Хороший мальчик

      — На колени.       Он замер в дверях моей комнаты, куда я затащил его пятью секундами ранее. Нана только что ушла, кажется, в магазин и должна была скоро вернуться. Плевать. Времени достаточно. Достаточно, чтобы напомнить ему, кто здесь главный.       Тсунаеши смотрел на меня своими огромными карими глазами, теми самыми, от которых у меня когда-то в прошлой жизни сердце замирало при каждом пересмотре аниме. Тогда он был просто персонажем, любимым, идеальным, несправедливо обиженным персонажем, каждую сцену с которым знала наизусть та девушка, Юля из России. Теперь он стоял передо мной живой, тёплый, дрожащий. А я сидел на краю кровати, закинув ногу на ногу, босой, расслабленный и смотрел на него сверху вниз. Савада Рейто. Его близнец. Его мучитель.       Мир оказался не таким, как в аниме. Во-первых, у Тсунаеши был брат, которого в каноне не существовало. Во-вторых, этот мир был Омегаверсом: с иерархией, феромонами, течками и всем остальным. Я попала в чью-то извращённую фантазию на тему «Реборна», и теперь это была моя реальность.       — Рейто-нии, я... я что-то сделал не так?       Я усмехнулся. Даже не знаю, было в этой усмешке что-то весёлое или нет. Я и сам часто не различал.       — Ты существуешь, Тсуна. Этого достаточно. На колени.       Он опустился. Медленно, неуклюже, цепляясь взглядом за моё лицо в поисках намёка на шутку. Напрасно. Если это и шутка, то очень, очень затянувшаяся. Я откинулся чуть назад, упёрся ладонями в матрас и просто смотрел на него. Сгорбленный, маленький, беззащитный. Его макушка, растрёпанные каштановые волосы, так близко, что можно протянуть руку.       Я протянул. Запустил пальцы в его волосы. Мягкие. Невероятно мягкие. Идеальные.       И одновременно с прикосновением в висках запульсировала знакомая боль. Моя омежья сущность реагировала на него мгновенно: на его запах, на его присутствие, на сам факт того, что он, чёртов альфа, находится так близко. Тело требовало подчиниться, прогнуться, подставить шею. Но вместо этого оно же требовало причинить ему боль. Извращённый механизм: унизь альфу, и боль отступит. Получи удовольствие от его слабости и станет легче.       — Знаешь, что мне в тебе нравится? — спросил я светским тоном, поглаживая его по голове. Боль чуть отступила от этого жеста, но не ушла.       Он не ответил. Только плечи задрожали сильнее.       — Твоя покорность. Ты такой послушный, братец. Не сопротивляешься, не споришь. Просто делаешь, что говорят.       — Я... я просто...       — Просто что? — я перестал гладить, сжал пряди в кулаке и слегка потянул. Боль в висках дёрнулась и немного отпустила. Не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовал облегчение. Он вскинул голову, его глаза оказались прямо напротив моих. — Просто позволяешь всяким альфам к тебе прикасаться?       Он моргнул. На ресницах уже блестела знакомая влага. Господи, какой же он красивый, когда вот так, на грани слёз. И от этого зрелища боль снова чуть отступила.       — Я не... я не позволял...       — Я видел тебя, — перебил я. — Сегодня, после школы. Ты стоял у ворот с этим... как его там... из параллельного класса. Высокий, светлые волосы. Альфа. — Я выплюнул последнее слово как ругательство. — Он положил руку тебе на плечо. А ты улыбался.       Тсунаеши замер. Его губы приоткрылись, но ни звука не вылетело. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает знакомая, тёмная ярость, та самая, которую прежний Рейто копил годами и которую я теперь носил в себе как яд. Моя омежья сущность выла от того, что какой-то левый альфа касался того, кто должен принадлежать мне. А боль в голове требовала выхода.       — Он прикасался к тебе, — продолжил я медленно, почти ласково. — К тебе. К моему близнецу. К тому, кто принадлежит мне. А ты стоял и улыбался, как будто это нормально.       — Он просто... он просто спросил дорогу...       — Дорогу? — я рассмеялся. Резко, хрипло. — Ты серьёзно? Он держал руку на твоём плече, Тсуна. Он наклонился к твоему уху. И ты не отстранился. Ты стоял, смотрел на него и улыбался. Ты хоть понимаешь, как это выглядело?       Он закусил губу. Плечи дрожали, но он не отводил взгляда. В его глазах было что-то странное, не просто страх, а словно... ожидание? Словно он знал, к чему всё идёт, и не собирался останавливать.       В прошлой жизни я бы душу продала за то, чтобы просто увидеть его вживую. А теперь я сижу здесь и вымещаю на нём ревность прежнего хозяина тела. И с каждой секундой боли становится легче. Прекрасно. Просто прекрасно.       Я отпустил его волосы и откинулся обратно на кровать. Боль всё ещё пульсировала в висках, но уже не так сильно.       — Ты мой, Тсуна, — сказал я. — Запомни это. Не его. Не кого-то ещё. Мой. Но знаешь, что самое смешное?       Он молчал, только ресницы дрожали.       — Ты так вжился в роль омеги, что, кажется, сам в неё поверил. Ходишь, крутишь задницей перед другими, улыбаешься, хлопаешь ресницами. Какой из тебя альфа, а, Тсуна? Ты ведёшь себя как дешёвая омежка. Может, тебе и правда стоит забыть, что ты альфа? Потому что альфы так себя не ведут. Альфы не опускаются на колени по первому приказу. Альфы не целуют ноги.       Я брезгливо отряхнул ладонь, которой только что держал его волосы. Боль продолжала отступать с каждым моим словом.       — Ты жалкий, Тсуна. Природа дала тебе статус альфы, а ты всё равно стал чьей-то сучкой. Даже не моей, ты готов стелиться перед кем угодно. Тот парень у ворот просто положил руку тебе на плечо, а ты уже растаял. Что было бы, если бы он позвал тебя за угол? Ты бы и там перед ним на колени встал?       — Нет, — прошептал он. — Я бы не...       — Не ври мне, — оборвал я. — Ты весь день ходишь с этим видом: невинный, скромный, глазки в пол. А потом я вижу тебя с другим альфой, и ты улыбаешься так, будто тебя погладили. Как домашний питомец. Нет, хуже. Как омега в течке, который готов подставить задницу первому встречному.       Я замолчал, переводя дыхание. Меня несло. Но я не мог остановиться. Потому что это было правдой, я видел его. Видел, как он улыбался этому альфе. И прежний Рейто внутри меня орал от ярости. А боль... боль почти ушла.       — Так что выбирай, Тсуна. Либо ты ведёшь себя как альфа и перестаёшь позориться, либо признаёшь, что ты конченая омега и тогда я буду обращаться с тобой соответственно. Но если ты омега, ты мой омега. И никто, кроме меня, не имеет права к тебе прикасаться. Понял?       — Да, нии-сан.       — Докажи, — сказал я и вытянул ногу вперёд, поднося босую ступню к его лицу. — Докажи, что ты мой.       Он не колебался ни секунды. Наклонился, упёрся ладонями в пол и прижался губами к моей коже. Медленно. Почтительно. Как верующий перед алтарём. Тепло его губ обожгло холодную ступню.       Ёбаный в рот. Вот это покорность.       Я замер. Смотрел на его склонённую голову, на растрёпанные волосы, на то, как его губы касаются моей ноги, и не мог оторваться. Внутри разлилось горячее, тёмное удовлетворение, глубже, чем раньше. Не просто облегчение от ушедшей боли. Настоящее удовольствие. Моя омежья сущность мурлыкала от того, что альфа стоит на коленях и целует мои ноги.       Тебе нравится. Мне нравится. Прежнему Рейто нравилось. Мы все здесь больные ублюдки, и Савада Тсунаеши целует мои ноги, как будто это святыня.       Он отстранился и снова опустил голову, ожидая приговора. Я не спешил. Смаковал. Боль в висках стала совсем слабой, но ещё не исчезла.       — Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо. Но недостаточно.       Я упёрся босой ступнёй в его грудь. Надавил. Он покачнулся, но удержался. Я надавил сильнее, заставляя его прогнуться назад и лечь на пол. Он не сопротивлялся. Опустился на спину, позволяя мне поставить ногу сверху. Его дыхание сбилось, но лицо оставалось странно спокойным, почти умиротворённым.       — Что ты должен сказать?       — Я твой, — его голос дрожал, но без паники. Только блаженное принятие. — Только твой. И я никому больше не позволю.       Он принимает это. Не просто терпит, принимает. Как будто я даю ему то, что он сам хочет. Что с тобой не так, Тсуна? Или... что с нами обоими?       Я смотрел на него, распластанного на полу, с моей ступнёй на груди, с влажными от слёз щеками, с губами, которые только что целовали мою кожу, и чувствовал, как головная боль окончательно исчезает. Сменяется чистым, ничем не замутнённым кайфом. Он был прекрасен. Сломленный, покорный, абсолютно мой.       Я убрал ногу.       — На сегодня всё. Свободен.       Он не сразу встал. Задержался на полу у моих ног, всё ещё босых, всё ещё выставленных перед ним. А потом сделал то, чего я совершенно не ожидал.       Он взял мою ступню обеими руками.       Осторожно. Бережно. Его ладони, тёплые, чуть влажные от волнения, обхватили мою стопу, словно хрупкую вещь. Я замер, не успев отдёрнуть ногу. Он наклонился и прижался губами к подъёму, ещё один поцелуй, но совсем не такой, как первый. Тот был подобострастным, ритуальным, по приказу. Этот был другим. Медленным. Интимным. А потом он прижался щекой к моей ступне, устраивая её на своём лице так, будто это не нога мучителя, а подушка. Ресницы опущены, дыхание тёплое, пальцы гладят мою кожу, от щиколотки к пальцам и обратно.       Какого хрена. Он что, мурлыкать сейчас начнёт?       Я смотрел на него и не мог пошевелиться. Его щека, мягкая, горячая, прижималась к моей ступне с такой нежностью, что у меня внутри что-то перевернулось. Это не было похоже на страх. Не было похоже на подчинение. Это было похоже на... любовь? Обожание? Извращённую благодарность за ревность, которую я ему только что высказал?       Нет, серьёзно. Я его унижал. Втаптывал в пол. Назвал дешёвой омежкой. А он прижимается к моей ноге, как будто я его погладил, а не пнул. Он целовал мои ступни по приказу, ладно, это часть игры. Но сейчас приказа не было. Он сделал это сам.       Он на секунду поднял глаза. Огромные, карие, всё ещё влажные от недавних слёз. И в их глубине снова мелькнуло что-то, что совершенно не вязалось с ролью жертвы. Что-то тихое, понимающее, почти довольное. Словно он знал что-то, чего не знал я. Словно он получил именно то, что хотел.       А потом он отпустил мою ногу, медленно, почти нехотя, поднялся и, пробормотав «спасибо, нии-сан», исчез за дверью.       Я остался сидеть на кровати. Смотрел на свою ступню так, будто на ней отпечатался след. Кожа всё ещё горела от прикосновения его губ, его щеки, его пальцев. Тёплое. Нежное. Совершенно сбивающее с толку.       Меня только что... обласкали? После всего, что я сделал? После того, как я назвал его дешёвой омежкой и втоптал в пол? Это он так благодарит за ревность? Или издевается? Или ему действительно нравится, настолько, что он готов целовать ноги, которые его топтали?       Я рассмеялся. Коротко, хрипло, не понимая, смеюсь я или это истерика. Откинулся на кровать и уставился в потолок.       — Он прижимался щекой к моей ступне, — произнёс я вслух, пробуя эти слова на вкус. — Он гладил её. После того, как я чуть не раздавил его. После того, как устроил сцену ревности из-за какого-то левого альфы.       Тишина. Потолок не отвечал.       — Добро пожаловать в семью Савада, — сказал я ему. — У нас довольно весело.       Я усмехнулся. Определённо шутка. Или нет. После того, что сейчас случилось, я уже ни в чём не был уверен. Одно знал точно: этот парень не просто жертва. И когда-нибудь я выясню, что скрывается за его покорностью. А пока... пока моя ступня всё ещё помнила тепло его щеки. И мне это, чёрт возьми, нравилось.