Это просто сон. Ты в моей комнате. Я здесь. Я никуда не ушёл.
Шарль смотрел на него безумными глазами, не веря. Дрожал так сильно, что зубы стучали. А потом разрыдался - громко, навзрыд, как маленький ребёнок, уткнувшись в грудь Макса и вцепившись в него мёртвой хваткой.
— Я боюсь, — выл он. — Я боюсь засыпать, потому что там ты всегда уходишь. Всегда. Я не могу это больше видеть.
— Смотри на меня, — Макс взял его лицо в ладони, поднял. — Смотри. Я здесь. Я реален. Я не уйду. Ты понял? Никогда. Даже если ты прогонишь меня. Даже если ты скажешь, что ненавидишь меня. Я останусь.
Шарль смотрел в его глаза - зелёные, тёплые, живые - и постепенно дрожь утихала. Дыхание выравнивалось. Сердце переставало колотиться где-то в горле.
— Пообещай, — прошептал он.
— Обещаю, — ответил Макс. — На всю жизнь.
Это было не обещание. Это была клятва.
Сорок второй день без таблеток стал поворотным.
Шарль проснулся утром - и впервые за долгое время не почувствовал этой тяжёлой свинцовой плиты на груди. Тело слушалось. Голова была ясной. Внутри - не пустота, а тишина. Но не мёртвая, какая была на таблетках, а живая, спокойная, как в безветренный день.
Он повернул голову. Макс спал рядом - растрёпанный, с приоткрытым ртом, одной рукой прижимая Шарля к себе даже во сне. И в груди разлилось что-то тёплое, почти забытое. Не благодарность. Не нежность. Что-то большее.
Шарль осторожно коснулся губами его лба. Макс не проснулся, только вздохнул во сне и притянул его ближе.
— Я люблю тебя, — прошептал Шарль так тихо, чтобы не разбудить. — Я, наверное, всегда любил. Просто боялся.
Он сам не знал, зачем говорит это сейчас, когда Макс не слышит. Может быть, чтобы проверить слова на вкус. Может быть, чтобы привыкнуть к ним. Люблю. Люблю. Люблю.
Слово оказалось лёгким. Не страшным. Домашним.
Макс проснулся через час. Открыл глаза, увидел, что Шарль смотрит на него - не в стену, не в потолок, а именно на него, живого, настоящего - и замер.
— Ты… — он сел на кровати, щурясь от утреннего солнца. — Ты выглядишь… иначе.
— Иначе, — согласился Шарль. — Мне кажется, я слышу птиц.
За окном и правда кто-то чирикал. Настойчиво, радостно, по-весеннему, хотя была уже глубокая осень.
— Ты ел вчера. — Макс не спрашивал, он утверждал. — Ты съел почти половину.
— И не вырвало, — добавил Шарль, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Первой улыбке за полтора месяца.
Макс смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. Он не плакал - просто смотрел. Дышал. Боялся спугнуть.
— Шарль, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты возвращаешься. Потихоньку. Но ты возвращаешься.
— Я никогда не уходил, — ответил Шарль. — Я просто… потерял дорогу. А ты нашёл меня.
Он протянул руку, коснулся щеки Макса, провёл большим пальцем по скуле.
— Я люблю тебя, — сказал он. Вслух. Глядя в глаза. Без страха. — Я люблю тебя, Макс. Я не знаю, когда это случилось. Наверное, на балконе. Или в автобусе. Или когда ты читал мне Кафку. Но я люблю тебя. Ты - причина, по которой я захотел жить. Не существовать. Жить.
Макс выдохнул - так, будто всё это время не дышал. А потом взял лицо Шарля в ладони и поцеловал. Долго, нежно, так, словно от этого поцелуя зависела жизнь.
— Ты — моя жизнь, — сказал он, отрываясь. — Я тоже люблю тебя. С того вечера на балконе. Я просто боялся сказать.
— Трусы, — усмехнулся Шарль, и это была уже настоящая улыбка - тёплая, живая, со следами слёз.
— Трусы, — согласился Макс. — Но теперь — нет.
Он взял его за руку, переплёл пальцы.
