Pre-Opened Bottles Are Not Gestures of Trust

МЕДИЦИНСКАЯ КАРТА — ФАЙЛ: ФЕОФАН СЕРГЕЕВИЧ ВЕКСЕЛЬ [БЕЗ МАРКИРОВКИ / БЕЗ ДАТЫ]       Мел сломался.       35-й сегмент целую секунду смотрел на два обломка, прежде чем положить их на полочку под грифельной доской. Тонкая трещина в корпусе. Паршивое качество продукции Снежной — придётся искать материалы получше.       Он взял новый мелок и продолжил писать; формула тянулась по доске острым, элегантным почерком. Въедливый звук скрежета наполнил лабораторию.       Позади, на краю одного из операционных столов, сидел 18-й сегмент. Болтая ногами, он методично отбивал подошвами по стальному основанию. Монотонное «лязг-лязг-лязг» длилось примерно одиннадцать минут.       35-й не оборачивался.       Лязг. Лязг. Лязг — Если ты повредишь стол, — произнёс он, продолжая писать, — я вычту стоимость ремонта из твоего бюджета на материалы. — У меня нет бюджета на материалы. Я пользуюсь твоим. — Тогда я вычту это из твоего существования. Перестань стучать.       Постукивание прекратилось ровно на четыре секунды, а затем возобновилось. 35-й отложил мел и повернулся, скрестив руки. 18-й встретил его взгляд с привычным вызовом. Золотая серьга в форме звезды поймала свет лампы. Ученическая одежда была помята, рукава закатаны выше локтей. — Нам нужно обсудить то, что ты сделал с блокнотом 8-го. — Я его выбросил. — Я знаю. Он доложил об этом. — Наябедничал. — Ему восемь лет. — Он Сегмент. Он не стареет. Ему уже несколько десятилетий восемь лет. — А тебе уже несколько десятилетий восемнадцать. И, как ни странно, ведёшь ты себя соответственно возрасту.       Челюсть 18-го сжалась. Красные глаза сузились от уязвлённой гордости. Без маски его лицо всё ещё сохраняло юношескую мягкость, которую 35-й давно сбросил. Это был взгляд мальчишки, которому в Академии твердили о гениальности ровно до тех пор, пока не указали на дверь. — Его проект был позором, — бросил он. — Методология поимки Аранар. Нарисованные от руки диаграммы. Цветные карандаши, 35-й. Цветные. — И? — И на проекте было моё имя. Наше имя. Мы не подаем предложения, нарисованные цветными карандашами. — Ты вообще не подаешь предложений. Это делаю я. Следовательно, блокнот тебя не касался. — Всё, что подписано нашим именем, меня касается.       35-й изучал его взглядом. Напряженные плечи. Чуть поданный вперёд корпус, словно любое слово требовало немедленного возражения. Пальцы, до побелевших костяшек вцепившиеся в край стола. Он узнавал эту позу, потому что сам её и изобрёл.       Дело не в блокноте. Его злит, что его связывают с чем-то, от чего можно просто отмахнуться. С чем-то наивным. С тем, что может вызвать насмешки. Потому что над нами уже смеялись.       35-й развёл руки и повернулся к доске. — Ты достанешь блокнот из мусорной корзины, вернёшь его 8-му и извинишься. — Извинюсь? — Ты меня слышал. — Я не извиняюсь. — Ты извинишься, потому что 8-й — единственный из нас, кто всё ещё способен предлагать идеи, не думая, отвергнут их или нет. Это качество стоит сохранить, а не наказывать за него, — он сделал паузу и взял мел, — Мы утратили его в твоём возрасте. И я предпочёл бы не терять запись о том, как выглядел проект 8-го.       Некоторое время 18-й молчал, потом соскользнул со стола. Подошвы глухо ударились о пол. — Ладно. Я верну этот дурацкий блокнот. — И? — И я не заставлю его плакать. — Это не извинение. — Это самое близкое к нему, что ты от меня получишь.       35-й не стал настаивать. Он написал ещё одну строчку формулы. Позади него послышались шаги. Быстрые. Чуть резкие. Походка человека, который отступает, делая вид, что идёт в наступление.       Шаги внезапно стихли. — Что? — спросил 35-й, не оборачиваясь.       Ответа не последовало.       Он медленно положил мел. — 18-й. — Что-то не так.       Тон изменился. 35-й повернулся. 18-й стоял у приоткрытой двери и смотрел вниз. 35-й пересёк комнату в четыре шага и заглянул через его плечо.       Панталоне?       Тот стоял, прислонившись к дверному косяку. Почти весь вес приходился на левую ногу, правая рука упиралась о косяк. Пальто висело как-то косо, словно он из последних сил удерживал его на плечах. Очки сползли по переносице ниже, чем он когда-либо позволил бы себе. Лицо было мертвенно-бледным. — Панталоне.       Стеклянные, расфокусированные глаза с неровно расширенными зрачками скользнули на звук кодового имени. Губы дрогнули. С первой попытки голос не подчинился. Со второй… — По-моему… мне нужна консультация.       