Silhouette from the past

Длинные волосы красиво переливаются на солнце, Чифую всегда завороженно смотрел на тёмные пряди, растрёпанные ветром, и невольно тянул к ним свои руки. Однако вовремя вспоминал, что эта длина принадлежит не Баджи, ныне покойному, а Казуторе, что отрастил такие волосы и покрасил передние пряди в блонд. Мацуно неоднократно ругался, когда ловил себя на том, что вновь видит в Казуторе Баджи-сана. Если бы Ханемия узнал об этом, Чифую уверен, тот точно бы расстроился. Казутора наблюдает за брюнетом с неким интересом, расплывается в глупой улыбке, когда Чифую вновь целует рыжего кота в макушку, а затем нежно гладит по ней же. Животные очень любят Мацуно, и в таком случае, как Ханемия считает сам, он тоже животное, и тоже до невозможного любит Чифую Мацуно, каким бы суровым он не казался, став взрослее и избавившись от подросткового блонда. Длинноволосый брюнет резко отворачивается, когда Чифую замечает его пристальный взгляд и слабо хихикает, в очередной раз по-доброму улыбаясь Казуторе. Как он простил его? Как нашёл в себе силы сделать, казалось бы, обречённую на нищету жизнь Казуторы, лучше, после его эгоистичного прошлого? Руки Ханемии до сих пор, как кажется их обладателю, по локоть запачканы кровью, и даже кислота не способна исправить ситуацию, как бы сильно брюнет не мечтал об этом. – Перестань на них смотреть, они уже чистые, – бледная ладонь Мацуно аккуратно ложится на расправленные ладони Казуторы. – Казутора, посмотри на меня, – янтарные глаза отрываются от собственных рук и встречаются с заботливым взглядом. – Ты теперь чист. Ком в горле давит всем своим весом на гортань, отчего сам Ханемия дать ответа не в силах. Однако сжатые в полоску губы и полные сожаления глаза говорят сами за себя. Брюнет кивает Мацуно, дабы тот остался доволен ответом, а затем голова удобно ложится на подставленное плечо Чифую. В чужих объятиях весь груз вины из прошлого громко падает на пол, маленькими осколками от удара разлетаясь по разные углы. Стоит Казуторе вдохнуть поглубже, как ноздри щекочет приятный запах духов брюнета, даруя внутреннее успокоение. – Чифую, можно я сегодня посплю с тобой? – Конечно, никогда не спрашивай, просто ложись рядом. Первое время такие странные, как казалось Мацуно, запросы, были крайне подозрительны, однако брюнет старался отнестись с понимаем и всегда разрешал поспать на одной кровати, она большая и места в ней много. А после Чифую относился к этому без какого-либо стеснения, всегда искренне соглашаясь и принимая Ханемию со всеми его страхами, загонами и кошмарами. Иногда кошмары Ханемии воплощались в реальность, особенно по ночам, стоило Чифую начать разговаривать во сне или со слезами звать Баджи. – Баджи-сан, – голубоглазый плохо спал, иногда в такие моменты Казутора молча прикрывал глаза и пытался заглушить любые внешние звуки, дабы совесть не загрызла его с потрохами, ведь он забрал у его спасителя самого важного в жизни человека. Он забрал у Чифую Баджи-сана. Но иногда Казутора мог пересилить себя, принять роль Кейске и придвинуться поближе, обнимая сопящего брюнета. Мацуно, словно автоматически, зарывался рукой в длинные тёмные волосы, а затем постепенно успокаивался. – Тебе не мешают? Может запишем тебя к парикмахеру? – Чифую подходит к Казуторе со спины и начинает пересобирать растрепавшийся хвост. – Не хочу, мне нравится моя длина, – и вновь златоглазый врёт. Казуторе нравились руки Чифую, вечно собирающие чужие волосы, нравилось, как голубоглазый моментально успокаивался во время кошмаров, стоит ему дотронуться до смоляных волос, нравилось, когда Чифую пристально разглядывал Казутору со спины, думая, что сам Казутора этого не замечает. Казутора хотел возместить Баджи, которого сам отобрал когда-то у своего самого дорогого на данный момент человека, ведь больше у него никого кроме Чифую не было. Только заботливый брюнет с чарующими добрыми глазами и поразительно нежной улыбкой. «Ты писал мне письма в тюрьму, я всегда ждал их с трепетом и радостью. Я знаю, что ни одно из моих писем тебе не дойдёт до того места, в котором на данный момент ты находишься, но и отбросить свою самую провальную привычку я не способен. Чифую до сих пор зовёт тебя по ночам, прости, что я выполняю твою роль, когда успокаиваю его во время кошмаров, и прости его, за то что он на это ведётся, он сам не знает об этом. Я забрал у тебя жизнь, забрал у тебя вице-капитана и лучшего друга, забрал твою любовь, ведь знаю, что Чифую был для тебя не просто опорой и поддержкой. Если так будет легче, давай я присмотрю за ним здесь, а ты будешь присматривать за ним оттуда? Что-то сродни ангела-хранителя, который бережёт с небес. Помню, как мы поджигали машины, помню, как я, будучи совсем больным на голову психом, радовался избитому тобой Чифую на базе Вальхаллы, помню, как дрожали мои руки, когда я вонзил в тебя нож, и самое главное воспоминание в моей жизни, это голубоглазый брюнет, до боли красивый, забиравший меня из тюрьмы. Ты нашёл себе самого верного и преданного подчинённого, самого доброго и надёжного друга, самого нежного и заботливого возлюбленного. Я буду любить и оберегать Чифую столько же, сколько и ты, буду стирать его кошмары, защищать от любых опасностей и доверять каждому его слову. Тысяча зим Токио поселились в простой квартире, бледными руками стирая мои слёзы. Прости меня, моя единственная семья на всю жизнь, Баджи Кейске.»