"Солнце" последнего лета

      Ночь опустила на город тяжёлый бархатный плащ, пахнущий налётом озона и дальней грозы, которая так и не решилась разразиться. Небоскрёбы уходили вершинами в облака, не стесняясь собственной высоты; их верхние этажи растворялись в тёмной мгле, и уже не было видно ни света окон, ни очертаний крыш. Внизу никто не поднимал взгляда так высоко, потому что эти стеклянные шпили были не больше, чем далёким чужим миром, декорацией на пути, не имеющей к их жизни никакого отношения. Впереди их ждали привычные вещи: работа, семьи, ипотека, счета, списки продуктов на завтра — липкая реальность, из которой не вынырнуть. Им просто некогда было думать о том, что где-то там, выше облаков, другие люди смотрели вниз и пытались представить, каково это — к кому-то спешить, кого-то любить. Внизу слушали шум: сотни машин в пробке, тысячи шагов в потоке, обрывки чужих разговоров, мелодии уличных музыкантов. А наверху слушали тишину, которая, разливалась внутри пустотой.       Тишина, которая ещё минуту назад казалась освобождающей, вдруг начала давить на виски, как боль от ещё не начавшейся, но уже неизбежной мигрени. Пальцы нашли знакомые кнопки, и медиасистема ожила фоном. Женщина сидела у панорамного окна, поджав под себя одну ногу, лбом почти касаясь прохладного стекла, и всматривалась вниз — в мелкие, суетливые точки, которые двигались, пересекая улицы, исчезая в подземных переходах и снова появляясь оттуда. Среди них, в этой непрерывной текучей массе, могло быть то самое единственное лицо. Но отсюда, с сорок седьмого этажа, даже если бы это лицо оказалось прямо под окном и подняло голову, смотря прямо на неё, Пенелопа всё равно не смогла бы его разглядеть — только смазанное пятно, цвет волос, теряющийся в тенях.       Разблокировка экрана далась тяжелее, чем обычно — большой палец скользнул по сканеру дважды, прежде чем система смилостивилась. Галерея. Скрытая папка. Девяносто две фотографии. Девяносто два крошечных прямоугольника, в которых заперто одно-единственное лето — их первое и последнее, нелепое, скомканное, вымокшее под проливными дождями Сентфора и сгоревшее за одну неделю июльского зноя. Лето, которое тогда казалось началом чего-то огромного…       Пенелопа останавливалась на каждой фотографии, проживая её заново. На этом снимке — ветер тёплый, почти горячий, пахнущий нагретой хвоей и пылью проселочной дороги — снова касался её кожи, обжигал щёки и путал волосы. А вот здесь — прикосновения, такие осторожные, что сердце сжималось: пальцы, которые не боялись надавить сильнее, губы, которые замирали в миллиметре от чужих. Поцелуи под открытым небом, объятия перед домом, а потом резкий шаг назад, потому что кто-то из прохожих засмотрелся — и стыд хлынул, смешанный с нежностью, от которого хотелось смеяться. Шёпот в шею — горячее дыхание, которое сбивало мысли, заставляло выгибаться вперёд, закрывать глаза. И мурашки по спине — холодные, острые, от каждого слова, сказанного на выдохе, от каждого взгляда, брошенного из-за плеча.       Если бы только она могла…       Если бы у них было время, не сжатое в три летних месяца, и возможности, отобранные авторитетом родителей. Если бы не будущее, которое им нарисовали друг без друга. Так ли Поппи должна была следовать этому сценарию, перелистывать страницы, где чужое имя скрыто чёрными квадратами? В чём смысл всего этого — пятёрок, поступлений, обещаний, — если Надин не было рядом? В чём был смысл врать друг другу шёпотом в трубку, когда обе знали, что динамик передавал не только слова, но и сдавленные всхлипы? Врать, что это не конец, что всё ещё наладится, когда они станут старше, мудрее, свободнее. И почему то, что было настолько дорогим терялось в памяти так легко? Пенелопа ненавидела себя за это, ловила на том, что лицо Надин расплывалось, если она долго не смотрела на эти фотографии. Оставались чувства — мазки, дрожь, отголоски смеха где-то на задворках сознания, — но по-страшному несущественно, будто эти месяцы вместе были фильмом на один раз. Но почему-то Пенелопа не могла просто взять и забыть о нём, хотя разум кричал, что это было бы легче, что так надо, что это единственный способ выжить. И она пересматривала его раз за разом, год за годом, пока картинка не начинала рябить, не стирались пиксели. И ради чего? Она бы усмехнулась, сдвинув бровь в привычную насмешливую дугу, если бы внутри не было так пусто.       Пальцы коснулись холодного экрана, на котором солнцем светилась чужая улыбка, от чего у Пенелопы перехватывало дыхание. Сердце болезненно сжалось — больше не её. Это лицо больше не повернётся к ней на подушке, не рассмеётся в ответ на глупую шутку, не нахмурится, пытаясь разобрать её нежность среди колкости. Утрата той единственной, кто имел значение — не первая, не последняя, но самая глубокая, — казалась невосполнимой. И в такие ночи, как эта, — когда Пенелопа не была занята работой, когда она не выносила присутствия других людей, когда шум вечеринок только усугублял всё внутри, — именно в такие ночи лицо Надин на экране телефона каким-то нелогичным образом помогало успокоиться.       Она скучала.       Если бы она могла, если бы это имело хоть какой-то смысл за пределами её собственной головы, Эмерсон бы спустилась вниз прямо сейчас. Она бы прекратила сидеть в своём высоком стеклянном замке, оторванном от земли на сорок семь этажей, перестала бы наблюдать за ходом Луны, равнодушно скользящей между облаков, и шагнула бы в лифт, а потом пошла вдоль Нью-Йорка и искала единственное лицо среди тысячи чужих лиц, проходящих мимо. Если бы её чувства не имели смысл — были бы просто странным летом, которое пора забыть, — она бы не засыпала их пеплом каждую ночь, в попытке затушить тлеющий уголёк под рёбрами, прекратить ощущать эту ноющую, тянущую тоску. Если бы появился хоть один знак, что Надин по ту сторону чувствовала то же самое, Пенелопа бы даже не задумывалась. Она бы просто рванула навстречу.       Телефон мягко завибрировал в руке, и она опустила взгляд на экран, заставляя себя сфокусироваться на всплывающем уведомлении, на этих крошечных буквах, которые почему-то расплывались перед глазами.       «Привет. Я в Нью-Йорке. Увидимся?»       Пенелопа смотрела на экран, чувствуя, как по спине проходила волнами дрожь, и губы сами собой шевелились в беззвучном, невысказанном ответе, который она, возможно, так и не отправит.       А возможно — отправит прямо сейчас…