Голос звучал тонко и хрипло, словно затянутая слишком туго струна, готовая вот-вот лопнуть. — Как давно?       Вопрос о причине мог подождать. Важнее было понять, сколько времени упущено. — С тех пор как… — Панталоне нахмурился. Даже попытка вспомнить далась ему с трудом. — Фонтейн. Четыре дня. Пять. Я сбился со счёта. — Симптомы. — Тошнота. Усталость, — он сделал паузу. Дыхание было поверхностным. — Жжение. Здесь, — он прижал руку к животу, прямо под рёбрами. Жест вышел неточным. — 18-й. Стол.       18-й уже действовал. Подростковая раздражительность исчезла без следа — как исчезала всегда, когда реальность брала верх. Он одним движением смёл бумаги с операционного стола, выхватил из шкафа стерильную простыню и быстро расстелил её.       35-й шагнул в коридор и протянул Панталоне руку. — Ты можешь идти? — Я дошёл сюда из северного крыла. — Я спросил не об этом.       Панталоне посмотрел на протянутую ладонь. Что-то промелькнуло в его взгляде. Затем правое колено подкосилось — лишь слегка, но его тело приняло решение, на которое не решилась бы гордость. Он шагнул вперёд. Сделал ровно один шаг, прежде чем подкосилось и второе колено.       35-й успел подхватить его прежде, чем тот рухнул. Одна рука обхватила туловище, принимая на себя вес. Панталоне был выше и заметно крупнее. Не толстый, даже не тяжёлый, просто крупнее, в то время как 35-й был худощавым, созданным скорее для точности, чем для выносливости.       Поза была неловкой. Голова Панталоне упала на плечо 35-го. Горячее, прерывистое дыхание обожгло ткань чужого пальто. Их качнуло. Инерция потащила обоих в сторону. 18-й мгновенно оказался рядом, подставив плечо под левый бок Панталоне. Его ноги дрогнули. — Он тяжёлый… — Упрись ногами. Держи корпусом, не руками. — Да знаю я, он просто…       Весь вес Панталоне распределился между ними. 35-й закинул его правую руку себе на плечи, пока 18-й изо всех сил поддерживал левую сторону. — К столу, — скомандовал 35-й.       Они двинулись. Происходящее не было чем-то изящным. 18-й едва не споткнулся о табурет. 35-й отпихнул его, не сбавляя шага.       Добравшись до третьего операционного стола, они осторожно уложили Панталоне на простыню. 35-й придерживал плечи и голову, пока 18-й поднимал ноги на поверхность стола. Панталоне лежал неподвижно. Глаза были открыты, но смотрели сквозь потолок. Грудь поднималась и опускалась в слишком быстром и поверхностном ритме.       Разум 35-го уже складывал симптомы в единую картину.       Неравномерное расширение зрачков. Возможное неврологическое поражение? Бледность указывает на нарушение кровообращения. Боль в животе локализована в правом верхнем квадранте. Печень. Начало после поездки в Фонтейн. Четыре-пять дней прогрессирования. Он ждал четыре-пять дней, потому что был уверен, что пройдёт само. Потому что он не считал нужным беспокоить других. Потому что…       Он резко оборвал эту мысль. — 18-й. Жизненные показатели.       18-й уже достал манжету тонометра из второго ящика — того самого, который 35-й содержал в безупречном порядке. Он обернул её вокруг левого предплечья Панталоне, поверх перчатки, и замер. — Мне снять перчатку? — Очевидно.       Сначала 18-й снял кольца, затем осторожно стянул кожаную перчатку. Кожа под ней оказалась холоднее, чем должна быть, и слегка влажной. Пальцы 18-го — юные, менее уверенные, но обученные — прижались к лучевой артерии. — Пульс частый, нитевидный. — Число. — Сто… двенадцать. Может, сто четырнадцать. Сложно… — Считай пятнадцать секунд. Умножь на четыре. Не гадай. 18-й стиснул зубы, но подчинился. Его губы беззвучно зашевелились. — Сто шестнадцать.       Тахикардия. Компенсаторная. Его тело борется с чем-то, чему проигрывает.       35-й натянул свежую пару перчаток. Подошёл к правой стороне стола, осторожно отклонил воротник пальто и приложил два пальца чуть ниже угла челюсти. Панталоне вздрогнул. — Не надо… — пробормотал он. Слова были невнятными. — Холодно. — Я знаю.       35-й не убрал руку. Он считал. Осматривал яремную вену. Наблюдалось лёгкое набухание. Не катастрофично, не обнадеживающе. Он переместил руку ниже, мягко надавливая на живот сквозь одежду. Всё тело Панталоне свело судорогой. — Не надо… — Где болит сильнее всего? — Везде. — Панталоне, конкретнее.       Панталоне перехватил его запястье. Слабо — на большее просто не хватило бы сил, — но с намерением, которое невозможно было истолковать двояко. Перестань.       35-й опустил взгляд. Длинные обнаженные пальцы обвились вокруг его перчатки. Хватка была вялой.       