— Будешь моим парнем? — спросил он. — Официально?
— А мы разве уже нет? — притворно удивился Шарль.
— Теперь да, — Макс поцеловал его в лоб. — Теперь точно.
Кошмары ушли не сразу. Ещё несколько недель Шарлю снились липкие, тягучие сны - но они стали тише. Коротче. А потом однажды ночью он проснулся от того, что Макс гладит его по волосам, и понял, что не помнит, что ему снилось. Впервые за много лет.
Сон был пустым. И это было счастье.
Книга всё это время лежала на тумбочке. «Письма к Милене». Шарль иногда перечитывал отдельные фразы, находил в них утешение, когда становилось слишком темно.
«Ты для меня не женщина, ты для меня - оружие».
Когда-то эти слова вызывали в нём дрожь. Слишком близко. Слишком больно.
Но теперь он смотрел на них иначе.
Он думал о Максе. О том, как тот вошёл в его жизнь - не громко, не пафосно, а просто. Зашёл на балкон и остался. Был рядом, когда Шарль был невыносим. Не ушёл, когда тот кричал на него. Держал за руки, когда хотелось разбить всё вокруг. Гладил по голове, когда слёзы текли сами.
— Ты знаешь, — сказал Шарль однажды вечером, листая книгу. — Кафка писал Милене, что не может даже умереть спокойно, потому что тогда то, что он к ней чувствует, некуда будет деть.
Макс сидел рядом, обняв его за плечи, и слушал.
— А я теперь понимаю, — продолжил Шарль, закрывая книгу. — Я тоже не могу умереть спокойно. Потому что я хочу жить. С тобой.
— Это Кафка сказал? — улыбнулся Макс.
— Нет, — Шарль повернулся к нему. — Это я тебе говорю.
Он положил книгу на тумбочку и больше не открывал её. Потому что больше не нуждался в чужих письмах. У него теперь были свои.
Признаваться было страшно.
Не потому, что друзья могли не принять. Они были свои - Ландо с его бесконечной радостью, Оскар с его молчаливой поддержкой, Карлос с его дурацкими шутками. Просто Шарль никогда не говорил о себе вслух. Никогда не стоял в центре внимания.
Но Макс взял его за руку. Прямо при всех. В кухне, где они пили чай после очередной тусовки.
— Нам нужно кое-что сказать, — начал Ферстаппен, и его голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал.
Ландо оторвался от кружки. Оскар поднял бровь. Карлос замер с печеньем на полпути ко рту.
— Мы встречаемся, — сказал Макс. — Шарль и я.
Повисла тишина. На секунду - показавшуюся вечностью. А потом Ландо взорвался:
— НАКОНЕЦ-ТО! — он вскочил, опрокинув стул. — Я ставил на вас ещё полгода назад! Оски, ты должен мне двадцать евро!
— Я ничего тебе не должен, — спокойно ответил Оскар, но в его глазах плясали смешинки. — Я сам с ними разговаривал.
— Что?! — Ландо обернулся к нему с возмущением.
Карлос наконец дожевал печенье и хлопнул ладонью по столу.
— Ну наконец-то, — сказал он. — А то мы устали смотреть, как вы глазеете друг на друга и делаете вид, что ничего не происходит.
Шарль чувствовал, как щёки горят. Но Макс держал его за руку. И это было главным.
— Вы… вы не против? — спросил Шарль тихо.
— Против? — Ландо подлетел к нему, схватил за плечи. — Дружище, мы за тебя счастливы! Ты последние месяцы ходил как призрак. А теперь смотри, — он обвёл его жестом. — Глаза горят. Ты улыбаешься. Ты живой!
Оскар подошёл, молча протянул руку Максу. Тот пожал её.
— Береги его, — тихо сказал Оскар.
— Обязательно, — ответил Макс.
Карлос обнял Шарля - крепко, по-братски, - и прошептал на ухо:
— Если он тебя обидит, я его убью. Только скажи.
Шарль засмеялся - впервые за долгое время громко, по-настоящему, всем телом.
— Не придётся, — ответил он. — Он хороший.
