Кьяроскуро

Это не походило ни на что из пережитого прежде. Боль мгновенно прошибает череп, почти как удар током: золотая статуя с хрустом врезается в плоть, и плоть в ответ врезается в золотую статую. Вот и всё — сходятся траектории, боль раскалывает мнимую преграду. Рвётся кожа, за ней — сосуды; боль рассекает мышцы, артерию; она чувствует, как дробится височная кость — хлопок от удара отдалённо напоминает звук взорвавшейся петарды. Это случилось быстро: она даже не успела ничего понять. Ни вскрика, ни сопротивления. Зажигалка думала, что за всю жизнь уже свыклась с болью, познав её вдоль и поперёк, но ошибалась. Впрочем, новой стала лишь та боль, что приносит избавление и подводит все итоги. Секунда агонии растягивается, раскручивается долгая спираль, сменяются воспоминания и мысли, будто кадры из кинофильма на быстрой перемотке. Тысяча случайностей, которые не должны были произойти, происходят в одночасье: повреждённый самолёт, падая с небес, стремительно летит вниз, двигатели плавятся, спастись невозможно; на горизонте вырастает ядерный гриб, все механизмы входят в критическую фазу. Вот, должно быть, как ощущается обрыв страховочного троса или отказ тормозов. Всё, что остаётся — обратный отсчёт до наступления непоправимого и короткое мгновение на осознание того, что конец неминуем.

Ритм ноль

Всё её тело было в его распоряжении, перестав быть просто физической оболочкой, перевоплотившись в пространство, пустое полотно, дожидающееся его действий. Порвать или прикоснуться? Бывали дни, когда он был почти чутким, а после эта чуткость превращалась в их общую боль, в испытание её решимости, её веры и силы духа — хруст позвоночника в его объятиях, руки, проминающие мягкую плоть до синяков, острые, терзающие зубы. Порой бывало наоборот: он, взбешённый и брызжущий ядом, набрасывался на неё, пока она шептала: «я здесь, всё прошло, всё позади» — и, как вода со временем обтачивает камень, так и его ярость постепенно остывала и тонула в её любви — чтобы спустя время вынырнуть из тёмных глубин вновь. Незыблемым было лишь то, что Зажигалка оставалась рядом, хоть всё вокруг и менялось — все прочие детали коллажа из вырезок газет, битого стекла, чужой — чужой ли? — крови и не предназначенных для посторонних ушей слов, произнесённых охрипшим голосом.

…

Слишком поздно. Точка невозврата пройдена. Язык не слушается — она будто смотрит на себя со стороны, пока кто-то другой с её лицом и голосом зачитывает с экрана смертный приговор. Лживые слова на телесуфлёре размываются и плывут от застилающих глаза слёз, но Хоумлендер ведь непременно оценит её поступок, верно? Это всё ради него… Потёртая от времени, потускневшая фигурка Иисуса исчезает в мусорном баке, и Зажигалка, покидая студию, не оглядывается. Это высшее доказательство её лояльности. Это всё, что осталось от прежней Мисти Такер Грей: всё, что было ей дорого, ложится к его алтарю. Воистину, жертва практически библейских масштабов — так был готов доказать своё почтение Авраам, занося нож над Исааком. К несчастью, её «бог» не прислал ангела, способного перехватить в последний момент воздетую для кровопролития руку. Естественный порядок вещей вывернулся наизнанку; каждая дочь должна рано или поздно оставить отчий дом, однако не каждой дано стать в свою очередь матерью. Зажигалка пытается оправдаться хотя бы перед собой — что она могла поделать? Она лишь слабая женщина, принимающая обманчивую, недолговечную благосклонность и данное взаймы право быть рядом с беспощадным титаном за нечто большее… но не выходит. Тяжёлый осадок не перебить ничем — нет, она не имеет права сравнивать. Ей казалось, что есть только один способ выжить, не потерявшись в круговой поруке несправедливости — бесконечном коридоре зеркал, где каждый — кривое отражение другого. Пастор Дюпри, человек начитанный и умудрённый жизнью, сказал однажды, вольно цитируя Сартра: «у человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её, как может» — и, мягко улыбаясь, по-отечески щёлкнул рыжеволосую девчушку по носу. Бреши в её душе оказалось достаточно, чтобы вместить в себя всю жестокость, все непомерные амбиции и всепоглощающую тоску Хоумлендера. Дыра же в его душе совсем другого рода — огромный шрам от прошедшей навылет пули, сквозь который она, как во сне, видит горящие города, выжженную землю и полнейший хаос корчащегося, бьющегося в конвульсивном припадке мира.

Вдох-выдох

Постепенно Зажигалка понимает, что не может собрать раздробленное воедино, и не в силах залить расплавленным золотом уродующие его облик трещины — что-то не стыкуется, как ни старайся, и осколки больно ранят. Тогда она решает поступить иначе — спрятать крошащиеся части в салфетку и сложить на дно коробки — так поступают сентиментальные люди, будучи не в силах расстаться с памятной вещицей — ведь и что-то сломанное бывает дорого сердцу. А подчас случается и так, что оттого, что вещь сломана, она становится лишь ценнее, ведь требует более бережного к себе обращения. Они смотрят друг на друга — она пытается понять, о чём он думает, а он… он отводит взгляд. Вжимается в ложбинку меж её грудей. Отворачивается, но не уходит — им вместе душно, болезненно-приятно, трепетно до невозможности — нежность неуловима, точно пыльца на крыльях бабочки. Они словно дышат одним воздухом, пока оба не падают, изнеможённые, от наполнившего лёгкие углекислого газа.

…

Хоумлендер противоречил собственной природе: по рукам и ногам связанный выкованной им же цепью, мифом о сошедшем на Землю небожителе, вопреки пульсирующему в глубине души рубцу, что выдавал презираемый им изъян, всё так же пытался заслужить одобрение Солдатика, всеми силами подражая образу отца — совсем как ребёнок. И, отвергнутый тем, на кого так настойчиво равнялся, день ото дня он лишь острее жаждал обожания, провозгласив себя безразличным к человеческим слабостям божеством. Зажигалка проглотила это, как проглатывала то, что ежедневно говорила по новостям — кивала, улыбалась, но всё же помнила, чему учил её давным-давно преподобный. Некоторые вещи могут существовать параллельно, но не могут заменить друг друга. Был милостивый Христос и был самовольно объявивший себя богом Хоумлендер — в её самобытном мирке, в этом причудливом микрокосме подобное разногласие машинально стало в ряд со многими другими. Зажигалка отдала бы свою жизнь за Хоумлендера так же, как и до этого отдавала ему всё, что могла, пусть даже и не сумев убедить себя в том, что он — Мессия. Она бы умерла — забитая камнями или выставленная у позорного столба — ради того, чтобы жил он, без оглядки на созданную для него Библию и церковь; просто потому, что иначе и быть не могло. Потому что он дорог ей больше жизни. Она верила в Хоумлендера, как умела. Она любила его — человека, что был могущественнее всех, но при этом всё-таки из одного с ней теста; из мяса и кости, из разочарования и страха, из той же чёртовой сыворотки V, текущей по венам… К корню языка подкатывает тошнота. Было кое-что, отличавшее её верность от рабского, трусливого лизоблюдства Подводного, не сделающего и шага ближе, чем нужно, и пальцем не шевелящего без чёткого приказа: её первопричиной был не страх, а беззаветность — то, что за лайкровым костюмом и безукоризненным гримом Хоумлендера Зажигалка разглядела проблеск знакомой боли, обугленные останки искренности. Не потому ли он отпустил её, и ей не нужно было просить пощады, чтобы выйти из Башни живой? Зажигалка пришла в Семёрку ради надменного прищура льдисто-голубых глаз, ожидая обрести защиту и авторитет за плечом сильнейшего супергероя: увидев же распад всей своей Вселенной в его лице, его горькое одиночество и отчаянную потребность в принятии, не нашла в себе сил отступить и бросить его на этом стремительно тонущем корабле. Он искал то, чего был лишён с самого начала — чуткости и ласки, обыкновенного человеческого сострадания. Она с готовностью отодвигала край одежды в сторону, обнажая грудь, подставляя под удар ключицы и шею, мягко направляя его голову прямо к гулко колотящемуся внутри сердцу. Он был голоден, она кормила. Что может быть яснее и очевиднее? Как могла она не привязаться к тому, с