Их взгляды встретились. Вблизи состояние зрачков оказалось хуже, чем он предполагал. Левый был значительно больше правого. — Панталоне. Мне нужно прощупать живот. Будет неприятно, но это ненадолго. — …Как долго? — Тридцать секунд. — Это… —поверхностный вздох. — Долго… — Ты бы предпочел, чтобы я солгал?       Панталоне улыбнулся. Улыбка не коснулась лица. Лишь слегка дрогнули уголки губ. Но она была там. Старая привычка человека, который веками улыбался, когда бывало гораздо хуже. — С каких это пор… ты спрашиваешь разрешения?       35-й не ответил. Он осторожно приподнял одежду, обнажая живот. Бледная кожа, подтянутые мышцы, блёклый шрам от операции, которую 35-й провёл десятилетия назад. Он систематически нажимал пальцами на четыре квадранта.       Левый нижний. Минимальная реакция.       Левый верхний. Тихий вдох сквозь зубы.       Правый нижний. Напряжение мышц.       Правый верхний. Панталоне резко вскинул руку ко рту и отвернул голову. Тело содрогнулось от сильного рвотного позыва. Желчь. Ничего больше. Желудок был пуст уже давно.       18-й выхватил таз из-под стола и подставил его, даже не дожидаясь команды. Лицо слегка побледнело, но руки не дрожали.       35-й дождался, пока спазм пройдёт. Затем снова осторожно надавил на правый верхний квадрант — теперь значительно мягче. — Печень. Увеличена. Болезненна. Соответствует гепатотоксическому поражению. — Яд? — Вероятнее всего. — Какой именно? — Анализ крови покажет, — 35-й выпрямился, — набери две пробирки. Стандартный токсикологический набор и подготовь внутривенную систему. Сначала физраствор, мы стабилизируем состояние перед лечением.       18-й направился к шкафу, достал металлический поднос, разложил пробирки по цвету крышек и привычным движением распаковал иглу.       35-й вновь повернулся к Панталоне. Тот закрыл глаза. Дыхание оставалось прерывистым, но теперь к нему добавилась хрипота. — Панталоне.       Ответа не последовало. — Открой глаза.       Веки дрогнули. Приоткрылись.       Он уплывает.       35-й наклонился ближе. Достаточно, чтобы рассмотреть ресницы. Достаточно, чтобы за выветрившимся одеколоном и запахом табака уловить ещё один — сладковатый, близкий к ацетону запах.       Печёночная недостаточность. Активная. Прогрессирующая. — Тебе следовало прийти раньше, — голос звучал ровно. Тем самым тоном он диктовал результаты экспериментов. — У меня были… встречи, — прошептал Панталоне. — Встречи. — Фонтейнская… торговая делегация. Ци… — голос затих, взгляд поплыл. — Цифры не… сходились. — Цифры не сходились, потому что тебя отравили и твои когнитивные функции ухудшались. Тебе не приходило в голову, что эти две вещи могут быть связаны? — Я списал это… на вино. — Ты списал печёночную недостаточность на вино. — Фонтейнское вино… известно своим… — Закончи это предложение, и я добавлю в твою карту направление на психиатрическую консультацию.       18-й вернулся с подносом, опустился рядом со столом на колено и взял правую руку Панталоне. Снял вторую перчатку. Под бледной кожей проступали вены. Тонкие и спавшиеся. — Вены пустые, — нахмурился 18-й. — Мне может понадобиться… — Жгут. Затяни сильнее, чем кажется нужным. У него обезвоживание уже несколько дней. Компенсируй.       18-й завязал жгут. Подождал. Постучал по локтевому сгибу. — Кажется, нашёл одну. — Тебе кажется, или ты её видишь? — Я вижу её. Но она тонкая. — Используй иглу двадцать второго калибра. У тебя будет только одна попытка, прежде чем она лопнет. Не промахнись. 18-й посмотрел на вену. Затем на иглу. Его пальцы замерли.       Он нервничает. Не потому, что боится крови. Потому что боится причинить боль.       18-й не был слабонервным. Он препарировал трупы, проводил ампутации подопытным, зашивал раны твёрдой рукой. Но это был Панталоне. Человек, который без вопросов подписывал их заявки на снабжение; который оставлял импортный сумерский кофе в их лаборатории, когда никто не видел. Человек, который однажды сказал 8-му сегменту, что его разноцветные диаграммы — «самое креативное, что я видел в этом здании».       Игла вошла в вену с первой попытки. Панталоне никак не отреагировал. Это отсутствие реакции само по себе тревожило. Темная кровь заполнила первую пробирку. Темнее, чем должна быть. — Хорошо. Вторую пробирку.       18-й со щелчком сменил пробирки. Снова кровь. 