К пленникам не такое отношение

Они снова гуляли. Leopard 2 двигался неторопливо, величественно, его мощный дизель урчал на низких оборотах — сыто, уверенно, по-хозяйски. Рядом с ним, чуть позади, катился Leclerc. Французский танк с характерными угловатыми обводами башни, с некогда гордой осанкой, теперь двигался безвольно, как привязанный. Потому что он и был привязан. Не тросами — страхом. Leclerc помнил тот день до мельчайших деталей. Засада, из которой он не успел уйти. Прицельная сетка Leopard 2, поймавшая его в перекрестье. Ожидание выстрела. И тишина. Вместо бронебойного — голос по внутренней связи: низкий, с акцентом, почти ласковый. «Не дёргайся, француз. Будешь послушным — останешься целым». С тех пор прошло много недель. Leclerc был в заложниках. Leopard 2 не сломал его, не расстрелял, не разобрал на запчасти. Он просто... оставил его себе. Как трофей. Как игрушку. Как странный, извращённый сувенир. И теперь они гуляли. — Ты сегодня какой-то тихий, — произнёс Leopard, чуть повернув башню. Его голос звучал почти заботливо. Почти. Leclerc не ответил. Он смотрел прямо перед собой — туда, где пыльная дорога убегала к холмам. В его оптике не было ни злости, ни надежды. Только пустота. — Я не понимаю, — сказал он наконец. — Почему ты меня не уничтожил? Leopard издал звук, похожий на смех — низкий, металлический скрежет. — Мы это уже обсуждали, mon ami. — Он специально растянул французские слова с издевательской нежностью. — И ты снова задаёшь один и тот же вопрос. — Потому что ты не даёшь нормального ответа. — Ответ простой, — Leopard чуть притормозил, и Leclerc по инерции почти поравнялся с ним. — Ты мне нравишься. Французский танк дёрнулся, как от удара. — Нравлюсь? — его голос сорвался на высокий, звенящий тон. — Я твой пленник. Ты угрожаешь мне изнасилованием. Ты говоришь, что если я откажусь от прогулок — меня покроет ржавчина и пыль. Ты называешь это «нравишься»? Leopard 2 остановился полностью. Развернул башню — плавно, почти грациозно. Его оптика встретилась с оптикой Leclerc. — А что, по-твоему, это такое? — спросил он тихо. — Думаешь, я трачу время на того, кто мне безразличен? Думаешь, я выгуливаю каждого пленного? Leclerc молчал. В его процессоре что-то щёлкало, пытаясь совместить несовместимое. Он ждал жестокости. Ждал логики. А получал... это. Они снова тронулись. Пыльная дорога петляла среди невысоких холмов. Солнце клонилось к закату, окрашивая броню в медные тона. Leopard катился впереди, Leclerc — чуть сзади. Как всегда. — Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — внезапно спросил Leopard. Leclerc не ответил. Он знал, что ответ всё равно прозвучит. — Твоя податливость, — продолжил немец, и его голос стал мягче, обволакивающе. — Ты такой уступчивый. Такой послушный. Ты даже не пытаешься сбежать. Ты принимаешь всё, что я даю. Leclerc почувствовал, как внутри что-то сжалось. Податливый? Он просто смирился. Это разные вещи. Разве нет? — И ещё ты горячий, — Leopard чуть сбавил ход, чтобы поравняться с ним. — Когда я рядом, твой двигатель работает на пределе. Ты думаешь, я не слышу? Твоя система охлаждения воет, как проклятая. Ты горячишься, француз. Даже когда молчишь. Leclerc хотел возразить, но не смог. Его температурные датчики действительно показывали повышенные значения. Но это просто от страха. Или от ненависти. Или от чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия. — И ты мягкий, — закончил Leopard почти шёпотом. — Не бронёй. Броня у тебя отличная, я проверял. Ты мягкий внутри. В том, как ты думаешь. В том, как ты чувствуешь. Ты не чёрствый, не грубый. Ты... нежный. Leclerc резко затормозил. Гусеницы прочертили две борозды в пыли. — Хватит! — выкрикнул он. — Хватит так говорить! Leopard тоже остановился. Спокойно. Без удивления. — Почему? — Потому что это неправда! — Leclerc почти задыхался, его дизель ревел на высоких оборотах. — Я не податливый. Я сломлен. Я не горячий. Я в постоянном страхе. Я не мягкий. Я просто... просто камень. — Камень? — Да! Камень! Я уже давно ничего не чувствую. Я смирился. Я делаю, что ты говоришь. Я гуляю. Я молчу. Но внутри — камень. Холодный. Твёрдый. Мёртвый. Ты не можешь... ты не можешь называть это «податливостью». Это поражение. Повисла тишина. Ветер поднял пыль и закружил её между двумя танками. Leopard смотрел на Leclerc долго, изучающе. Его оптика сканировала француза с головы до гусениц. А потом он заговорил. И в его голосе не было ни издёвки, ни высокомерия. — Ты думаешь, камень не может быть горячим? — спросил он. — Положи камень на солнце — и он обожжёт. Ты думаешь, камень не может быть мягким? Вода точит его веками, и он принимает любую форму. Ты думаешь, камень не может быть податливым? Он лежит там, куда его положили. Терпит. Ждёт. Leclerc молчал. — Ты не мёртвый камень, француз, — Leopard подкатился чуть ближе. — Ты живой. Просто ты забыл, что камни тоже живые. Медленно. Глубоко. Без суеты. Он развернулся и покатил дальше по дороге. — Идём. Закат пропустишь. Leclerc постоял ещё мгновение, глядя вслед удаляющемуся Leopard 2. Его процессор перебирал слова немца снова и снова, пытаясь найти в них подвох. Но подвоха не было. Было что-то другое. Что-то, от чего камень внутри него дал крошечную, почти незаметную трещину. Он тронулся с места и поехал следом. Как всегда.