Люблю

— Вадим, не бойся, — мягко произнёс Телегин, гладя широкую грудь Рощина большой, мягкой рукой. Он ощущал, как тяжело дышал офицер, как вздымалась его грудь под прикосновениями мужчины, — Скучал? «По тебе скучал, по дому скучал, по той доброте и нежности скучал». У Рощина было всего около получаса до поезда, но и этого ему хватило. Обнять и прижаться, ощущать горячее, спокойное дыхание над ухом, слушать тихий и знакомый голос — это ли не Счастье? — Очень. Конечно скучал! Скучал холодными ночами, в объятиях зимних ветров, в компании пошлых и пьяных белогвардейцев, в тревожном молчании перед боем. Знал бы Телегин, как кольнуло сердце Рощина в тот самый момент, когда в бинокль он увидел высокого человека с пшеничными кудрями, вылитого Ивана Ильича.. Или это и был он? — Останься, пожалуйста, — сухими губами горячо шепчет офицер, пока красноармеец долго и тепло гладит наряженную спину. Улыбается. Смотрит ясными голубыми глазами сверху вниз. Господи, их кто-нибудь видит? Ничего не закипает в Рощине, нет ни страсти, ни желания. Ничего. Только прижаться, крепко-крепко, уткнуться носом в шею, одними глазами рассказать , что же произошло в нем, как произошло крушение не только его мира, но и его идеалов, ценностей. Рухнула не только империя, сам Вадим Петрович начал мучительно разрушаться, дробиться. Только подумать.. Он допускает мысли о дезертирстве! А этот мальчишка.. Стрелял ему в спину, но стоит ли удивляться? Таков их век, а они – продукт этого века. — Не уходи, побудь еще минутку. Рощин сильнее стискивает зеленую форму Телегина, стоит и не двигается, словно натянутая струна. Иван своим появлением принес с собой прошлую жизнь, не мираж и не призрака, а ощутимую, настоящую.. Принес любовь, доброту, правду, нежность и свои ясные глаза с пушистыми ресницами в этот новый мир, состоящий из кровавых тряпок, мух и трупов, вшей и отчаяния. Родной! Родной Иван Ильич! Телегин прижимает ближе, заставляя Рощину уткнуться прямым, острым носом в ворот формы. Дышит мужчина ровно, и это дыхание согревает темя белогвардейца. Руки так же блуждают по спине, слегка надавливая на поясницу, притягивая ближе, ласково гладят. Отдаться бы этой нежности, окунуться в неё и утонуть с головой. Колени предательски подкашиваются. — Я здесь, здесь, Вадим, — спокойный, такой родной и любимый голос Вани успокаивал взбудораженные и расстроенные нервы. В юности он прочел Фауста: "Так пес не стал бы жить! Погибли годы!", "Остановись, мгновение, ты прекрасно!". Но Рощин не Фауст. Он всем телом прильнул к Телегину, наконец расслабился, обмяк. И знал ведь — не упадёт, не удариться. Кольцо рук Ивана Ильича — тот самый китайский домик; теплое, доброе, любимое. Неудивительно, что Даша выбрала его, он бы тоже повёлся. — Не смей уходить, — быстро шепчет Вадим Петрович, — не вздумай! Рощин теребит пуговицу на кителе, как будто собирается оторвать её. Телегин притягивает ближе, скрепляет пальцы на спине друга. — Люблю, — улыбается Иван Ильич. И мужчина отдался,отдался полностью. Закрыл глаза, ощущая мирное сердцебиение у себя под головой, в груди красноармейца. Он наконец ощутил себя по-настоящему спокойным. Нет, не счастливым, только спокойным,убаюканным Телегиным. Поясница тупо заныла. — Люблю, — повторяет родной голос, горячие губы целуют бритую голову Рощина. Люблю. Люблю. Люблю.