А Ландо уже открывал вторую пачку печенья.
— Так, — заявил он. — Раз такое дело, надо отмечать. Оскар, тащи пиво. Карлос, заказывай пиццу. Макс, рассказывай всё! Как, когда, где - без подробностей, но всё!
И они сидели до утра - слушали, шутили, смеялись. Шарль молчал больше обычного, но теперь это была не та пустота. Это была тишина человека, которому не нужно говорить, потому что он наконец дома.
Это случилось в ноябре.
Осень выгрызла последние листья с деревьев, воздух стал холодным и прозрачным, как ледяная вода. Они шли пешком - Макс и Шарль - по тому самому маршруту, который когда-то привёл их к последнему автобусу. Путь до конечной остановки, где они тогда вышли под дождь.
Только теперь дождя не было. Были звёзды - яркие, острые, как битое стекло. И холод, от которого хрустел гравий под ногами.
Шарль нёс в руке книгу. «Письма к Милене». Потрёпанную, зачитанную до дыр. А в кармане куртки лежал блистер. Последний. Почти полный.
— Ты уверен? — спросил Макс, когда они подошли к остановке.
Она была пустой. Автобус уже ушёл - последний, как тогда. Скамейка покрылась инеем, фонарь тускло мигал, создавая вокруг оранжевый ореол.
— Уверен, — ответил Шарль.
Он достал из кармана зажигалку. Ту самую, с которой когда-то подкуривал сигареты на балконе, пока Макс не вышел к нему и не изменил всё.
Нашёл старую мусорку - ржавую, покосившуюся - и опустил книгу в неё.
— Ты помнишь, о чём мы говорили? — спросил он, глядя на обложку.
— О Кафке, — тихо сказал Макс. — О том, как он писал Милене письма, которые никогда не отправлял.
— О том, что надежда есть, — добавил Шарль. — Даже когда кажется, что её нет.
Щёлкнула зажигалка. Маленький огонёк лизнул край страницы. Пламя поползло вверх - лениво, неохотно, а потом разгорелось.
— Я больше не хочу жить чужими письмами, — сказал Шарль, глядя, как огонь пожирает слова Кафки. — Я хочу писать свои.
Он высыпал таблетки следом - белые кружочки рассыпались по горящим страницам, на секунду зашипели, и пламя стало ярче. Жёлто-оранжевое, живое, тёплое.
— Смотри, — прошептал Макс, обнимая его за плечи. — Они горят.
— Всё горит, — ответил Шарль. — И это хорошо.
Они стояли обнявшись, глядя, как пламя лижет ржавые края мусорки, как искры улетают в звёздное небо, как пепел кружится в холодном воздухе.
Шарль чувствовал тепло - не только от костра. От Макса. От его рук, сжимающих плечи. От его дыхания на своей щеке. От того, что они здесь. Вместе. Живые.
— Спасибо, — сказал Шарль, не оборачиваясь. — За то, что не ушёл. За то, что ждал. За то, что вытащил меня.
— Ты сам себя вытащил, — ответил Макс, целуя его в висок. — Я просто был рядом. Держал за руку.
— Но ты был, — Шарль повернулся к нему. В его глазах плясали огоньки костра, и пустоты в них не было. Ни капли. - Если бы не ты, я бы до сих пор лежал в кровати и смотрел в потолок. Или хуже.
Макс прижал его к себе, пряча от холода в своей куртке.
— Ты теперь будешь жить, — сказал он. — Не существовать. Жить. Смеяться. Злиться. Плакать. Хотеть. Любить. Всё это - жизнь. И она стоит того.
— С тобой - да, — прошептал Шарль. — С тобой - стоит.
Костер догорал. Последние искры улетали в небо, превращаясь в звёзды.
Макс взял Шарля за руку. Пальцы были холодными, но внутри горело. Горело так сильно, что никакой мороз не мог погасить.
— Пойдём домой, — сказал он.
— Пойдём, — ответил Шарль. — Домой.
И они пошли - два силуэта в ноябрьской ночи, оставляя за спиной пепел от книги, которую больше не нужно было читать.
Потому что теперь они жили свою.