35-й наблюдал за цветом и вязкостью той частью сознания, которая никогда не переставала анализировать, даже когда вся остальная его часть была… Сфокусирована. — Готово, — доложил 18-й. Он извлёк иглу, прижал место пункции стерильным тампоном, затем подключил систему с физраствором, отрегулировал скорость капельницы и повесил пакет на крючок. Прозрачная жидкость медленно побежала по трубке.       35-й придвинул табурет к краю стола. Достал маленький фонарик-ручку и наклонился над пациентом. — Открой глаза. Посмотри на свет.       Панталоне вяло подчинился. Сегмент провёл лучом света по левому зрачку. Тот медленно сузился. Правый отреагировал быстрее. Анизокория. Токсин добрался до нервной системы. Поражена не только печень. Что бы это ни было, оно было системного воздействия.       35-й выключил фонарики и приложил тыльную сторону ладони в перчатке ко лбу Панталоне. Горячий. Слишком горячий. — Тридцать восемь и шесть, — произнёс он, не нуждаясь в термометре. — 18-й. Охлаждающий пакет на шею. И замерь артериальное давление. Используй ручной тонометр, автоматический при таком пульсе будет бесполезен.       18-й принёс компресс и нежно приложил его. 35-й кивнул. — Панталоне, — позвал 35-й. — Я буду задавать тебе вопросы. Отвечай на них. Это когнитивная оценка. — Мм. — Твое имя?       Пауза затянулась. —… Делец. — Твоё имя. — Это… моё имя. — Имя, данное при рождении. То, что записано в твоём личном деле. Панталоне нахмурился. Усилие было очевидным. — Феофан, — выдохнул он наконец. Тихо. Будто это имя принадлежало кому-то, кого он когда-то знал. — Хорошо. Какой сейчас год? Молчание. — Панталоне. — Я не… знаю. — В какой стране ты находишься? —… Снежная. — Какое у меня кодовое имя?       Панталоне обвел комнату стекленным взглядом, прежде чем остановиться на нем. Глаза фокусировались на долю секунды, в них считывалось нечто, что не было осознанием, а чем-то более давним. Узнавание. —… Дотторе. — Какой? — Тот, который невыносим. 18-й фыркнул из другого конца комнаты. — Это недостаточно сужает круг поиска. Но ты всё ещё способен меня оскорбить, а значит, лобная доля пока функционирует. Маленькие радости.       35-й поднялся. Подошел к негатоскопу на стене и поднял первую пробирку с кровью на свет, медленно наклонил её. Цвет. Консистенция.       Медленно действующий. Жирорастворимый. Время начала действия указывает на попадание внутрь, а не на контакт. Что-то, что метаболизируется печенью в течение нескольких дней, накапливаясь до критической массы. Не самый обычный токсин. Панталоне слишком осторожен, чтобы попасться на банальный яд. Кто-то разработал это специально для него. Кто-то, кто знал его привычки. — Был ли в Фонтейне какой-нибудь конкретный приём пищи или напиток, вкус которого показался тебе необычным? — спросил он, не оборачиваясь. — Всё в Фонтейне… имеет другой вкус. Их вкусовые рецепторы абсурдны. — Сосредоточься. Что-нибудь металлическое, необычно горькое. Что-то, что оставило налёт на языке.       Панталоне долго молчал. Потом тихо произнёс: — Послеобеденная встреча. На второй день. Связной принёс бутылку вина… из личных запасов. Она уже была открыта. Я подумал… это…— голос затих. — …жест доверия. — Жест доверия от торгового связного, который налил тебе из уже открытой бутылки. — Оглядываясь назад… — Оглядываясь назад, ты проявил поразительную халатность. — Оглядываясь назад, — его голос стал ещё тише, — я был… отвлечён. 35-й поставил пробирку и повернулся. — Чем? — Отчётами. Твоими отчётами, вообще-то. Обзор расходов на… последнюю операцию. Твои расчеты были… — Слабый, хриплый вдох. — …креативными. — Мои расчеты были точными. — Твои расчеты были креативными. Там есть абзац о расходах на… «оборудование для калибровки атмосферного резонанса» … которое стоит дороже военного корабля. — Оно сложнее, чем военный корабль. — Нет ничего сложнее военного корабля. Я профинансировал двенадцать. — Тогда твой кругозор ограничен.       Уголок губ Панталоне едва заметно дрогнул. Потом он снова закрыл глаза. 18-й, закончив измерять давление, подошёл к 35-му. — Восемьдесят два на пятьдесят четыре.       35-й не изменился в лице. Но руки, опущенные вдоль тела, слегка сжались. Восемьдесят два на пятьдесят четыре — это низко. Достаточно низко, чтобы мозг Панталоне получал меньше крови, чем требовалось. Отсюда спутанность сознания. Отсюда вялость. — Увеличь скорость подачи физраствора на двадцать процентов. И приготовь малую дозу вазопрессора. Давление будем поднимать постепенно. Слишком быстро — и получим… — Нагрузку на сердце. Я знаю. — Тогда действуй.       18-й подкрутил регулятор капельницы. 