Легенда о Духовном Мастере

Тишина. Она была мягкой, невесомой и по—настоящему вездесущей. Здесь ты навечно одинок и навсегда оставлен, крепко заключён в объятьях мрака. Нет ни радости, ни горя, только единение с самим собой. В состоянии вечного покоя теряешь ощущение времени, отпускаешь обиды и надежды. Всё, что случалось прежде, было горячо любимо сердцем теряет значение. Остаётся только спокойствие. Лишь суть души. Так прощаются с воспоминаниями, медленно и без горечи, почти незаметно. Однако в этом вязком мраке тихо тлел огонёк, его треск давно нашёптывал проклятия. Тяжелое, давящее ощущение в груди настойчивоначало вытеснять опьяняющее спокойствие. Будто кто—то намеренно вгонял нож поглубже в незажившие раны. Липкий холод сковал руки и ноги и уже тянулся к самому сердцу. Невыносимо… невыносимо больно! Горячие слёзы, побежавшие по заледенелой, мертвенной коже заставляли её пылать так, что мертвец взвыл. Его крик эхом прокатился по давно опустевшему залу, окруженному некогда кроваво—красного цвета колоннами. Теперь едва ли можно их так описать: непонятного сероватого цвета, они потрескались и потеряли было величие. Осталось лишь бесформенное безобразие, безрезультатно стремящееся в небеса. — Не отпустишь меня, да? – открыв глаза, тихо спросил лежавший в центре зала юноша.  В его потухших тёмно—фиолетовых глазах отражалось бескрайнее ночное небо, с которого медленно спускались звёзды, оборачивающиесясияющими снежинками у самой земли. Дрожащая рука потянулась к ним, но они, хранящие давнюю обиду, обожгли и без того истерзанное тело. Язык не поворачивался сказать ещё хоть что—то. Он был виноват и не заслуживал даже смерти. Не имел и смелости оглядеться, всем сердцем надеясь, что ему привиделся кошмар. Нет никаких руин, нет обид, его по—прежнему любят и сейчас, если повернёт свинцово тяжелую голову, то увидит прежний яркий, полный невообразимо прелестных вещей и существ мир.  Страшно. Слишком страшно взглянуть в лицо правде. Что—то было неправильно, надломилось и пошло против намеченного плана. Не было ни толики желания смотреть на то, к чему привели его ошибки, и сил вспоминать их тоже.  Ногти с отвратительным скрежетом впились в потерявший цвет нефрит, но это не разгоняло тишину. Она продолжала давить своей необъемлемой тяжестью и вместо успокоения толкала в безумство. Он ведь почти всё забыл, почти исчез. Хотелось закричать в мольбе об освобождении, пусть Мир Духов медленно и злорадно уничтожит его душу – что угодно, только бы всё закончилось. Казалось, он пролежал так вечность, разглядывая знакомое, но охладевшее небо, и принимая душившую его боль как положенное наказание. Медленно встав на ноги – всё же огляделся, на удивление не почувствовав ничего. Это «ничего» было самым худшим, настолько пустым, что убивало изнутри, шепча обвинения.  Обессиленно закрыл лицо руками, может быть всё окажется ложью? Сейчас он проснётся и не будет больше ни ломающего кости холода, ни тишины, граничащей с невыносимым шумом. Всё остановится, прекратится, отпустит его. Однако задавленные на мгновение чувства вновь обретали голос, столь пронзительный и звонкий, что казалось, будто он вот—вот посмотрит в лицо смерти во второй раз. В груди вопреки мольбам разгорался до ужаса знакомый пожар, смесь низменного и гадкого, невыносимо отвратительного и отчаянно отрицаемого. Не могло всё закончиться вот так! Это просто наваждение, кошмар, иллюзия – что угодно только не правда. Онведь всё ещё облачён в алые одеяния, испещренные золотыми, вычурными узорами, а огромные и чрезмерно длинные рукава танцуют на ветру, подобно крыльям птицы. Украшения в длинных и аккуратно собранных волосах тихонечко позвякивают от малейшего движения, заставляя сердце биться чаще в предвкушении знаменательного события. Тогда ему было плевать на всё: на традиции, предзнаменования и планы. Повинуясь капризам и правилам бессмертных, он надел одежды, перечащие заповедям духов: бракосочетание только в наряде цвета удачи. Красный не был для него таковым. Браки не сочетают на рассвете – благословенный зал самозабвенно купался в первых лучах солнца. И последнее: вернувшись в мир людей — пал на колени, клянясь в вечной, незыблемой любви. Это не то, как должен поступать Хранитель миров, его единственной любовью должны быть два мира, вверившие ему в руки свою судьбу. Ему не следовало слушать своё сердце!  — Луань, — как наяву уверенно позвал знакомый голос, — Смотри не пожалей, — сказал чуть тише, поправляя свадебные одежды, —Грёбанный ублюдок. – Толкнул в плечо, чуть сильнее обычного и отступил в сторону. Такими были последние пожелания его друга. Единственного со стороны его мира, кто пришёлразделить радость того дня. Однако солнце даже не успеет окончательно проснуться, как он скажет кое—что ещё: — Я ведь предупреждал, — обхватил эфес меча, — что ты сдохнешь, как дворняга, — вынул клинок, пронзивший грудь жениха, —  если не будешь меня слушать. – Равнодушный взгляд резанул больнее меча и сулил лишь хаос. В блеске закаленного кровью металла отразился другой силуэт в красном.  И секунды не раздумывая, схватил друга за край одежд: — Не смей… – это не звучало как просьба, хоть со стороны и выглядело более чем жалко, — Не смей убивать! – приказ прозвучал столь яростно, что друг замер, до дрожи сжав оружие в руках. Никто из духов не в силах противостоять столь прямой воле своего Хранителя. Тело больше не слушалось, и Зал «Тысячи Столпов Счастья» пошёл трещинами. — Пожалуйста, не показывай, — тихо попросил, придя в себя, но всё вокруг дурманом возвращалось и повторялось из раза в раз, — Я виноват! Признаю! Прекрати! – на этих словах острое лезвие вновь обожгло его грудь. Так отчётливо всё ощутил: как перехватывало дыхание, ведь сейчас должен был раздаться заветный щелчок. Обручальные серьги были единственным обрядомего родины, который бессмертные согласились соблюсти. Ещё немного и украшение, сделанное собственными руками, засияет на человеке, которого он так самозабвенно полюбил! Но оно с неестественно громким звуком ударилось о пол: пальцы дрогнули, стоило закаленному металлу вкусить его крови. — Хватит! – пурпурное пламя мигом развеяло иллюзию, — Я был неправ, попался в ловушку бессмертных, подвёл всех и вся, да! — Глаза—фениксы сверкнули, отчего снежинки—звёздочки расступились как испуганные светлячки, — Но разве я виноват, что они меня предали? Виноват, что полюбил, поверил и отдавал всего себя, чтобы сохранить равновесие?! Я злюсь не меньше тебя! Ненавижу. – внутри что—то оборвалось. Вот оно, то мерзкое чувство, казалось бы чуждое самой его сути, то, во что сейчас погружён этот мир.  Глубочайшая обида. Луань умерил пламя и смело взглянул на злосчастный зал: всё блёклое и лишённое былого торжества. Вместе с ним пострадал и Мир Духов,  озлобленный, раненый, в таком же смятении, как и он сам. Его долг – защищать вверенные миры, Луань с этим не справился, но это место не давало ему умереть. Оно нуждалось в нём и мучительно вырывала из рук забытия. Сердце закаменело, и отголоски былой печали замолкали где—то очень глубоко внутри. Он не может поддаться ещё раз или простить. Не оставит всё, как есть.  — Показывай, — смело шагнул, и Мир Духовпослушно ответил: всё вокруг изменилось, теперь его окружал потасканный временем храм. Внутри витал запах благовоний, едва различимый, но приятно знакомый. Старые стены были украшены фресками, потрескавшимися и на удивление не потерявшими былого величия. На противоположных стенах были разные сюжеты. На правой, тусклое, тихое и беспокойно изменчивое. На левой – в несколько раз ярче, стабильнее и на бесчисленном полотне из полей, гор, лесов и озер гордо возвышались города. Стоило взглянуть внимательнее, и можно заметить, как там снуют люди и звери, погружённые в свои мирские дела. Миры Духов и Людей изменились: один не подавал признаков жизни, другой – изобиловал, но в этой суете было нечто чуждое. Стена между ними, на которую Хранитель смотрел прямо и с наибольшим разочарованием, была лишена чётких образов, будто художник спешно и нервно закрашивал полотно, чем придётся. Связь двух миров была нарушена.  Сначала губы дрогнули, а затем и всё тело пробила мелкая, почти незаметная, но очень ощутимая дрожь. Люди живут почти как прежде, духи будто испарились, а миры больше не близки! Эти трусливые мрази порушили всё, что он так трепетно берёг! Голова пошла кругом, его замутило, и Луань аккуратно присел у изуродованной срединной стены. Возрождение, если так это можно было назвать, давало о себе знать. Тело было до ужаса измотанно, а душа высушена избытком эмоций. Однако успокоиться он не мог, погрузившись в омут злостного отчаяния и желания всё исправить. Подобно обезумевшему и искалеченному зверю, он желал защитить не столько себя, сколько последнее драгоценное, что у него осталось. Сложив пару печатей, положил руку на грудь, из которой всё ещё сочилась темная кровь. Вторую — поднёс к лицу и, коснувшись кончиками пальцев лба, произнёс: — Пора навестить мир смертных  и преподнести ему парочку моих даров, — на бледном лице появилась улыбка. Она, оттеняемая свадебным алым нарядом, отчужденно отразилась на беспорядочном холсте, и миры, изображённые на фресках, опасливо замерли.