кем была так невыразимо, прямолинейно близка, с кем-то, кто засыпал на её руках и чьё дыхание становилось на время её собственным? Как не привязаться к тому, о ком она заботилась и во имя кого снова и снова шла на жертвы? Цвета блекнут, очертания комнаты искажаются. Она пытается пошевелиться, но сил хватает лишь на то, чтобы в последний раз перевести взгляд на Хоумлендера. Тот, чья кожа переносила обогащённый уран и жар мартеновской печи, не выдержал правды — нужда в любви все ещё кровоточит в нём, обратившись в новой ипостаси лишь более глубоким стигматом. Он убил её ещё до того, как насадил голову Зажигалки на крыло орла. Он убил её несколькими минутами раньше, когда сказал собирать вещи — и наверняка думал, что поступает благородно, позволяя ей убраться. Знал ли он, что пути к отступлению безвозвратно отрезаны, все мосты сгорели в огне, и исход в любом случае был бы таким же? Позволь он, Зажигалка бы, не раздумывая, пожертвовала собой, защищая его, закрыла бы живым щитом неуязвимое тело, принимая на себя удар Билли Бутчера или последствия разрушительного вируса, плевать. Она не сбежала. И не попыталась бы. Не смогла бы. Да и не хотела. Она любила человека, который стал для неё всем миром — однако всей любви мира ему мало. Она отказалась от всего ради единственной взаимности, которую ей не суждено было обрести. В ушах оглушительно звенит тишина. От неё не скрылось, как на долю секунды дрогнула тонкая линия рта, как тень сомнения затаилась в заломах уголков его век. На долю секунды ей показалось, что он заплачет сейчас вместе с ней. Зажигалка могла бы упасть на колени перед ним, униженно просить позволить ей остаться — после всего того, что она сделала, это, в конце концов, кажется такой мелочью. Ломая себя сто раз, наверное, ничего не стоит сломать и в сто первый. Переступать через себя было настолько привычно, что стало в какой-то момент правильным. Зажигалка могла бы распластаться внизу, намертво вцепившись пальцами в бело-красный — словно молоко и кровь — край плаща, омыть его слезами, уповая на Хоумлендера, как на последнюю надежду, но что-то не позволило ей этого сделать. Так у умирающего возникает вдруг терминальная ясность сознания — в горле будто лопнула натянутая струна, и невысказанное, наболевшее наконец выплеснулось обжигающим искусанные губы потоком. Когда ещё быть до конца откровенной, как не сейчас, понимая, что терять нечего? Липкая паутина молчаливой покорности истончилась до предела — осталась только уязвимая в своей наготе, бескомпромиссная прямота. Нет смысла бить по замку, который не заперт: никто не стреляет в поднявшего флаг капитуляции человека, а зверь никогда не укусит руку, с которой ест. Как жаль, что Хоумлендер теперь выше любых правил и истин — она видит — он не понимает. Не верит. Не слушает, сколько ни кричи, каких ни подбирай слов.

Энергия покоя

Они стоят друг напротив друга, и между ними пропасть — два магнита с одинаковыми полюсами, отталкивающие друг друга. Она держит в руках незримый лук, однако же натянутая стрела, готовая вонзиться ей в сердце — с противоположной стороны, в его пальцах — и острие направлено точно в цель. Для Зажигалки было бы ожидаемо бояться смерти. И она боялась — всю жизнь, неведомым чудом свыкнувшись за последний год с мыслью, что смерть ходит с ней рядом. У смерти глаза горят алыми лазерами, смерть пахнет дорогим одеколоном и бывает иногда на удивление беззащитной — настолько, что рано или поздно ослабит хватку, разожмёт руки, выпустит тетиву — напряжение слишком велико. Энергия покоя обманчива, истинная суть — мощнейший наэлектризованный накал, и одно лишь неосторожное движение, одна лишь искра отделяет её от того, чтобы разрастись до смертельного, разрушительного пожара.

…

Пожалуйста. Всё не может закончиться вот так. Она прильнула к его ладони, затянутой в толстую кожу перчатки — не тёплой и не холодной. Он погладил её по щеке, заправил прядь волос за ухо — почти с нежностью. Хоумлендер будет ненавидеть её почти так же сильно, как и ту, что умерла при его рождении и отдала в руки учёных ещё задолго до того, как он издал первый вздох — и ничего, кроме этого, не может больше сократить расстояния между ними. Зажигалка назвала бы себя грёбаной Марией Магдалиной в прямом эфире, и не чувствовала при этом неправоты; она готова была следовать за ним куда угодно, сжимая в кармане статуэтку Христа и втайне надеясь на прощение, когда её путь подойдёт к концу. Была бы самой верной сподвижницей Хоумлендера — он мог бы сочинять о себе какие угодно легенды и играть роль пророка столько, сколько вздумается, не требуя от неё признания, что одно исключает другое. Конечно, всё это — его очередной плевок в лицо той высшей силе, до которой Хоумлендер так и не смог дозваться в далёком прошлом сквозь толщу бетонных стен… но существуют вещи, неподвластные ему, и есть нечто, чего он никогда не постигнет — а потому никогда не будет счастлив. Треснувшие ледники не перестанут быть ледниками: искрящуюся внутри неё крупицу веры он сурово растоптал под своим сапогом, не пожелав оставить ей ничего взамен, тогда как подлинный Бог, от которого она отреклась, несомненно, являл собою чистую, безоговорочную любовь. Круг замкнулся, и закономерность воплотилась изощрённой издёвкой судьбы — в обмен на открытые двери корпорации Vought для неё навсегда захлопнулись ворота в Рай. Всевышний, пожалуй, простил бы ей и глупость заблуждений, и зависть, но только не то, что она променяла вырастившего её учителя на притворяющегося человеком монстра. Она продала того, кто был для неё родителем и наставником — навлекла беду на единственную живую душу, что была добра к ней, и за это ей не будет искупления. Раскаявшийся Иуда повесился, не выдержав своей вины; Зажигалку же расплата настигла молниеносно — ещё раньше, чем дрожащие руки сами потянулись бы к петле. Незамеченная, не выбранная, не спасительница и не святая. Преданная и предательница — и только. Что ждёт её… там? Есть ли там что-то вообще? Может быть, снова боль, может быть, пустота? Или, возможно, один-единственный повторяющийся целую вечность момент попытки разглядеть в льдисто-голубых глазах хоть что-то, помимо отрешённости и стекленеющих слёз? Ей страшно, так мучительно страшно — в расщеплённом, покорёженном мировоззрении нет больше ничего, за что Зажигалка могла бы держаться, ускользая в бездну. Горячая кровь струится по лицу, и всё же она не может согреться. Она не врала: хотя бы капля тепла лучше, чем абсолютный парализующий холод; едва различимый отражённый свет желаннее, чем полная тьма…

висок пронзает болью раскалённой

крыло орла — как ей хотелось верить — щедрая рука

мужчины, что казался всех ей ближе,

того, кто ухмылялся, глядя свысока,

и кто удар нанёс, навек от уз её освободившись.

как выяснилось, жизнь нелепа и хрупка:

за краткий миг пронзительного счастья

пришла пора расплаты, и цена безмерна;

и боль, выходит, может быть больнее,

и горше горечь, чем она могла бы осознать,

и взгляд острее лезвия по венам — всё кончено.

он — почти-бог

она — почти-что-его-мать