35-й вернулся к столу. Глаза Панталоне всё ещё были сомкнуты, но губы шевелились. Едва заметно. Почти шепотом.       35-й наклонился ближе. — …график амортизации за третий квартал требует… пересмотра… нормы амортизации оборудования… Дотторе… не соответствуют… — Он работает, — тихо сказал 18-й. В его голосе смешались недоверие и невольное восхищение. — Он бредит. Мозг использует наиболее устойчивые нейронные связи. Работа — доминирующая модель его мышления. — Это… как-то грустно. — Это эффективно. Значит, кора головного мозга всё ещё функционирует.       35-й вновь нащупал пульс. Сто двадцать. Участился. Физраствор ещё не успел подействовать. — Панталоне. Ты меня слышишь? —… филиал в Мондштадте не приносит ожидаемой прибыли… Я говорил Пульчинелле… — Панталоне. —… курсы обмена… Мне нужна… бухгалтерская книга… — голова заворочалась на столе, беспокойно, словно он застрял в кошмаре. — …Зандик.       35-й замер. За его спиной застыл и 18-й.       Губы Панталоне продолжали едва заметно шевелиться: — …Зандик так и не заполнил… форму… Я просил его… трижды… он никогда не слушает… никогда… — Он путает нас, — тихо сказал 18-й. — Он сказал «Зандик». Он путает временные рамки.       35-й ответил не сразу. Это имя тяжело отозвалось где-то под рёбрами. Имя оригинала. Имя, которое принадлежало им всем и которым никто из них больше не пользовался. — Он ничего не путает. Он вспоминает. Бред поднимает пласты долгосрочной памяти. Он заново проживает воспоминания. — Мне стоит… — Не перебивай его. Пусть говорит. Это полезно для диагностики.       Это не та причина, по которой ты хочешь, чтобы он продолжал говорить. 35-й подавил эту мысль.       Он пододвинул табурет ближе и снова сел. Лицо Панталоне изменилось. Открытость. Ужасающая уязвимость разума, чьи ворота остались незапертыми. — …Я когда-то считал снег, — пробормотал Панталоне. — Когда был… до… до всего этого. Садился у окна и считал… сколько снежинок упадёт на подоконник, прежде чем растают. Это была… вся моя математика.       18-й посмотрел на 35-го, тот не оглянулся. — У меня хорошо получалось… считать. Ещё до того, как кто-то… научил меня цифрам, я уже знал… как считать вещи, которые исчезают.       Голос сорвался на последнем слове — не выдержал. Надрыв прозвучал в этот раз нечто иначе. — 18-й. Влажную марлю.       18-й принёс ее. 35-й осторожно прижал влажную ткань к губам Панталоне. Тот инстинктивно коснулся её языком и приоткрыл глаза. Их взгляды встретились. — Ты здесь, — прошептал Панталоне. — Очевидно. — Ты… всегда здесь. — Ты в моей лаборатории. Где мне ещё быть? — Нет. — Рука Панталоне дрогнула и медленно потянулась вперёд. Пальцы нашли край пальто 35-го, слабо сминая ткань. — Ты всегда… оказываешься рядом, когда что-то идёт не так. Каждый раз. Каждая… операция. Каждый раз, когда я… — Его дыхание прервалось. — Ты притворяешься… что тебе всё равно.       35-й опустил взгляд на руку, сжимавшую край его пальто. Он не стал её убирать. — Ты демонстрируешь признаки острого помрачения сознания, вторичного по отношению к печёночной энцефалопатии. Токсины, которые твоя печень больше не способна перерабатывать, накапливаются в крови и воздействуют на мозг. То, что ты воспринимаешь за эмоциональную истину — лишь нейрохимический артефакт. — Это… самое «твоё»… из всего, что ты когда-либо говорил. — Это точное клиническое описание. — Ты всегда… прячешься, — большой палец Панталоне едва заметно шевельнулся на ткани пальто. Маленькое, бессознательное движение. — За словами. Длинными словами. Ты думаешь… если заставишь всё звучать по-научному… оно перестанет быть настоящим. — 18-й. Что с вазопрессором? — Ещё готовлю. Ампула была в самом конце… — Живее. — Да тороплюсь я… — Торопись с большей долей усердия.       18-й что-то невнятно буркнул.       Глаза Панталоне снова закрылись. Его пальцы по-прежнему сжимали ткань пальто 35-го. Если уж на то пошло, хватка стала крепче — бессознательный рефлекс, попытка удержаться за то, что было ближе и привычнее всего. — …Я помню, когда ты лечил мои глаза, — прошептал Панталоне. — Ты жаловался. Всё время жаловался… на мои роговицы. Сказал, они были… позорными. Но твои руки… — Он сделал долгий, неровный вдох. — Твои руки были такими осторожными. Я пришёл в себя во время операции. Ты не знал. Я видел… — Ты был под общим наркозом. Ты не мог ничего видеть. — Я слышал твой голос. Ты… разговаривал сам с собой. С другим собой. С 25-м, кажется. Ты сказал… — смешок сорвался в хрип.— …«Если он ослепнет на этот глаз, я никогда не услышу конца этой истории». А потом 25-й сказал: «Ты имеешь в виду, мы никогда не услышим конца этой истории». А ты ответил…       35-й молчал. —… «Именно это я и сказал.»       18-й, вернувшийся с вазопрессором, остановился за спиной 35-го. Он не объявил о своём присутствии. Просто стоял и слушал. — …Ты, — голос почти угас, — …ты сказал «я», когда имел в виду «мы». Ты отделил себя.       35-й поднялся. Не оборачиваясь, взял у 18-го шприц и медленно ввёл вазопрессор в линию капельницы. — Это поднимет твоё давление. Может появиться лёгкая головная боль. Это ожидаемая реакция. Если давление начнёт расти слишком быстро, сразу скажи мне.       Ответа не последовало.       35-й сел обратно. — Тебе нужно проверить анализ крови, — тихо напомнил 18-й. — Я знаю. — Я могу сделать базовый скрининг. Оставайся здесь.       35-й посмотрел на 18-го. Подросток ответил ему взглядом, в котором на этот раз не было ни капли вызова. — Проверь печёночный профиль. Билирубин, АСТ, АЛТ, щелочную фосфатазу. И поищи любые распространённые фонтейнские промышленные соединения. На третьей полке есть справочный каталог в зелёном переплёте. — Я знаю. — Тогда иди.       18-й ушёл. Звук шагов постепенно стих. Капельница размеренно отсчитывала секунды. Где-то в глубине лаборатории гудела вентиляция. Панталоне дышал. Всё ещё слишком быстро, слишком поверхностно. Но дышал.       35-й прижал два пальца к лучевой артерии. Сто восемь. Немного лучше. Вазопрессор действовал. Жидкость действовала. Организм отвечал. Тело. Это тело он поддерживал и ремонтировал больше трёх веков. Знал лучше, чем сам Панталоне: каждый шрам, каждую замену, каждую упрямую привычку, которая медленно его разрушала.       Голова Панталоне повернулась. Он открыл глаза — мутные, расфокусированные — и посмотрел прямо на 35-го. — Сними её. — Нет. — Я хочу… видеть. — Там не на что смотреть. — Там ты. — Маска — это и есть я. — Нет, — рука, всё ещё державшаяся за край его пальто, едва заметно потянула ткань. — Маска — это то, что ты показываешь всем. Я хочу… то, что под ней. — Под ней то же самое лицо. Кожа. Кости. Ничего примечательного. — Ты никогда не был… непримечательным.       35-й не шелохнулся. Под его пальцами бился чужой пульс. Ткань пальто всё ещё была зажата в чужой ладони. Пять веков общей истории вдруг обрели почти физический вес.       Он не понимает, что говорит. Он забудет. Бред стирает краткосрочную память. К завтрашнему дню он ничего из этого не вспомнит. К завтрашнему дню этот случай можно будет подшить под категорию «эпизодическая спутанность сознания, вторичная по отношению к метаболической энцефалопатии» и никогда больше… — Феофан, — имя сорвалось с губ раньше, чем он успел осознать, что произнёс его вслух.       Глаза Панталоне сфокусировались. Всего на две секунды. Самые ясные две секунды с того момента, как он оказался здесь. — Вот ты где, — сказал 35-й, и твёрдость собственного голоса удивила его самого.       Губы Панталоне дрогнули. Глаза закатились, и тело выгнулось в непроизвольном спазме. Судорога накрыла его целиком, мгновенно сковав каждую мышцу — от челюсти до щиколоток. Пальцы, сжимавшие пальто 35-го, судорожно впились в ткань и тут же разжались. — 18-й! — Я слышу! — 18-й вбежал обратно, едва не проскользив по полу. — Припадок? — Тоническая фаза. Поверни его на бок. Живо. Придерживай голову. Не удерживай конечности.       Они действовали синхронно. 35-й оказался у изголовья, бережно обхватив голову Панталоне, поворачивая её набок. 18-й удерживал торс, не позволяя телу соскользнуть со стола. Челюсть Панталоне судорожно сжалась. Зубы с пронзительным скрежетом сомкнулись друг о друга. 18-й невольно вздрогнул. — Дыхательные пути. Свободны? — Не могу сказать — челюсть заклинило… — Не пытайся открыть её. Жди. Считай.       18-й считал. Его губы беззвучно шевелились. Секунды растягивались. На двадцать третьей секунде напряжение отпустило. Тело Панталоне обмякло, и из груди вырвался долгий, горловой стон. Звук чистой боли, неотфильтрованной сознанием или достоинством — звук нервных окончаний, посылающих сигналы бедствия в мозг, который не мог их обработать.       Руки 35-го всё ещё поддерживали его голову. Одна поддерживала затылок. Другая лежала на виске. Он ощущал жар даже сквозь перчатки. — Постиктальное состояние, — пробормотал 35-й. — Он будет дезориентирован, когда придет в себя. Сильнее, чем раньше. — Что нам делать? — Лечить. Припадок подтверждает нейротоксичность. Это не просто гепатотоксин. Здесь двойной путь поражения. Печень и нервная система. Это значительно сужает круг возможных токсинов. — До каких?       Мысли уже перебирали десятки известных соединений. Фонтейн. Торговая делегация. Открытая бутылка. Жирорастворимые соединения с двойным печёночным и неврологическим путями действия. Несколько дней до появления симптомов. Постепенное накопление. — Соединение 7-Хлоральтион. Фонтейнское происхождение. Когда-то применялось против вредителей в винодельческих регионах, пока его не запретили из-за воздействия на человеческие ткани. В растворе не имеет ни цвета, ни запаха. После метаболизма превращается во вторичный нейротоксин. Обычно на это уходит от трёх до семи дней. — Ты… просто держишь это все в голове? — В этом и заключается смысл моего существования. — Ты сможешь его вылечить? — Да. Протокол хелатирования прост. Повреждение печени обратимо, если вмешаться в течение первой недели, в рамки которой мы укладываемся. Но на пределе. — Потому что он ждал пять дней.       18-й посмотрел на Панталоне. На обмякшем после припадка лице исчезло напряжение. Без очков, самообладания и привычной улыбки он выглядел иначе. Не моложе, нет. Просто… человечнее. — Он выглядит… — начал 18-й и осёкся. — Как? — Уставшим. Он выглядит по-настоящему уставшим.       35-й поправил простыню под головой Панталоне. Вернул на место охлаждающий пакет, съехавший во время судорог. Проверил капельницу — та, к счастью, осталась на месте. — Он уставший уже примерно триста семьдесят пять лет. У него просто исключительный талант это скрывать. — Как и у нас?       35-й не ответил. Он снова проверил реакцию зрачков на свет. Оба теперь реагировали — неравномерно, но реагировали. — Хелатирующий агент находится в шкафу с ограниченным доступом. Третья полка, красная маркировка. Принеси мне флакон с надписью «N-Acetyl-4». И вторую внутривенную систему.       18-й ушёл. В лаборатории воцарилась тишина. Только капельница. Только дыхание. Только 35-й, сидящий на металлическом табурете у металлического стола. В комнате пахло антисептиком, меловой пылью и едва заметным шлейфом дорогого одеколона и табака.       Он опустил взгляд на свою перчатку, на ту самую, которую сжимал Панталоне. Ткань всё ещё была примята там, где её сжимали пальцы Панталоне. Маленькая складка. След прикосновения. Он машинально разгладил её, замер и убрал руку. Оставил всё как есть.       Дверь открылась. 35-й повернулся, ожидая увидеть возвращающегося с препаратом 18-го. Вместо этого на пороге стоял 25-й, стёкла его очков холодно блеснули в лабораторном свете. Из-за его бедра выглядывал 8-й со своими круглыми, тускло-красными глазами. — 18-й рассказал нам, — произнёс 25-й. — 18-му следовало заниматься порученным делом. — Он занимается. Ищет препарат в шкафу с спец-снабжением. Он отправил 8-го за мной. — Я не давал разрешения… — Оно не требовалось. Это же Панталоне.       Это же Панталоне. Сказано не как оправдание, а как самоочевидная истина. Точно так же, как можно сказать «небо над нами» или «эксперименту нужна контрольная группа».       Это же Панталоне. Поэтому мы приходим. Все мы. Без приглашения.       25-й подошел к противоположной стороне стола, натянул перчатки и начал собственный осмотр, не спрашивая разрешения. Пульс. Зрачки. Живот. — Гепатомегалия, — подтвердил 25-й. — Плотная. Болезненность второй степени. — Соединение 7-Хлоральтион, — отозвался 35-й. — Фонтейнское. — Попадание через ЖКТ? — Через открытую бутылку вина. Начальная доза — приблизительно… — Двадцать-тридцать миллиграммов, судя по хронологии симптомов. Да, согласен. — 25-й поправил очки. — Протокол хелатирования? — N-Acetyl-4. Я уже послал за ним. — Хорошо. Я бы порекомендовал то же самое. — Я знаю. Поэтому и не спрашивал.       Губы 25-го вытянулись в тонкую линию, но спорить он не стал.       8-й так и остался у двери. Он стоял в просторной одежде, цепляясь за косяк. Смотрел на мужчину на столе круглыми, лишёнными искры глазами, которые видели всё и обрабатывали информацию через призму, к которой никто из остальных уже не имел доступа. — Он умрёт? — спросил 8-й. — Нет, — отрезал 35-й. — Откуда ты знаешь? — Потому что я этого не позволю.       8-й обдумал это. Затем прошлёпал по комнате босыми ногами, подтащил табурет и сел рядом со столом. Ноги не доставали до пола. Больше он ничего не сказал. Просто сидел, наблюдая за дыханием Панталоне. 18-й вернулся с флаконом и второй системой. Он замер, увидев новых обитателей комнаты. — О. Все здесь. — Судя по всему, приватность — это концепция, которую никто из вас не уважает, — заметил 35-й. — Приватность — это твой способ сказать «я не хочу, чтобы кто-то видел, что мне не всё равно», — парировал 18-й. — Что — прости — уже немного поздно делать. Ты сидишь рядом с ним, а на твоём пальто всё ещё остался отпечаток его руки. 35-й посмотрел на примятую ткань. Затем на 18-го. Затем на флакон. — Отдай препарат. Живо. 18-й передал его, их пальцы соприкоснулись. — Это поможет? — спросил он тише, чем обычно. — Хелатирующий агент связывается с токсином и делает его водорастворимым. Почки выводят его. Печень восстанавливается. Неврологическое поражение останавливается. Учитывая его общие базовые показатели здоровья — которые лучше, чем он заслуживает при его привычках, — да. Это поможет.       35-й подключил вторую систему капельницы. Бледно-янтарный раствор медленно вошёл в трубку, смешиваясь с физраствором. — Потребуется несколько часов, чтобы лечение дало видимый эффект, — произнёс 35-й, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Риск припадков снизится по мере выведения токсина. Спутанность сознания пройдёт. Печень начнёт регенерировать в течение сорока восьми часов. Ему нужно будет остаться здесь на ночь. Возможно, дольше. — Я останусь, — вызвался 8-й. — Ты останешься? — переспросил 25-й, глядя на него сверху вниз. — Я буду сидеть здесь. Я ничего не трону. — Это… нехарактерно услужливо с твоей стороны. — Он приносит мне цветные карандаши. Больше никто этого не делает. Что-то промелькнуло на лице 25-го. Он поправил очки. — Я подготовлю график последующих анализов крови. Через два часа, шесть и двенадцать часов. Полагаю, ты захочешь провести их сам? — Все, кроме шестичасового. Его можешь взять ты. — Щедро. — Практично. К тому времени я должен поспать.       25-й подошёл к столу и начал выстраивать график анализов, записывая его чётким, аналитическим почерком. Он был аккуратнее, чем у 35-го, хотя 35-й никогда бы в этом не признался. 18-й прислонился к стене у двери, скрестив руки. Он наблюдал за тем, как поднимается и опускается грудь Панталоне.       После этого лаборатория погрузилась в тишину. Капельница отсчитывала секунды. 25-й писал за столом. 8-й сидел совершенно неподвижно. 18-й в конце концов сполз по стене и устроился на полу, откинув голову назад и положив руки на колени. Он нёс вахту по-своему.       35-й оставался у стола и контролировал состояние. Пульс. Дыхание. Артериальное давление каждые пятнадцать минут. Он наблюдал, как цвет постепенно возвращается к лицу Панталоне — ещё не здоровый румянец, но уже лучше. Пульс замедлялся, возвращаясь к стабильным значениям. На сороковой минуте Панталоне пошевелился. Веки дрогнули. Левая рука — обнажённая — скользнула по простыне, ища что-то, чего там не было. 35-й наблюдал за этими поисками. Он едва заметно сместил руку к самому краю стола — ровно настолько, чтобы её можно было коснуться, если бы чужая ладонь забрела слишком далеко. И она забрела. Пальцы Панталоне скользнули по синей ткани перчатки и замерли. В этом жесте не было ни попытки сжать, ни желания удержать — лишь невесомое касание. 35-й не отстранился. —… Дотторе, — пробормотал Панталоне. — Я здесь. В ответ послышался долгий, облегчённый вздох. — Хорошо. Панталоне снова провалился в сон, но его пальцы так и остались лежать чужой перчатке. 8-й перевёл взгляд на их соприкасающиеся руки. Затем — на безликую маску 35-го. И снова вниз, на руки. Он ничего не сказал. МЕДИЦИНСКАЯ КАРТА — ФАЙЛ: ФЕОФАН СЕРГЕЕВИЧ ВЕКСЕЛЬ Пол: Мужской Возраст: 376 лет Жалоба: Острая гепатотоксичность с вторичной нейротоксичностью; тонический судорожный припадок (одиночный эпизод, 23 секунды). Описание состояния: Пациент поступил самостоятельно, но в состоянии гемодинамической нестабильности после 5 дней прогрессирования симптомов вследствие проглатывания Соединения 7-Хлоральтион с зараженным вином (Фонтейн, торговая делегация, второй день). Симптомы включали: тошноту, боль в правом верхнем квадранте живота, снижение когнитивных функций, лихорадку (38.6°C), тахикардию (116 уд/мин), гипотонию (82/54 мм рт. ст.), асимметричное расширение зрачков и один тонический припадок. Анамнез: Аллергии и хирургические операции в прошлом. Курильщик с большим стажем, примерно 8 сигарет в день. Лечение: Внутривенная инфузионная терапия (физраствор), вазопрессорная поддержка, хелатирующая терапия (N-Acetyl-4). Проведены полный печёночный профиль и токсикологический скрининг. Оставлен под наблюдение на ночь. