Коробка

Утром она всегда останавливается перед зеркалом. Не любуясь — нет. Проверяя. Встаёт на цыпочки, смотрит на отражение сбоку, потом анфас. Приподнимает подбородок — нет, так хуже, видно шею, кажется, она полнее, чем вчера. Опускает — нет, так появляется складка. Второй подбородок. Её личный ужас в трёх четвертях. — Толстая, — шепчет она. — Ты толстая. Ложь. Её рёбра видно сквозь ночную рубашку, даже когда она не втягивает живот. Но мозг не слушает логику. Мозг смотрит на отражение и видит жир. На боках, на бёдрах, на руках. Его нет, но он есть. Он всегда есть. Она отворачивается от зеркала. Натягивает чёрную мешковатую футболку — одну из пяти, которые носит по очереди. Джинсы на размер больше, чтобы не подчёркивали. Худи — даже если на улице плюс двадцать. Одевается, как в кокон. Никто не должен видеть её тело. Даже она сама. ____ Она любит литературу. Не потому, что верит в высокое. А потому, что там можно спрятаться за чужими словами. Пушкин страдал, и она страдает. Достоевский писал про боль, и она её чувствует. Разница в том, что их страдания закончились на последней странице. А её — нет. На факультативе она садится на третью парту слева. Всегда. Ритуал. Никто не занимает её место — странно, потому что парта хорошая, у окна. За соседней партой — тот парень. Артур, кажется. Она не запоминает имена. У него длинные волосы, голубые глаза и лицо, которое она бы назвала красивым, если бы позволяла себе такие мысли. Он молчит. Пишет конспекты. Никогда не смотрит на неё. Или смотрит? Она не знает. Она старается не смотреть в ответ. Яблоко появляется в понедельник. Красное, блестящее, как с картинки. Лежит на её тетрадях. Вика оглядывается — в классе только она и… Артур. Он сидит, уткнувшись в телефон. Может, он? Но он не похож на того, кто кладёт яблоки чужим девушкам. Он похож на того, кто сидит и уткнулся в телефон. Она не берёт яблоко. Она смотрит на него три минуты. В голове — калькулятор. Красное — значит сладкое. Сладкое — значит сахар. Сахар — значит калории. В одном яблоке примерно 50–80 калорий. Это не много. Это терпимо. Но если съесть одно яблоко, то потом захочется ещё. А если захочется ещё, то можно сорваться. А если сорваться, то она опять будет стоять на коленях перед унитазом. Лучше не надо. Она кладёт яблоко в рюкзак. Дома достаёт коробку из-под обуви (старую, с разлохмаченными краями, которую хранит под кроватью) и кладёт яблоко туда. Рядом с вчерашней грустью и позавчерашним одиночеством. У неё нет коллекции — только эта коробка. Её музей несъеденного. ____ Перемена — это пытка. Все идут в столовую. Вика идёт в туалет. Или на улицу. Или просто в другой конец коридора, где нет запаха еды. Она не голодна. Голод — это слабость. Голод — это желание, а желание — это путь к срыву. Она научилась не чувствовать голода. Переключила тумблер. Теперь вместо урчания в животе — пустота. Пустота безопасна. Она сидит на подоконнике, листает ленту в телефоне. Видит фото одноклассницы — та в обтягивающем платье, с бокалом шампанского. Счастливая. Свободная. Вика смотрит на её руки — тонкие, но не тощие. Нормальные. «Почему я не могу быть нормальной?» Она не знает ответа. ____ Класс едет в соседний город. Экскурсия. Культурная программа. Вика не хочет ехать, но мать вчера подписала разрешение, даже не прочитав. Ей всё равно. В автобусе она садится у окна. Накидывает капюшон, втыкает наушники. Не музыку — просто тишину. Защиту. Артур садится через проход. Она замечает краем глаза: он тоже в наушниках, но смотрит в окно. У него красивый профиль. Длинные волосы собраны в низкий хвост. Из-под футболки выглядывает цепочка — тонкая, серебряная. Вика отворачивается. Нельзя смотреть. Нельзя замечать. Нельзя хотеть. По приезде в город их повели в кафе, дабы они подкрепились перед экскурсиями. Там она заказывает зелёный чай. Без сахара. Официантка переспрашивает: «Может, что-то поесть? У нас отличные круассаны». Вика улыбается — вежливая улыбка, заученная, как таблица умножения. — Нет, спасибо. Только чай. Она чувствует, как Артур смотрит на неё. Не поворачивает голову — просто взгляд. Боковым зрением. Она это чувствует кожей. Она не оборачивается. Потом — обед. Уже после экскурсий. Вообще, это даже больше ужин, ведь уже был вечер. Все заказывают пиццу, пасту, салаты. Вика берёт свой чай и отходит к столику у окна. Откусывать от чужой еды — неприлично. Смотреть на чужую еду — опасно. Она смотрит в телефон. Кто-то садится напротив. Артур. — Не возражаешь? — спрашивает он. Она качает головой. Он ставит перед собой тарелку с пастой. И вторую — с салатом. Греческий. Овощи, сыр, оливки. — Я заказал слишком много, — говорит он. — Не съем. Может, поможешь? Она знает этот приём. Читала в книгах, видела в фильмах. «Слишком много» — это всегда ложь. — Не хочу, — говорит она. — Жалко выкидывать, — пожимает он плечами и отодвигает тарелку на её половину стола. Не настаивает. Просто оставляет. Она смотрит на салат. Овощи — это безопасно. Сыр — это белок. Оливки — жиры, но полезные. Она подсчитывает. Примерно 200–250 калорий. Можно. Если больше ничего не есть сегодня. Если пройти пешком лишнюю остановку. Если… Она отодвигает тарелку обратно. — Я не голодна. Артур не смотрит на неё. Он ест свою пасту и листает телефон. Не давит. Не спрашивает. Просто оставляет возможность. Вика ненавидит его за это. И благодарит. И не понимает, почему одновременно. В гостинице, она стоит перед зеркалом. Снимает худи. Стоит в одной футболке. Смотрит на живот — плоский, втянутый. Но ей кажется, что он выпирает. Что там, под тканью, прячется жир. Она щипает себя за бок. Больно. Хорошо. Боль — это контроль. Потом достаёт телефон. Открывает счётчик калорий. Вносит зелёный чай (0). Пять глотков воды из фонтанчика (0). Половину огрызка яблока, которое взяла в автобусе (25 — округляет до 30, для верности). Итог: 30 калорий за день. Можно спать спокойно. Она ложится в кровать, но не спит. Смотрит в потолок и думает об Артуре. О его голубых глазах. О том, как он смотрел на неё в кафе. Не с жалостью — нет. С чем-то другим. С чем-то, чего она не может назвать. Она закрывает глаза и приказывает себе не думать. Завтра будет новый день. Новый подсчёт. Новое яблоко на парте. Она почти ждёт этого. ____ Уже дома, в своей комнате, Вика иногда открывает коробку. Не чтобы съесть — чтобы убедиться, что всё на месте. Яблоко уже сморщилось, лежит на дне, тёмное, как маленькое сердце, которое перестало биться. Печенье раскрошилось. Шоколадка в синей обёртке лежит нетронутая — она даже не надламывала уголок, потому что шоколад — это страшно. Новая булочка с корицей — её принесли сегодня утром, тёплую, в бумажном пакетике — тоже в коробке. Вика отщипнула крошку, покрутила пальцами и положила обратно. Не в рот — в коробку. Потому что если съесть эту крошку, то придётся съесть всю булочку. А если съесть всю булочку, то… Она не додумывает. Просто закрывает коробку и убирает под кровать. Там, под кроватью, лежат ещё вещи: старые тетради, сломанная заколка, диск с игрой, которую она никогда не устанавливала. И коробка. Её музей несъеденного. Её доказательство тому, что она может устоять. — Ты сильная, — шепчет она себе. — Ты справляешься. Но голос звучит неубедительно. Даже для неё самой. Она проходит мимо зеркала в коридоре и останавливается. Это не нарциссизм — это ритуал. Утренняя молитва ненависти к себе. Она смотрит на отражение: белые волосы с чёрными корнями, круги под глазами, острые ключицы, выпирающие из-под ворота футболки. «Хорошо, — думает она. — Ключицы видно — значит, я ещё не растолстела». Она поворачивается боком. Втягивает живот — так, что можно пересчитать рёбра. Расслабляет — и видит выпирающий живот. Точнее, ей кажется, что он выпирает. На самом деле там просто кожа да кости, но мозг рисует жир. Складки. Целлюлит. — Отвратительно, — говорит она вслух. Никто не слышит. Мать на работе. Соседи за стеной орут на детей. Вика одна. Как всегда. Она отходит от зеркала. Натягивает худи — большое, серое, словно с чужого плеча. Кажется, она купила его в секонд-хенде, но может, и подарили ей. Она не помнит. Она вообще плохо помнит, что было неделю назад. В школе Вика подметила, что Артур сегодня другой. Он не пишет конспект — он смотрит в окно. Волосы распущены, падают на плечи, закрывают половину лица. Вика замечает, что у него ресницы длинные — когда он моргает, они касаются щёк. Она никогда не замечала ресниц у парней. «Что за чушь», — одёргивает она себя и переводит взгляд на доску. Преподавательница говорит про «Преступление и наказание». Про то, как Раскольников мучился после убийства. Вика слушает краем уха и думает: «Я бы поняла его. Не убийство — муки. Я каждый день мучаюсь. Без всякого убийства». На парте — ничего. Ни яблока, ни печенья, ни шоколадки. Вика не знает, радоваться или бояться. — Сегодня ничего нет, — говорит она себе под нос. — Значит, тот, кто оставлял, устал. Или передумал. Или его поймали. Она чувствует пустоту. Не в животе — в груди. Как будто кто-то взял и выключил свет в комнате, где она даже не знала, что горит лампочка. Когда факультатив заканчивается, она собирает вещи медленнее обычного. Ждёт. Не знает чего. Артур проходит мимо. Останавливается. — Ты сегодня бледнее, чем обычно, — говорит он. — Я всегда бледная, — отвечает Вика, не поднимая глаз. — Да. Но сегодня — особенно. Он уходит. Не оглядывается. А она сидит, сжимая рюкзак, и чувствует, как сердце колотится где-то в горле. «Что это было?» Она не знает. Ночью она не спит. Лежит на кровати, укрывшись двумя одеялами, и смотрит в потолок. В голове — счётчик. Не калорий сегодня — прожитых часов. Семь. Восемь. Девять. Скоро утро. Утром нужно встать, пойти в школу, не есть, пить воду, считать, считать, считать. Она достаёт телефон. Открывает коробку — нет, не ту, под кроватью, а приложение. Счётчик калорий. Смотрит на цифры за сегодня: 210. Можно было меньше. Она съела половину яблока — дурацкая слабость. И четыре орешка — кто-то протянул на перемене, она не успела отказаться. «Завтра буду строже». Она закрывает приложение. Открывает галерею. Листает фото — их почти нет. Она не любит фотографироваться. Не любит видеть себя. Есть только одно — давнее, где ей двенадцать, она в школьной форме, улыбается. Тогда она ещё ела. Тогда она ещё была почти нормальной. Она не помнит, когда перестала. Суббота. Она не должна была выходить. Но дома душно, а мать пришла с ночной смены и теперь спит, раскинувшись на диване, и пахнет от неё перегаром и усталостью. Вика не может на это смотреть. Она идёт во дворы. Садится на лавочку у девятиэтажки. Достаёт сигарету — последнюю из пачки. Курит, глядя в серое небо. Здесь она может быть никем. Без лица, без истории, без коробки под кроватью. Просто точка на карте города. — Привет. Она вздрагивает. Оборачивается. Артур. В чёрной футболке, с длинными волосами, которые треплет ветер. В руках — два стаканчика. — Следишь за мной? — спрашивает она. Голос звучит резче, чем хотелось бы. — Нет, — он садится рядом, не спрашивая разрешения. — Я живу в соседнем подъезде. Вышел купить кофе. Увидел тебя. Он протягивает ей один стаканчик. — Это зелёный чай. Без сахара. Я запомнил. Вика смотрит на стаканчик. Потом на него. — Ты странный, — говорит она. — Знаю, — он пожимает плечами. — Но ты не пьёшь кофе, а одной сигареты на весь день мало. Она берёт чай. Греет ладони. Не пьёт — просто держит. — Откуда ты знаешь, что я не пью кофе? — Наблюдаю, — спокойно отвечает он. — Ты всегда заказываешь зелёный чай. Или воду. И никогда не берёшь сахар. Она молчит. Он тоже. Хорошо умеет молчать — не давит, не заполняет паузу пустыми словами. — У меня есть коробка, — вдруг говорит Вика. — Не спрашивай зачем. Просто есть. Туда складываю всё, что мне оставляют. — Яблоко? — уточняет он. — Ага. — Печенье? — И печенье. — Булочку с корицей? Она поворачивается к нему. Смотрит прямо в глаза — впервые, наверное, за всё время. — Это ты, — говорит она. Не вопрос. Утверждение. Он не отводит взгляд. — Да. — Зачем? Он думает несколько секунд. Гладит свой стаканчик большим пальцем. — Потому что ты не ешь, — говорит он. — А я смотрю на тебя и вижу, как ты медленно исчезаешь. Не хочу, чтобы ты исчезла. Вика чувствует, как что-то подступает к горлу. Не голод — слёзы. Она не плакала уже… она не помнит, сколько. — Ты меня не спасёшь, — говорит она. — Никто не спасёт. — Я знаю, — отвечает Артур. — Но я могу хотя бы оставлять тебе булочки. А ты можешь их не есть. Или есть. Или выбрасывать. Или хранить в коробке. Это твоё. Она отворачивается. Смотрит на голубей, которые клюют что-то в луже. — Ты тоже исчезаешь, — говорит она. — Не ешь? Нет. Ты просто… спишь плохо. Под глазами такие же круги, как у меня. Ты не спишь, потому что думаешь. О чём? Артур молчит так долго, что она думает: он не ответит. — Об отце, — говорит он наконец. — И о том, что я никогда не буду достаточно хорош, чтобы он вернулся. Вика не знает, что сказать. Она не умеет утешать. Но она пододвигается ближе. Не касается — просто сидит рядом. Плечом к плечу. — Моя мать меня била, — говорит она. — Один раз. Пьяная. Я сбежала на месяц. Потом вернулась. Она не извинилась даже. — Ты не должна была возвращаться, — тихо говорит Артур. — Куда мне было идти? — усмехается Вика. — У меня даже коробка под кроватью — и то чужая. Он допивает свой кофе. Сминает стаканчик. — Знаешь, что я делаю, когда не сплю? — спрашивает он. — Что? — Пишу код. Или смотрью лекции по криминалистике. Или просто… считаю до тысячи. Потом обратно. Помогает иногда. — Я считаю калории, — говорит Вика. — Тоже до тысячи. Но редко дохожу. Он не говорит «это плохо» или «тебе нужно лечиться». Он просто кивает. — Тогда будем считать вместе? — предлагает он. — Ты — калории, я — до тысячи. В одно и то же время. По ночам. Чтобы знать, что мы не одни. Вика смотрит на него. На его длинные волосы, голубые глаза, мягкое лицо, которое кажется таким нежным, что больно смотреть. — Ты правда странный, — говорит она. — Я знаю, — улыбается он. Улыбка у него добрая. Немного грустная. — Ладно, — говорит Вика. — Давай. По ночам. И впервые за долгое время она почти верит, что завтра может быть не так плохо, как сегодня. Я продолжаю. С той же скоростью. С тем же голосом. С её руками, которые дрожат, когда она держит еду. С его глазами, которые смотрят и не отводят. Ночью, в три часа, её телефон вибрирует. Вика не спит — она почти никогда не спит в три. Лежит на боку, поджав колени к животу, и смотрит на полоску света из-под двери. Мать не пришла — значит, либо на работе, либо у нового хахаля. Вике всё равно. Сообщение от Артура. Она удивилась, когда он написал — они обменялись номерами вчера, во дворе. Она не думала, что он напишет первым. «1000, — гласит сообщение. — Досчитал. Твоя очередь». Вика смотрит на экран. Потом на потолок. Начинает считать. Один. Два. Три. Она не считает калории — она просто считает. Пять. Шесть. Семь. Так странно — не искать в цифрах опасность, а просто… быть. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Она останавливается. Пишет: «126. Не люблю большие числа». Артур отвечает сразу: «126 — хорошее число. Оно делится на 2, 3, 6, 7, 9. И на 14. Это много. Ты молодец». «Что именно?» — пишет она. «Что досчитала. Не все могут». Вика не знает, как ответить на это. Она просто смотрит на экран, пока он не гаснет. Потом засыпает. На несколько часов. Впервые без кошмаров. Утром она останавливается перед зеркалом. Смотрит на своё лицо. Белые волосы с чёрными корнями — надо бы покрасить, но денег на краску нет. Круги под глазами — не скрыть тоналкой, она пробовала. Скулы острые, как лезвия. Шея тонкая, почти прозрачная. «Ты красивая», — говорит она себе. Это приказ. Её психолог (бывший, от которого она сбежала) учил её говорить себе это каждое утро. «Ты красивая. Ты достойна еды. Ты достойна любви». Она не верит. Но говорит. Потому что если не говорить — будет только хуже. «Ты красивая». В зеркале — скелет в мешковатой футболке. Она отворачивается. Сегодня на парте — булочка с маком. Вика садится, смотрит на неё, и чувствует, как к горлу подступает тошнота. Не от запаха — от мысли. Кто-то снова смотрит. Кто-то снова знает. Кто-то снова ждёт. Она оглядывается. Артур сидит на своём месте, пишет конспект. Длинные волосы падают на лицо, закрывая глаза. Она не видит, смотрит он или нет. Она берёт булочку. Сжимает в кулаке — тесто мнётся, крошится. Кладёт в рюкзак. Дома уберёт в коробку. Коробка уже полна наполовину. Вика перебирала содержимое: сморщенное яблоко, раскрошенное печенье, шоколадка с заштрихованным составом, полбулочки с корицей, новая булочка с маком. Музей её силы. Или её слабости? Она не знает. Во вторник она заходит в столовую. Не есть — просто пройти к выходу на школьный двор. Но сегодня путь преграждает Артур. Он стоит у раздачи с подносом, на котором лежит яблоко и пачка сока. — Привет, — говорит он. — Ты тоже за едой? — Я просто иду мимо, — отвечает Вика. — А я просто ем, — пожимает он плечами. — Но если я один, то это скучно. Составишь компанию? Она хочет сказать «нет». Хочет развернуться и уйти. Но почему-то не может. — У меня ничего нет, — говорит она. — У меня есть яблоко, — он протягивает его ей. — Я не очень люблю яблоки. Слишком сладкие. Она знает, что это ложь. Помнит, как он съел своё яблоко на прошлой неделе, надкусывая с хрустом, с удовольствием. — Не хочу, — говорит она. — Я и не предлагаю, — улыбается он. — Я просто говорю, что у меня оно есть. Если захочешь — возьмёшь. Если нет — я выброшу. Она садится напротив него. Смотрит, как он жуёт свою булочку (обычную, без мака, без корицы). Ей хочется закрыть глаза. Или вырвать эту булочку из его рук. Или съесть такую же. Она не делает ничего. Просто сидит. — У тебя руки дрожат. — замечает Артур. — Всегда дрожат. — отвечает Вика. — Нет, — качает он головой. — Сильнее обычного. Она смотрит на свои руки. Правда дрожат. Она не замечала. — Я не ела два дня, — говорит она. Слова вылетают сами, без разрешения. — Только воду. И чай. Сегодня утром выпила кофе без сахара — соседка угостила. Это 4 калории. Но я всё равно чувствую вину. Артур перестаёт жевать. — Почему? — спрашивает он тихо. — Потому что я могла не пить его, — говорит Вика. — А если я могла не пить, но выпила — значит, я слабая. А слабые — толстеют. Он молчит несколько секунд. Потом отодвигает свою тарелку. — Ты не слабая, — говорит он. — Ты сильная. Ты сильная, потому что до сих пор здесь. Потому что каждое утро встаёшь и идёшь в школу. Потому что не сдалась. Потому что пьёшь этот дурацкий чай без сахара и считаешь, что это победа. Она смотрит на него. На его голубые глаза, которые сейчас кажутся тёмными от чего-то, что она не может назвать. — Откуда ты знаешь? — шепчет она. — Я же сказал: наблюдаю, — отвечает он. — И я умею считать не только до тысячи. В два часа ночи она пишет первой. «500, — пишет она. — Досчитала до 500. Больше не могу». Ответ приходит через минуту. «500 — это половина тысячи. Ты прошла половину пути. Завтра пройдёшь больше». «Откуда ты знаешь?» «Потому что ты сильная. Я уже говорил». Она смотрит на экран. Экран гаснет. Она включает его и пишет снова: «А ты сильный?» Пауза длинная. Вика почти засыпает, когда телефон вибрирует. «Нет. Но пытаюсь им быть. Ради тебя». Она выключает телефон. Кладёт под подушку. Сердце колотится где-то в ушах. «Ради тебя». Она не знает, что это значит. Боится знать. Но засыпает с мыслью, что утром, возможно, будет не так страшно. Вечером четверга она открывает коробку. Смотрит на содержимое. Сморщенное яблоко, крошки печенья, шоколадка, две булочки. Её сокровища. Её проклятие. Она берёт шоколадку. Синюю обёртку, заштрихованный состав. Проводит пальцем по чёрным полоскам, за которыми спрятаны калории. «Не бойся, — сказал он. — Я всё проверяю». Она не знает, почему верит ему. Не знает, почему верит кому-то вообще. Она открывает шоколадку. Ломает маленький кусочек. Кладет в рот. Шоколад тает на языке. Горький. Дорогой. Вика не жуёт — она держит кусочек, пока он не исчезает сам. Потом закрывает глаза. Тридцать калорий. Можно было не есть. Но она съела. И не выплюнула. Она кладёт остатки шоколадки обратно в коробку. Закрывает. Убирает под кровать. Потом берёт телефон и пишет: «Я съела кусочек. Шоколадку. Ту самую». Ответ приходит почти сразу: «Как на вкус?» «Как свобода. Немного» «Я рад. Доброй ночи, Вика». «Спокойной ночи». Она засыпает с горьким привкусом на языке. И с чувством, что завтра она, возможно, съест ещё кусочек. Утром она подходит к зеркалу. Ритуал, который она проводит каждый день. Независимо, опаздывает она или нет. Есть дома кто-то или нет. Она не может не подойти к зеркалу. Это её сила. Это её проклятие. Смотрит на своё отражение. Белые волосы, чёрные корни, круги под глазами. Те же самые. — Ты съела кусочек шоколада, — говорит она себе. — И ничего не случилось. Земля не разверзлась. Ты не растолстела за ночь. Она смотрит на живот — плоский, как доска. — Ты красивая. — говорит она. Громче, чем обычно. — Ты красивая, и ты имеешь право есть. Она не верит. Но теперь она хотя бы пытается. А это уже победа. Школьный медосмотр. Она ненавидела медосмотры. Всё началось утром, когда их класс построили в коридоре и повели в медицинский кабинет. Вика шла последней, стараясь раствориться в толпе, стать тенью, невидимкой. — Фаизова Виктория, — вызвали её по списку. Она вошла. Белые стены, запах спирта, весы в углу. Медсестра — полная женщина с усталыми глазами — кивнула на весы. — Раздевайтесь до нижнего белья, пожалуйста. Вика замерла. — Я… можно в одежде? — Нет, так не точно. Быстро, у нас очередь. Её руки задрожали. Она сняла худи, потом футболку. Осталась в лифчике и трусах. Стояла, втянув живот, скрестив руки на груди. «Они видят, — думала она. — Они видят, какая я толстая». Медсестра смотрела не на жир — на рёбра. На острые ключицы. На впалый живот. На синяки под глазами, которые не скрыть тоналкой. — Боже, — выдохнула она. — Ты сколько весишь? Вика не ответила. Она встала на весы. Стрелка дёрнулась и замерла. Сорок два килограмма при росте сто шестьдесят семь. — Это… — медсестра замолчала, потом что-то записала в карточку. — Одевайтесь. И зайдите к психологу после уроков. Вика натянула футболку. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Она вышла из кабинета и прислонилась к стене. Дрожала. Не от холода — от стыда. От цифры на весах, которая была одновременно победой и приговором. Сорок два. Ещё два килограмма — и она достигнет цели. Ещё два — и она будет совершенной. Но в глазах медсестры не было восхищения. Был ужас. — Вика? Она подняла голову. Перед ней стоял Артур. Волосы собраны в низкий хвост, в руках — бутылка воды. — Ты бледная. — сказал он. — Белее обычного. — Спасибо, я в курсе, — огрызнулась она, но голос сорвался. — Что случилось? — Ничего. Взвесили. Сказали сходить к психологу, из-за того что я слишком худая. Она намекнула на это. Но я и так знаю. Он смотрел на неё. Долго. Потом взял за руку — впервые — и повёл к скамейке в конце коридора. Она не сопротивлялась. У неё тупо не было сил. — Какая цифра? — спросил он, когда они сели. — Не твоё дело. — Моё, — сказал он спокойно. — Потому что я волнуюсь. Она молчала минуту. Потом выдохнула: — Сорок два. — При каком росте? — Сто шестьдесят семь. Он кивнул. Не сказал «это мало» или «тебе нужно есть». Просто кивнул. — Ты боишься, — сказал он. — Что они что-то сделают? — Позвонят матери, — прошептала Вика. — Скажут, что я слишком худая. А она… она будет орать. Или хуже. Артур сжал её руку — не сильно, просто чтобы она чувствовала тепло. — Тогда не возвращайся сегодня домой, — сказал он. — Придёшь ко мне. Мама не будет против. Она покачала головой. — Не могу. — Можешь. Ты просто не хочешь быть кому-то в тягость. Но ты не тягость. Ты — человек, которому нужна помощь. Она посмотрела на него. В его голубых глазах не было жалости. Было что-то другое. Твёрдое. Надёжное. — Я подумаю, — сказала она. Мать была пьяна. Вика поняла это ещё на лестничной клетке. Запах перегара просачивался сквозь щель в двери, смешивался с запахом жареной картошки из соседней квартиры. Она открыла дверь. Мать сидела на кухне, в старом халате, перед ней — пустая бутылка и телефон. — Ах ты, — прошипела мать, увидев её. — Ах ты, позорище. — И тебе здравствуй, мам, — тихо сказала Вика. — Не смей мне «здравствуй»! — мать встала, пошатнулась, ухватилась за стол. — Мне звонили из школы. Говорят, ты весишь как щепка. Что ты не ешь. Что я плохая мать. — Я не говорила… — Молчать! — мать ударила ладонью по столу. Бутылка упала, покатилась по полу. — Ты меня позоришь перед всей школой. Думаешь, я не знаю, что про меня говорят? «Алкоголичка, дочь не кормит»? Вика молчала. Она знала, что любое слово сделает только хуже. — Ты специально? — мать подошла ближе. Её глаза были мутными, красными. — Ты специально моришь себя голодом, чтобы все смотрели на меня и думали, какая я тварь? — Нет, мам, я… Пощёчина была неожиданной. Сильной. Вика отшатнулась, взявшись за дверной косяк. После убрала руки, прижимая к больной щеке. Губа треснула — она почувствовала вкус крови. — Не смей перебивать, — мать занесла руку для второго удара. — Не смей… Вика не ждала второго. Она развернулась и выбежала из квартиры. В спину летело: «Куда? Стой! Я тебя убью!» Она бежала по лестнице, сбивая ступеньки, вылетела на улицу, в темноту, в холод. Дождь начинался — мелкий, колючий. Она бежала, пока не кончилось дыхание. Пока не оказалась на детской площадке за школой. Там были качели. Ржавые, старые. Она села на качели. Обхватила цепь руками. Дрожала — от холода, от страха, от всего сразу. Телефон. Она вытащила его из кармана джинсов. Экран сразу стал мокрым от дождя и слёз. Она открыла диалог с Артуром. Пальцы дрожали. Она писала, стирала, писала снова. Наконец отправила: «Я не могу домой. Она ударила. Я на качелях за школой. Не знаю, что делать». Сообщение ушло. Она смотрела на экран, на котором загоралась надпись «прочитано». Ответ пришёл через тридцать секунд. Не текст — голосовое. Она нажала «прослушать». Голос Артура был спокойным, но она слышала: он сдерживается. Он зол. «Сиди там. Не уходи. Я уже вышел. Дождь, я знаю. Я иду. Я быстро. Пожалуйста, только не уходи никуда» Вика убрала телефон. Раскачивалась на качелях, смотрела на тёмное небо и ждала. Впервые в жизни у неё появилось чувство, будто она кому-то нужна. Что кто-то заботится о ней. Артур появился через семь минут. Без куртки, в одной чёрной футболке, волосы растрепаны, на ногах — домашние тапки. Он выбежал из дома в том, в чём был. — Вика, — он подбежал к качелям, сел на корточки перед ней. — Смотри на меня. Ты в порядке? Она покачала головой. Губы дрожали, слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём. — Она ударила, — сказала Вика. — По лицу. Я… у меня кровь, кажется. Губа очень сильно болит... Артур осторожно взял её за подбородок, повернул к свету фонаря. На разбитой губе действительно была запёкшаяся кровь. — Идём ко мне, — сказал он. — Сейчас. — Не могу, — прошептала она. — Я промокла ужасно. У меня нет вещей. Я… — Переоденешься. Я дам тебе одежду. Она посмотрела на него. В его глазах был страх. Не за себя — за неё. — Почему ты так делаешь? — спросила она. — Почему ты не бросаешь меня? — Потому что ты не бросаешь себя, — ответил он. — Ты здесь. Ты выжила. Ты позвала меня. Это уже подвиг. Он встал, протянул ей руку. — Пойдём. Вика посмотрела на его ладонь. Длинные пальцы, чуть дрожащие от холода. Она вложила свою — холодную, мокрую — в его. Он сжал. Сильно. Надёжно. Они пошли к его дому. Через дворы, мимо спящих машин, под дождём. Он не отпускал её руку. Внутри квартиры было тепло. Очень тепло. И пахло чем-то домашним — корицей, может быть, или выпечкой. Вика остановилась в прихожей, не решаясь идти дальше. Одежда её была мокрой, грязной, лицо с разбитой губой. — Мама на ночной смене, — сказал Артур, снимая с неё рюкзак. — Никого нет. Не бойся. Он принёс полотенце — мягкое, синее — и накинул ей на плечи. — Сначала душ. Ты замёрзла. Потом поешь. — Я не хочу есть, — автоматически сказала Вика. — Не хочешь — не будешь, — спокойно ответил он. — Но хотя бы согреешься. Она послушалась. Прошла в ванную, закрылась, прислонилась лбом к прохладной плитке. В зеркале — девушка с белыми волосами, чёрными корнями, с разбитой губой и красной щекой. Она смотрела на себя и не узнавала. «Ты слабая, — шептал внутренний голос. — Ты не справилась. Ты сбежала. Ты позвала на помощь — как маленькая». Но другой голос, тихий и упрямый, возражал: «Ты попросила помощи. Это не слабость. Это смелость». Она не знала, кому верить. ____ Она вышла из душа в его футболке. Белой, слишком большой, до колен. Свою одежду она сунула в стиральную машину — Артур сказал, что мама постирает завтра. Он сидел на кухне. Перед ним — чашка чая и тарелка с печеньем. Обычным, без глазури, без калорийных надписей. — Садись, — сказал он. — Чай с мёдом. Я положил мёд — тебе нужно согреться. — Я не пью с мёдом. Это калории. — Это лекарство, — поправил он. — От простуды, от страха, от всего. Она села напротив. Взяла чашку. Сделала глоток. Сладко. Тепло. — Ты не спросил, почему она ударила. — сказала Вика. — Неважно, почему, — ответил Артур. — Важно, что она это сделала. А это неправильно. — Мне звонили из школы. Из-за веса. Она разозлилась, что её позорят. — Твой вес — не её позор. Твоя болезнь — не её позор. Её позор — это то, как она с тобой обращается. Вика смотрела на него. Он говорил спокойно, но руки у него дрожали — так же, как у неё. — Ты злишься? — спросила она. — Очень, — сказал он. — Но не на тебя. Она поставила чашку. Потом вдруг наклонилась вперёд и уткнулась лбом в его плечо. Артур замер. — Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Он поднял руку и осторожно, как будто боялся разбить, положил ей на затылок. Пальцы запутались в мокрых белых волосах. — Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. Они сидели так долго. Чай остыл. Печенье осталось нетронутым на тарелке. Но Вика впервые за долгое время чувствовала себя почти в безопасности. — Можно я останусь сегодня? — спросила она. — На диване. Или на полу. Мне всё равно. — Оставайся, — сказал Артур. — Я постелю тебе на кровати. А сам на диване. — Нет, не надо. Это ты дома… — Вика. — Он отстранился и заглянул ей в глаза. — Ты гостья. Ты нуждаешься в отдыхе больше, чем я. Не спорь. Она не стала спорить. Она лежала на его кровати. Пахло ним — шампунем, чем-то свежим, чем-то родным. За окном шумел дождь. В соседней комнате возился Артур — он укладывался на диване. Вика смотрела в потолок и считала. Не калории. Не до тысячи. Она считала удары своего сердца. Один. Два. Три. Она жива. Она здесь. Она не одна. Четыре. Пять. Шесть. Ей не больно. Почти. — Артур? — позвала она тихо. — М? — донёсся голос из соседней комнаты. — Спасибо. — Не за что, — ответил он. — Спи. Она закрыла глаза. Утром ей придётся вернуться домой. Или нет. Она не знала. Но сейчас, в эту минуту, в этой кровати, в этой чужой футболке — она была в безопасности. И этого было достаточно. ____ Вика проснулась от того, что было слишком светло. Не от будильника, не от криков — от света. Солнце лезло в незашторенное окно, падало на пол жёлтыми полосами. Она лежала, вжимаясь лицом в подушку, и не понимала, где находится. Потом вспомнила. Футболка Артура. Чужой потолок. Запах корицы. Она села. Голова кружилась — обычное утреннее чувство пустоты, когда организм требует еды, а она не даёт. В комнате было тихо. Она выглянула в коридор — диван в соседней комнате пустовал, но одеяло было скомкано, а на спинке висела его футболка. Артур спал. Она слышала его дыхание — ровное, глубокое, как у ребёнка. Вика не стала его будить. Она поправила футболку, потянув немного вниз. Слишком большую, чужую и на цыпочках прошла на кухню. Кухня. Она остановилась в дверях, вдохнула запах — утра, тишины, чужого дома. Холодильник гудел. На столе стояла вчерашняя чашка с остывшим чаем. Вика подошла к холодильнику. Открыла. Внутри было… всё. Яйца, овощи, сыр, масло, зелень. Нормальная еда. Такая, которую не нужно прятать в коробку под кровать. Она достала яйца. Помидоры. Сыр — кусочек твёрдого, жёлтого, красивого. Нашла сковородку, масло. Её руки двигались сами. Мыть, резать, взбивать. Она делала это почти автоматически — как много лет назад, когда ещё готовила для себя. Для себя, которая тогда ещё ела. Она жарила омлет. С помидорами и сыром. С зеленью, которую нашла в маленьком горшочке на подоконнике. Пахло так, что у неё закружилась голова — от голода, от запаха детства, которого у неё не было. Она не ела. Она просто готовила. Смотрела, как пузырится сыр, как румянится низ. Раскладывала готовый омлет на две тарелки — Артуру и себе. Себе — маленький кусочек. Ему — большой. Потом села за стол, положила руки на колени и стала ждать. Сама не знала чего. Просто сидела и смотрела в пол, после чего достала телефон и начала что-то писать. Татьяна Александровна, мать Артура, вошла тихо. Вика не слышала, как открылась дверь, только шорох и шаги. Она вздрогнула, обернулась. В дверях кухни стояла женщина. Усталая, светлые волосы собраны в пучок, под глазами — такие же круги, как у Артура. Та же мягкость в чертах лица. — Ой, — сказала женщина, останавливаясь. — А я думала, Артур готовит. — Он спит, — тихо ответила Вика. — Я… я не хотела никого будить. Я просто… я люблю готовить. — Вижу, — женщина подошла к плите, заглянула в сковородку. — Омлет. С сыром. И зеленью. Выглядит очень хорошо. Сама научилась готовить? — Да. Я… я часто готовила. Когда продукты были. Татьяна Александровна посмотрела на неё. На белые волосы с чёрными корнями, на круги под глазами, на чужую футболку, которая висела мешком. На её руки — тонкие, почти прозрачные, с дрожащими пальцами. — Ты вкусно готовишь, — сказала она. — Я по запаху поняла. — Спасибо, — Вика опустила глаза. — Я не знала, проснётся ли Артур. Я просто… хотела сделать что-то хорошее. Чтобы не быть в тягость. — Ты не в тягость, — женщина села напротив. — Меня зовут Татьяна Александровна. Я мать этого сонного гения. — Вика, — представилась Вика. – Я... Я вчера пришла. Артур сказал, что вы к тому моменту уже пришли, но, возможно, видели утром... Я спала ещё, скорее всего... — Я видела, — кивнула Татьяна Александровна. — В футболке моего сына. Честно говоря, я испугалась сначала. Думала, он девушку привёл без спроса. — Нет, — Вика покачала головой. — Я просто… некуда было идти. Повисла пауза. Женщина смотрела на неё, и в её взгляде не было жалости — была усталая внимательность. — Я работаю в больнице, — сказала она. — Вижу много всякого. И знаешь, что я вижу сейчас? Вика покачала головой. — Я вижу девочку, которая давно не ест, но умеет готовить так, что у меня слюнки текут. И которая почему-то думает, что не заслуживает этот омлет. — Я не… — Не надо, — мягко перебила Татьяна Александровна. — Не надо врать. Я не психолог и не лезу в душу. Я просто говорю: омлет пахнет божественно. И если ты не съешь свой кусочек, я обижусь. Она улыбнулась — той самой улыбкой, что и Артур, доброй и чуть грустной. — А где он, кстати? — спросила она. — Ты сказала, спит? — Да, — Вика кивнула. — Он плохо спал ночью. Я слышала. Он ворочался. — Он всегда плохо спит, — вздохнула Татьяна Александровна. — С восьми лет. С тех пор, как отец ушёл. Она замолчала, потом встала, налила себе чай, села обратно. — Пусть спит, — сказала она. — А мы пока позавтракаем. Вдвоём. Он сам виноват, что проспал такой шедевр. Я сама ему потом приготовлю. Вика смотрела, как эта уставшая женщина берёт свою вилку и начинает есть омлет, приготовленный Викой. Чужой девочкой. Которая сидела сейчас в футболке её сына. — Вкусно, — сказала Татьяна Александровна. — Очень. У тебя талант. — Спасибо, — прошептала Вика. Она отломила маленький кусочек от своей порции. Съела. Потом ещё. Не потому, что хотела — потому, что эта женщина смотрела на неё и улыбалась. Потому что омлет и правда пах божественно. Потому что внутри что-то щёлкало и говорило: «Ты можешь. Сегодня ты можешь». Она съела половину. И не выплюнула. — Молодец, — сказала Татьяна Александровна, и в её голосе не было насмешки. Только что-то тёплое, от чего хотелось плакать. — Привыкай. Мы тебя тут откормим. Смотри, какой тощей пришла. Артур из-за тебя нервничает. — Он не должен нервничать, — тихо сказала Вика. — Я не хочу, чтобы он… — Он сам выберет, что ему делать. Ты не отвечаешь за его чувства, — Татьяна Александровна отодвинула пустую тарелку. — Я тебе как мать говорю: ты отвечаешь только за себя. За своё здоровье. За то, чтобы съесть хотя бы половину. А за его нервы пусть он сам отвечает. Договорились? Вика кивнула. Она не знала, правда ли это. Не знала, сможет ли. Но сегодня, в этой чужой кухне, с этой чужой женщиной — ей хотелось верить. Через полчаса Вика ушла в ванную. Не потому, что нужно было — просто хотела дать им пространство. Артур проснулся, она слышала его шаги, его сонное «мам, а где Вика?», и не хотела мешать их разговору. Она закрыла дверь ванной, села на край ванны, прижала колени к груди и стала слушать. Сначала доносились только обрывки. — …она готовила? — это Артур. Удивлённо. — Да, представляешь? Омлет с сыром. Ты проспал лучшее, — голос Татьяны Александровны звучал буднично, почти весело. – Я тебе щас сама что-нибудь приготовлю. Но это было божественно. — Мам, ты не спросила её ни о чём? — Нет. Я не лезу. — Но она… она не ест. Ты видела? — Видела. Но это не моя война, Артур. Это её. Я могу накормить, могу дать ночлег, могу купить продукты. Но не могу заставить её есть. Пауза. Вика замерла. — Ты злишься? — спросил Артур. Голос его был напряжённым. — Не на неё. На жизнь, — устало ответила Татьяна Александровна. — На то, что мой сын в семнадцать лет взял на себя чужую боль. На то, что я не могу тебя от этого уберечь. На то, что у неё такая мать, что она боится есть. Я злюсь, Артур. Очень. Но не на неё. — А если бы она осталась? Жить у нас? — тихо спросил Артур. Тишина. Долгая. Вика прикусила губу — ту самую, разбитую, до крови. — Я не знаю, — сказала наконец Татьяна Александровна. — У нас мало места. И денег. Но если выбора не будет… если ей правда некуда идти… я не выгоню. Ты же знаешь. — Спасибо, мам. — Не за что. Иди умойся, а то у тебя волосы как у воробья. И передай ей, что чай на столе. Я купила тот зелёный, который ты просил, она его пьёт? Без сахара, да? — Да. — Иди уже. Вика услышала шаги. Быстро вытерла глаза — она не заметила, когда начала плакать — и встала. Открыла дверь раньше, чем Артур постучал. — Я слышала, — сказала она. — Спасибо. — За что? — спросил он, глядя на неё своими голубыми глазами. — За то, что не выгоняете. Он не ответил. Он просто взял её за руку и повёл на кухню — пить чай. Зелёный. Без сахара. Днём они сидели на диване. Артур работал за ноутбуком — Вика видела строчки кода, которые она не понимала. Она листала его книгу — старый детектив, найденный на полке. Вели себя максимально тихо, давали Татьяне Александровне поспать после ночной смены. — Твоя мама сказала, что ты плохо спишь, — сказала она. — Бывает, — не поднимая головы, ответил Артур. — С восьми лет. Из-за отца. Он замолчал. Пальцы замерли над клавиатурой. — Она не должна была тебе говорить. — А ты не должен был выбегать под дождь в тапках, — сказала Вика. — Но мы все делаем то, что не должны. Он посмотрел на неё. Долго. Потом закрыл ноутбук. — Хочешь, расскажу? — спросил он. — Не хочешь — не рассказывай. — Он ушёл, когда мне было восемь, — сказал Артур. — Не умер — ушёл. К другой женщине. Алименты платит, но видеть меня не хочет. Говорит, я напоминаю ему о прошлом, которое он забыть хочет. — Дурак, — сказала Вика. — Кто? — Твой отец. Он дурак. Артур усмехнулся — грустно, одними уголками губ. — Наверное. Но я всё равно иногда думаю, что если бы я был лучше, умнее, талантливее — он бы остался. — Это не так, — сказала Вика. — Ты — лучшее, что у него было. Он просто не захотел это видеть. Они замолчали. За окном шёл дождь — мелкий, тихий. В комнате Татьяны Александровны послышался еле слышный шорох. — Ты останешься сегодня? — спросил Артур. — Если можно. — Можно, — он улыбнулся. — Мама сказала, что купит продукты. Хочешь завтра приготовить суп? С плавленым сыром, например? — Хочу, — сказала Вика. — Я давно не готовила суп. — А для кого ты готовила раньше? — Для мамы. Но она не приходила домой. Суп остывал, потом застывал, потом я его выливала. Но запах… запах оставался. Несколько дней. Как будто кто-то был рядом. Артур молчал. Потом протянул руку и накрыл её ладонь своей. — Ты теперь готовишь для нас, — сказал он. — А мы едим. Всё. Даже если не голодны. Потому что твоя готовка — это любовь. А мы любим тебя. Вика не заплакала. Она просто сидела, смотрела на их переплетённые руки и думала: «Может, когда-нибудь я смогу в это поверить». Не сегодня. Но когда-нибудь. ____ Татьяна Александровна не спала с четырёх утра. Не потому, что что-то болело — просто привыкла. Ночные смены в больнице сломали её внутренние часы. Она сидела на кухне, пила свой крепкий чёрный чай и смотрела в окно, за которым медленно светало. Вика спала в комнате Артура. Артур — на диване в гостиной. Она слышала его дыхание — ровное, глубокое, почти детское. Он не спал так спокойно уже много лет. — Он влюбился. — тихо сказала она в пустоту. Вздохнула. Поставила чайник заново. Он проснулся, когда солнце уже поднялось. Вышел из гостиной, спутанные волосы, майка наизнанку, глаза щурит — не привык к свету. — Мам, доброе утро, — пробормотал он, садясь за стол и кладя голову на сложенные руки. — Доброе, соня. Хочешь чай? — Ммм. Она поставила перед ним кружку. Села напротив. Помолчала несколько секунд. — Артур. — М? — он поднял голову, голубые, мутные от сна, глаза уставились на мать. — Ты влюбился в эту девочку? Он не отпрянул. Не покраснел. Просто замер и посмотрел на неё — долго, внимательно, как будто проверял, не шутит ли она. — Ты злишься? — спросил он. — Я похожа на человека, который будет из-за такой глупости злиться? Он покачал головой. — Тогда зачем ты спрашиваешь? Татьяна Александровна сделала глоток чая. Поставила кружку. — Потому что ты мой сын, — сказала она. — И я вижу, как ты на неё смотришь. Как волнуешься. Как не спишь по ночам — я слышу. И я хочу, чтобы ты разобрался в себе. Не сейчас, не сегодня, но вообще. Потому что если это любовь — это одно. Если жалость — другое. А если ты просто пытаешься её спасти, потому что самому страшно — это третье. И это нечестно ни по отношению к тебе, ни по отношению к ней. Артур молчал. Кружка грела его ладони. — А если я не знаю? — спросил он тихо. — Тогда узнай, — пожала плечами мать. — Не торопись. Не дави на себя. На неё тем более. Просто… будь рядом. Смотри. Чувствуй. И спроси себя: «Что я чувствую, когда она улыбается? Что я чувствую, когда она не ест? Что я чувствую, когда она уходит в ванную и долго не выходит?». — Страх, — сказал Артур. — Я чувствую страх. — Это не любовь, — покачала головой Татьяна Александровна. — А что тогда? — Не знаю. Может, страх её потерять. Может, страх остаться одному. Может, просто — ты добрый, сынок. Слишком добрый. Ты готов нести чужую боль, потому что свою носить слишком тяжело. Он посмотрел на неё. В его глазах блеснуло что-то — не слезы, скорее усталость. — А что мне делать? — спросил он. — Жить, — ответила она. — Просто жить. Не пытаться её спасти — она не тонущий корабль. Она человек. Она сама решит, когда ей есть, когда остаться, когда уйти. Твоё дело — быть рядом. И не врать себе. Если поймёшь, что любишь — скажи. Если поймёшь, что это не любовь — тоже скажи. Честность дороже спасения. Артур допил чай. Поставил кружку. — Ты умная, мам. — сказал он. — Знаю, — она улыбнулась. — Иди разбуди её. Я купила творог и ягоды. Скажи, что завтрак готов. — Она не будет творог. — Скажи, что в твороге кальций, а у неё кости болят — я вижу по тому, как она ходит. И что я положила мёд, а не сахар. И что она съест хотя бы три ложки, потому что я так сказала. Артур встал, подошёл к матери, поцеловал в макушку. — Спасибо... — сказал он. — Не за что, — ответила она. — Ступай уже. Он ушёл. Татьяна Александровна осталась сидеть одна. Смотрела в окно, за которым уже проснулся город. — Влюбился. — повторила она тихо. — Как дурак. Как его отец когда-то. Она вздохнула, допила чай и пошла доставать творог. Вика вышла из комнаты, когда Артур уже накрывал на стол. На ней была его кофта — на этот раз тёмно-серая, с длинными рукавами, которые она закатала по локоть. Волосы собраны в пучок, чёрные корни отросли ещё сильнее. Она выглядела испуганной — новый дом, новый день, новые правила. — Садись, — Татьяна Александровна подвинула ей стул. — Творог с ягодами. Мёд отдельно — добавишь сама. И зелёный чай без сахара, я помню. Вика села. Посмотрела на тарелку. Белый творог, красные ягоды — клубника, кажется, — и ложка мёда рядом. Красиво. Слишком красиво. — Я не голодна. — сказала она. — Я знаю, — кивнула Татьяна Александровна. — Но три ложки ты съешь. Потому что я прошу. Не ради меня — ради себя. Твои кости явно болят, я вижу. Кальций нужен. — Как вы… — начала Вика. — Я работаю в больнице, — перебила женщина. — И у меня есть глаза. Ешь. Вика взяла ложку. Отломила маленький кусочек творога. Положила в рот. Кисло. Сладко от ягод. Она почти забыла, какой на вкус настоящий творог — не обезжиренный, не из пачки с подсчётом калорий, а просто — еда. Она съела ложку. Потом вторую. На третьей запнулась, положила ложку. — Хватит, — сказала она. — Я не могу больше. — Хорошо, — легко согласилась Татьяна Александровна. — На сегодня хватит. Завтра съешь четыре. — Завтра я уйду, — тихо сказала Вика. — Домой. Нужно вещи забрать. И учебники. Артур замер с кружкой в руке. — Я с тобой. — сказал он. — Не нужно. — Нужно, — отрезал он. — Я не пущу тебя одну. Они посмотрели друг на друга. Упрямство в карих глазах — и такое же упрямство в голубых. — Пусть идёт, — сказала Татьяна Александровна. — Вдвоём спокойнее. Но сначала доешьте завтрак. Вика, чай допей. Артур, творог доешь, нечего добру пропадать. Артур послушно взял Викину тарелку и доел творог. Не потому, что был голоден — потому что так надо было. Чтобы она видела: еда — это не враг. Её можно делить. Они одевались в прихожей. Вика натянула свои джинсы — всё те же, мешковатые, на размер больше. Свою футболку — чёрную, с длинным рукавом. Сверху — худи. Артур надел свою обычную тёмную одежду, волосы собрал в низкий хвост. — Я готова. — сказала Вика. — Погоди. — Татьяна Александровна вышла из кухни с пакетом. — Возьмите. Яблоки, печенье — то, которое вчера ела. И бутылка воды. На случай, если проголодаешься. — Я не… — Возьми, — твёрдо сказала женщина. — Не для того, чтобы есть. Для того, чтобы было. Знать, что у тебя есть выбор. Вика взяла пакет. Пальцы дрожали. — Спасибо, — сказала она. — Я… я вернусь. За вещами. Я не пропаду. — Знаю, — кивнула Татьяна Александровна. — Иди. Она посмотрела на сына. — Присмотри за ней. — Присмотрю. — ответил он. — И за собой. Я тебя люблю. — Я знаю, мам. Они вышли. Дверь закрылась. Татьяна Александровна осталась одна в прихожей, смотрела на закрытую дверь и думала: «Господи, дай им сил. И немного смелости». Они шли молча. Утро было серым, но без дождя. Вика сжимала в руке пакет с яблоками и печеньем — не ела, просто держала. Артур шёл рядом, иногда замедляя шаг, чтобы поравняться с ней. Он не брал её за руку — она сама взяла его, когда они свернули в её двор. — Я не хочу. — сказала она, остановившись у подъезда. — Не хочу заходить. — Я знаю. — Она может быть дома. — Тогда мы уйдём. — А если она будет пьяна? — Тогда мы уйдём быстрее. — А если она ударит меня при тебе? Артур повернулся к ней. Посмотрел прямо в глаза — спокойно, твёрдо. — Тогда я встану между вами, — сказал он. — И она ударит меня. А я удар выдержу. Я умею терпеть. Вика смотрела на него — на его длинные волосы, на мягкое лицо, на голубые глаза, которые сейчас стали почти прозрачными от серьёзности. — Ты дурак. — сказала она. — Твой дурак, — ответил он. И это было так похоже на их первые дни, на ту переписку, на булочки на парте — что она почти улыбнулась. — Ладно, — выдохнула она. — Идём. В квартире воняло. Как всегда — перегаром, старой едой, чем-то кислым. Вика замерла на пороге. Артур — за её спиной. — Мама? — позвала она. Тишина. Они прошли на кухню. Пусто. Тарелки в раковине, на плите — кастрюля с чем-то застывшим. Вика открыла холодильник — пусто. Только старая бутылка кефира и засохший сыр. — Собирай, — тихо сказал Артур. — Я подожду. Она зашла в свою комнату. Свою — громко сказано. Комнатушка с кроватью, старым шкафом и письменным столом, заваленным тетрадями. На подоконнике — пустые банки из-под энергетиков. Она не помнила, когда их пила. Вика открыла рюкзак. Несколько футболок, джинсы, тёплая кофта. Нижнее бельё. Зарядка. Паспорт. И коробка. Она достала из-под кровати старую обувную коробку с разлохмаченными краями. Открыла. Сморщенное яблоко, крошки печенья, шоколадка в синей обёртке с заштрихованным составом, две булочки — с корицей и маком. — Ты это хранишь? — спросил Артур, заглядывая ей через плечо. — Это моё, — сказала она. — Моя сила. И моё же проклятие. Он не сказал «это болезнь». Не сказал «выброси». Он просто взял коробку из её рук и положил в свой рюкзак. — Я понесу, — сказал он. — Чтобы тебе было легче. Она не стала спорить. Они уже выходили из комнаты, когда входная дверь открылась. Вика замерла. Артур заслонил её собой — не специально, просто его тело среагировало быстрее головы. Мать была трезвой. Это было страшнее, чем пьяная. — Ты... — сказала она, глядя на дочь. В её голосе не было злости — была усталость. И пустота. — Ты пришла. — За вещами, — ответила Вика. — Я ухожу. — Куда? — мать посмотрела на Артура. — К нему? К мальчику? — К людям, которые меня не бьют. — сказала Вика. Голос не дрогнул. Впервые. Мать замолчала. Долго смотрела на неё — на белые волосы, на острые ключицы, на рюкзак за спиной. Потом перевела взгляд на Артура. — Ты её спасёшь? — спросила она. — Думаешь, ты первый? — Я не спасаю, — спокойно ответил Артур. — Я просто рядом. — Рядом. — мать усмехнулась. — Тоже мне, герой. — Я не герой, — сказал Артур. — Я просто человек, который видит, что вашей дочери нужна помощь. А вы не видите. — Я вижу! — голос матери сорвался. — Я всё вижу. Я просто не знаю, что с этим делать. Она посмотрела на Вику. В её глазах блеснуло что-то — слёзы? вина? — но она быстро отвела взгляд. — Иди... — сказала она. — Иди. Только не возвращайся. Вика хотела сказать что-то. Простить? Проклясть? Спросить, почему она никогда её не любила? Она не сказала ничего. Взяла Артура за руку и вышла. За спиной хлопнула дверь. Они шли молча. Вика не плакала. Она смотрела под ноги, на трещины в асфальте, на лужи после вчерашнего дождя. Артур нёс её рюкзак и свою сумку, в которой лежала коробка. Её коробка. Её музей несъеденного. — Ты как? — спросил он. — Пусто, — ответила она. — Ничего не чувствую. Это нормально? — Не знаю. — он пожал плечами. — Наверное, да. Иногда, чтобы выжить, нужно отключить чувства. Они свернули в его двор. Поднялись на четвёртый этаж. Артур открыл дверь своим ключом. — Мам, мы вернулись, — позвал он. Татьяна Александровна вышла из кухни. Посмотрела на них — на бледную Вику, на серьёзного Артура, на два рюкзака и сумку. — Всё забрала? — спросила она. — Всё. — кивнула Вика. — Мать была? — Была. — И что? — Сказала не возвращаться. Татьяна Александровна поджала губы. Подошла к Вике, взяла её за плечи, заглянула в глаза. — Ты как? — спросила она. — Пусто... — снова сказала Вика. — Это пройдёт, — сказала женщина. — Не сразу, но пройдёт. А пока — идём на кухню. Я суп сварила. Грибной. Любишь его? — Я не голодна. — Знаю. Но ты должна его пробовать. Не есть — пробовать. На вкус. Как дегустатор. Договорились? Вика кивнула. Она прошла на кухню, села за стол. Татьяна Александровна поставила перед ней тарелку с супом — золотистым, с зеленью, с плавленым сыром, который таял на языке. Рядом — ложка. Хлеб. Стакан воды. — Пробуй. — сказала женщина. Вика взяла ложку. Зачерпнула бульон и поднесла к губам. Горячо. Вкусно. Пахнет детством, которого у неё не было, но могло бы быть. Она сделала глоток. Потом ещё. Съела кусочек гриба. Белый, скользкий, странный. — Вкусно... — сказала она. — Ещё бы! — улыбнулась Татьяна Александровна. — Я же говорила — мой рецепт. Она села напротив, положила руки на стол. — Вика, — сказала она. — Я не буду тебя спрашивать, что случилось. И не буду давать советы. Я просто хочу, чтобы ты знала: здесь ты можешь быть собой. Не есть, если не хочешь. Плакать, если надо. Молчать, если легче. Мы не лезем. — Спасибо. — прошептала Вика. — Не за что, — ответила Татьяна Александровна. — Ешь давай. Суп стынет. ____ Вечером, когда Татьяна Александровна ушла на свою вторую работу (подработка в аптеке, ночная смена), Артур и Вика сидели на кухне. Он — за ноутбуком, она — с книгой, которую так и не начала читать. — Артур. — позвала она. — М? — Ты не спросил про коробку. — Я ждал, когда ты сама захочешь рассказать. Она помолчала. Потом встала, принесла свою коробку, поставила на стол. Открыла. — Смотри, — сказала она. — Яблоко. Первое. Ты положил. Оно уже сгнило, но я не выкинула. Потому что это был первый раз, когда кто-то подумал обо мне без причины. Он молчал. Смотрел на её пальцы — тонкие, почти прозрачные, которые перебирали содержимое коробки. — Печенье. Ты помнишь? Оно раскрошилось. Я съела одну крошку, когда никого не было. И выплюнула. Мне было стыдно. — Не надо стыдиться... — тихо сказал Артур. — Надо, — покачала она головой. — Мне всегда надо стыдиться. Я привыкла. Она достала шоколадку. Синюю обёртку, заштрихованный состав. — А это я съела. Кусочек. Помнишь, я тебе писала? — Помню. — Я не выплюнула. Я съела и проглотила. И не умерла. — Ты не умрёшь от еды. — сказал Артур. — Ты умрёшь без неё. Вика посмотрела на него. Долго. Потом закрыла коробку. — Я не хочу умирать... — почти прошептала она. — Я просто не знаю, как жить по-другому. — Я научу. — сказал Артур. — Не сразу. Но научу. Договорились? Она кивнула. Они сидели на кухне, пока не стемнело. Холодильник гудел. За окном шумел город. И впервые за долгое время Вика чувствовала не пустоту, а что-то другое. Тихое. Тёплое. Похожее на надежду. ___ Татьяна Александровна ушла спать в свою комнату после ночной смены. Квартира стала тихой и чужой. Или своей — Вика ещё не поняла. Она сидела на кухне, обхватив колени руками. Артур — напротив, с ноутбуком. Как он сказал, пишет код для какого-то сайта на заказ. Артур часто брал какие-то заказы, дабы заработать денег и помочь матери. — Знаешь, — сказала Вика, — я впервые за долгое время не боюсь завтрашнего дня. — Это хорошо. — ответил Артур, не поднимая глаз. — Мне кажется, я должна была плакать. Когда мать сказала «не возвращайся». Но я не плакала. Я чувствовала... облегчение. — Это нормально, — он наконец посмотрел на неё. — Это значит, что ты давно хотела уйти. Просто боялась. — А теперь не боюсь? — Теперь ты не одна. — сказал Артур. Они замолчали. Холодильник гудел — низко, уверенно, как будто говорил: «Правильно. Тут тепло. Тут еда. Оставайся». — Холодильник одобряет, — сказала Вика. — Что? — Ничего, — она почти улыбнулась. — Просто кажется, что он за нас. Как третий член семьи. Артур посмотрел на холодильник. Старый, белый, с наклейкой из магазина, которую мать так и не отодрала. — Знаешь, — сказал он, — в детстве я боялся его. Ночью. Думал, что он разговаривает. — А он разговаривает, — серьёзно сказала Вика. — Он говорит: «Живите дальше. Я храню вашу еду». — Ты странная. — сказал Артур, но на его лице появилась самая глупая улыбка, которую он когда-либо показывал. — Твоя странная. — ответила Вика. Они засмеялись. Оба. Впервые. Негромко, почти шёпотом, но это был смех — настоящий, без горечи. ____ Татьяна Александровна вернулась в час ночи. Усталая, с пакетом из круглосуточного магазина. — Вы не спите? — спросила она, заглядывая на кухню. — А ну, быстро в кровать! — Мам, мы уже взрослые. — проворчал Артур. — Ага, взрослые, которые едят печенье в час ночи. Это, конечно, хорошо что Вика есть начала, ты молодец, но пора спать! — Я не заметила... — удивилась Вика, после чего глянула на свою руку, в которой была половинка печенья. Она так заболталась с Артуром, что и не заметила, как начала есть. — Правда. — Вот и хорошо. Значит, не считала калории. Артур, у нее получилось не считать! — Мам, ты как ребёнок... — Артур закатил глаза, но улыбнулся. — Я счастливая. — поправила Татьяна Александровна. — Это разные вещи. А теперь спать. Утром будем суп доедать. Вика лежала на кровати Артура — он снова уступил ей, сам ушёл на диван. Глаза не закрывались. Она смотрела в потолок, слушала, как шумит за окном город, как гудит холодильник Рядом с подушкой завибрировал телефон. Артур: «Не спишь?» Вика: «Нет. А ты?» Артур: «Я никогда не сплю, ты знаешь». Вика: «Тогда считаем? Ты до тысячи, а я... я попробую без счётчика». Артур: «Договорились». Она закрыла глаза. Не считала. Просто дышала. Слушала холодильник, который гудел свою бесконечную песню — убаюкивающую, живую, домашнюю. Она не заметила, как уснула. Проснулась от запаха. Снова. Она вышла на кухню — Татьяна Александровна стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. — Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. — Я суп разогреваю. С плавленым сыром, как ты любишь. — Я уже говорила, что люблю? — Ты говорила как-то, что пахнет детством, которого не было. Значит, любишь. Садись. Вика села. Артур уже сидел за столом, сонный, с всклокоченными волосами. — Ты какая-то новая сегодня. — сказал он, глядя на неё. — Это отсутствие макияжа? — спросила Вика. — Нет. Это взгляд. Он... легче, что ли. — Это потому, что я выспалась, — сказала Вика. — Впервые за долгое время. Татьяна Александровна поставила перед ней тарелку. Суп парил, пах грибами и чем-то ещё — тем, что называется «домашний уют». — Ешь. — сказала женщина. — И не думай о калориях. Я их все съела за тебя. Шучу. Ешь давай. Вика взяла ложку. Зачерпнула. Подула. Съела. Горячо. Вкусно. Живо. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. — ответила Татьяна Александровна, аккуратно поглаживая волосы Вики. Не навязчиво, как мать обычно гладит своего ребёнка. — Ты теперь наша. Привыкай. ____ Татьяна Александровна ушла на смену в восемь утра. Перед уходом она заглянула на кухню, где Вика и Артур пили чай. — Я вернусь только вечером, — сказала она. — В холодильнике есть котлеты, разогреете. И суп ещё остался. — Мам, мы не умрём с голоду. — сказал Артур, закатывая глаза. — Я знаю, что не умрёте. Я знаю, кто будет готовить, — она посмотрела на Вику. — Но ты тоже ешь, поняла? Не только готовь. — Поняла. — тихо ответила Вика. Дверь закрылась. В квартире стало тихо — только холодильник гудел, как всегда, и где-то за стеной сосед сверлил стену. — Скучно. — сказал Артур. — Может, фильм посмотрим? — Какой? — спросила Вика. — Не знаю. Выбирай. Но сначала — магазин. Будет нечестно смотреть кино без чипсов. Вика замерла. — Чипсы — это… — Я знаю, что это, — перебил он. — Мы не обязаны брать чипсы. Можем взять что угодно. Попкорн, фрукты, печенье. Или просто сок. Главное — процесс. Она посмотрела на него. На его спокойные голубые глаза, на волосы, которые он сегодня собрал в низкий хвост, на футболку с надписью, которую она не могла прочитать. — Ты специально это придумал, чтобы затащить меня в магазин? — спросила она. — Возможно, — он улыбнулся. — Но это не отменяет того, что я хочу чипсы. Или попкорн. Решать тебе. Магазин был маленьким, круглосуточным, с желтоватым светом и вечно гудящими холодильниками. Вика шла за Артуром, сжимая в руке корзину — пустую, лёгкую. — Итак, — сказал он, остановившись у полки с снеками. — Что мы любим? — Я ничего не люблю. — ответила Вика. — Это неправда, — спокойно сказал он. — Ты любишь грибной суп с плавленым сыром. Ты любишь печенье, которое печёт моя мама. Ты любишь зелёный чай. Я видел, как ты улыбнулась, когда пила его вчера. Она промолчала. Он ждал. — Я раньше любила попкорн... — сказала она наконец. — Сладкий. Но давно не ела. — Сладкий попкорн, — повторил Артур, взял с полки упаковку. — Что ещё? — Ты будешь покупать всё, что я назову? — Да. — Даже если это будет вредно? — Даже если это будет очень вредно и очень вкусно. Она посмотрела на полку. Ряды упаковок — чипсы, сухарики, орешки, шоколадные батончики. Её внутренний счётчик включился автоматически: чипсы — 500 калорий, батончик — 250, орешки — 600. Слишком много. Слишком. Слишком... Но Артур стоял рядом и не торопил. Он просто ждал. — Я люблю сухарики, — сказала она. — С беконом. Глупые, дешёвые. Но их вредно есть, потому что там усилители вкуса и… — Мы берём сухарики. — сказал Артур и положил пачку в корзину. — И мармелад... — вдруг добавила она. — Кислый. Я в детстве любила кислый мармелад. Он был в форме червячков. — Мармеладных червячков, — кивнул Артур, найдя нужную полку. — Берём. — Ещё сок. Яблочный. Прозрачный, не с мякотью. — Берём. — И печенье, — Вика почти не замечала, как слова вылетают. — Такое, как вчера. С хрустящей корочкой. Но только если оно не на развес, потому что я не могу смотреть на него без упаковки, я начинаю считать… — Вот, смотри, — Артур подвёл её к стеллажу с выпечкой. — Упакованное. Есть с корицей, есть с яблоком. Ты какое любишь? Она смотрела на прозрачные упаковки. Внутри — маленькие круглые печенья, посыпанные сахаром. Её внутренний счётчик кричал: «Одно печенье — 60 калорий, в пачке 10 штук — это 600, это половина дневной нормы, это слишком, ты не можешь.» Она взяла упаковку. Положила в корзину. — С корицей. — сказала она. — Я люблю корицу. Артур улыбнулся. Такой тёплой, мягкой улыбкой, от которой у неё защемило в груди. — Ты молодец. — сказал он. — Ты выбрала сама. — Я выбрала сама... — повторила Вика, как заклинание. — И не умерла. — Не умерла. — подтвердил он. — И не умрёшь. Пойдём, возьмём ещё чего-нибудь. — Не многовато будет? — спросила она, глядя в почти полную корзину. — Мы не обязаны съесть всё за один вечер. — сказал Артур, пожав плечами. — Это можно есть неделю. Или две. Или подарить соседям, если не захочется. Главное — что у тебя есть выбор. Выбор. Она почти забыла, что это такое. — Ладно, — сказала Вика. — Давай ещё зефир. Белый. Ты любишь зефир? — Я люблю всё, что ты выбираешь. — ответил Артур и пошёл к полке со сладостями. Они выкладывали продукты на ленту. Кассирша — уставшая женщина с накрашенными ресницами — сканировала упаковки и равнодушно смотрела в монитор. — Пакет нужен? — спросила она. — Да. — сказал Артур. — Два, — поправила Вика. — В один не влезет. Она сказала это бездумно, как будто так и надо. Как будто она была обычной девочкой, которая идёт домой смотреть фильм с другом. Как будто её внутренний счётчик не кричал, как будто её руки не дрожали, когда она брала с ленты пачку сухариков и клала в пакет. — Ты чего? — спросил Артур, заметив её взгляд. — Считаю, — честно ответила Вика. — Но не останавливаюсь. — Это главное, — сказал он. — Не останавливаться. Он расплатился (она пыталась отдать свои деньги, но он сказал «в следующий раз, сегодня мой черёд»), и они вышли на улицу. Солнце светило. Город шумел. — Ты довольна? — спросил Артур. — Кажется, да, — ответила Вика. — Не уверена. Но кажется. Он взял её за руку. Просто так. Не спрашивая. Она не отдёрнула. Они расставляли покупки на кухне. Вика раскладывала продукты по полкам — аккуратно, как будто если поставит как-то "неправильно", то всему придёт конец. Артур включил чайник. — Какой фильм? — спросил он. — Не знаю. Страшный? — Ты любишь страшные? — Не знаю, — она задумалась. — Я давно не смотрела фильмы. Мама не включала телевизор. — Тогда будем смотреть что-нибудь глупое, — решил Артур. — Комедию. Или мультфильм. Дисней. Чтобы не напрягаться. — Я не против. Он выбрал что-то на стриминге — старый диснеевский мультфильм, который они оба не смотрели. Вика села на диван, поджав ноги под себя. Артур принёс пакет с покупками, поставил на журнальный столик. — Начинаем... — сказал он. Они смотрели. Глупый сюжет, яркие краски, песни, которые застревали в голове. Вика сначала просто сидела, сжимая в руке пачку сока. Потом — не заметила как — открыла её. Первый глоток. Яблочный. Прозрачный. Вкус детства. Потом она взяла упаковку печенья с корицей. Открыла. Достала одно. Откусила. Хруст. Вкус корицы, сахара, масла. Она ела и не считала. Ну, почти не считала. В голове всё равно щёлкало: «60 калорий, 120, 180». Но она не останавливалась. Она съела три печенья. Потом взяла сухарик. Артур не смотрел на неё. Он смотрел мультфильм. Иногда смеялся — негромко, чуть хрипловато. И пододвигал к ней то пачку с печеньем, то упаковку мармеладных червячков. — Ты не мешаешь? — спросила она. — Чему? — Есть. — Это твоё дело, есть или не есть, — ответил он, не отрывая глаз от экрана. — Я просто сижу рядом. Она доела четвёртое печенье. Потом задумалась. Потом взяла горсть мармеладных червячков. Кислые. Цветные. Глупые. — Вкусно? — спросил Артур. — Очень, — ответила Вика. — Глупо, но очень. Попробуешь? Он улыбнулся. Не поворачиваясь — просто уголками губ. Но она увидела. Мультфильм закончился. В титрах играла весёлая музыка. Вика сидела, откинувшись на спинку дивана, и смотрела в потолок. — Я съела очень много... — сказала она. — Мне страшно. — Почему именно страшно? — спросил Артур. — Что я не смогу остановиться. Что начну есть всё подряд. Что стану толстой. — Ты не станешь толстой от одного вечера, — сказал он. — А если и станешь — какая разница? Ты — не твой вес. Ты — это ты. — А если я не знаю, кто я без счётчика? Артур повернулся к ней. Посмотрел в глаза. — Тогда мы узнаем вместе, — сказал он. — Не за один вечер. Но узнаем. Она хотела заплакать. Не от боли — от того, что кто-то готов был ждать, пока она найдёт себя. Кто-то, кто не просил её быть удобной, лёгкой, невидимой. — Артур. — сказала она. — М? — Спасибо, что заставил меня пойти в магазин. — Я не заставлял, — он улыбнулся. — Я предложил. А ты согласилась. Это был твой выбор. Она кивнула. Сжала в руке пустую упаковку из-под печенья. — Мой выбор... — повторила она. Холодильник на кухне довольно загудел — так громко, что было слышно даже в гостиной. — Он одобряет. — сказал Артур, посмеиваясь. — Кто? — Холодильник. Он теперь за нас. Вика засмеялась — первый раз за день, по-настоящему. Смех вышел хриплым, сбитым, но настоящим. — Ты идиот. — сказала она. — Твой идиот. — ответил он, смотря на её профиль. Вика не стала спорить. ____ Понедельник начался с крика. Не истеричного, не пьяного — Татьяна Александровна не умела кричать по-настоящему. Это был голос уставшего человека, который не выспался, который работает в две смены, который видит, что его сын и какая-то девочка уже четвёртый день сидят дома и смотрят телек. — Артур, ты в школу не ходил три дня! — она стояла на кухне, уперев руки в бока. — Три дня! У тебя ЕГЭ через год, а ты программируешь по ночам и спишь до обеда! — Мам, мы просто… — Не перебивай! — она перевела взгляд на Вику, которая сидела за столом, сжавшись в комок. — И ты. Вика. Я понимаю, тебе тяжело, я понимаю, ты не хочешь никого видеть. Но школу прогуливать нельзя. Это не потому, что я злая — это потому, что у тебя, кроме школы, ничего нет. Аттестат — это твой билет. Отсюда. Из этой жизни. Поняла? Вика кивнула. Губы дрожали. — Вы оба пойдёте сегодня в школу, — твёрдо сказала Татьяна Александровна. — Артур — на свои занятия. Вика — со мной. Я пойду к администрации. Поговорю с завучем. Возьму на себя ответственность за то, что ты теперь живёшь у нас. — Мам, может, не надо? — тихо спросил Артур. — Она испугается. — Испугается она, если останется без документов и без поддержки. А так — я объясню. Спокойно. Без скандалов. Я не собираюсь лишать её мать прав — это только хуже будет. Но я хочу, чтобы школа знала: теперь есть взрослый, который спрашивает, как у неё дела. Вика подняла глаза. — Вы… вы правда это сделаете? — спросила она. — Правда — Татьяна Александровна села напротив. Голос её стал мягче. — Я не могу заменить тебе мать. Не могу сделать так, чтобы всё прошло. Но я могу быть тем взрослым, который придёт в школу и скажет: «Этот ребёнок теперь под моей ответственностью. Если будут проблемы — звоните мне. Если нужны учебники — скажите мне. Если она не пришла — напишите мне». Это называется опека. Не юридическая, но… человеческая. Вика смотрела на неё. На её усталые глаза, на седые прядки волос, которые она прятала в небрежном пучке. На руки, которые стирали, готовили, работали, гладили по голове. — Спасибо... — прошептала Вика. — Спасибо потом скажешь, — ответила Татьяна Александровна. — А сейчас идите есть. Да, я знаю, что ты не хочешь, Вика. Но каша на столе. Овсяная. С ягодами. Я не отстану, пока ты не съешь хотя бы половину. Вика взяла ложку. ____ Школа пахла хлоркой, тушёнкой и чужими проблемами. Вика шла за Татьяной Александровной по коридору, чувствуя, как на неё смотрят. Одноклассники шушукались. Кто-то окликнул: «Фаизова, ты почему жива?» Она не ответила. Привыкла уже. А вот Артур то и дело оборачивался. Один раз чуть не пошёл на парня, что крикнул что-то про вес Вики. Его еле как удержала мать. Артур отделился у лестницы — ему нужно было на третий этаж, к информатике. Перед уходом он сжал её руку. — Всё будет хорошо. — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю. Но мама со мной в школе всегда добивается правды. Он ушёл. Вика осталась с Татьяной Александровной. Кабинет завуча был маленьким, с узким окном и горой папок на столе. Завуч — полная женщина с усталыми глазами и вечной натянутой улыбкой — жестом пригласила их сесть. — Татьяна Александровна, я вас слушаю. — Здравствуйте. Я хотела поговорить о Виктории Фаизовой. — Да, мы знаем ситуацию. Мать у неё… непростая. — Я не хочу её осуждать, — Татьяна Александровна говорила спокойно, но твёрдо. — Я хочу предложить альтернативу. Вика теперь будет жить у меня. Не временно — постоянно. Её мать не возражала. Сказала «не возвращайся». Завуч поморщилась. — Мы не можем просто так… — Я знаю, что не можете, — перебила Татьяна Александровна. — Я не прошу юридического оформления. Я прошу просто… информировать меня. Если у Вики будут проблемы с успеваемостью, если она не придёт в школу — звоните мне. Не её матери. Ей всё равно. — А если мать заявит права? — Тогда я отвечу. Но сейчас мать не заинтересована. Она трезвая, но… у неё свои проблемы. Я не хочу лишать её родительских прав — это травма для ребёнка. Но я хочу, чтобы у Вики был взрослый, который за ней присматривает. Завуч посмотрела на Вику. Та сидела, вжавшись в стул, и смотрела в пол. — Вика, ты согласна? — спросила завуч. — Да. — тихо, но уверено сказала Вика. — Ты понимаешь, что это не освобождает тебя от учёбы? Прогулы останутся прогулами. — Понимаю. — И тебе нужно будет сдавать ЕГЭ. Без аттестата никуда. — Я сдам. Завуч вздохнула. Открыла папку, что-то написала. — Хорошо, — сказала она. — Я буду звонить Татьяне Александровне. Если будут вопросы — пригласим вас обоих. Вика, возвращайся к занятиям. Сегодня же. — Да. — кивнула Вика. Татьяна Александровна встала. — Спасибо, — сказала она. — Я не хотела проблем. — Я знаю, — ответила завуч. — Вы их и не создаёте. Вы их решаете. Они вышли в коридор. Вика прислонилась к стене и выдохнула — так глубоко, будто не дышала весь разговор. — Ты как? — спросила Татьяна Александровна. — Не знаю... — Вика смотрела в одну точку. — Я думала, будет страшнее. — Страшнее будет, когда ты в первый раз пойдёшь в столовую, — улыбнулась Татьяна Александровна. — Но ты справишься. И не одна. Она взяла Вику за подбородок, повернула к себе. — Слушай меня, — сказала она. — Если кто-то будет тебя травить — сразу говори. Не учителю — мне. Если захочешь есть — ешь. Если не захочешь — не ешь. Но знай: дома есть еда. Я приготовлю. Или ты сама приготовишь. И мы будем есть вместе. Поняла? — Поняла... — прошептала Вика. — Тогда иди. Уроки уже начались. А мне — на работу. Она повернулась и пошла к выходу. Вика смотрела ей вслед. — Татьяна Александровна! — крикнула она. Женщина обернулась. — Спасибо, — сказала Вика. — Я… я не привыкла, чтобы за меня боролись. — Привыкай, — ответила Татьяна Александровна. — Теперь это надолго. Артур ждал её у кабинета истории. Он не заходил, хотя урок начался несколько минут назад. — Ну как? — спросил он. — Всё нормально. — ответила Вика. — Она… она поговорила с завучем. Теперь ей будут звонить. Не маме. — А что с мамой? — Я не знаю. И не хочу знать. Она помолчала. Потом посмотрела на него — на его длинные волосы, спутанные после бега, на голубые глаза, которые смотрели с тревогой и любовью. Он взял её за руку. Не давил. Показывал, что он реальный. Напоминал, что она нужна. Они вошли в класс — вместе. Рука об руку.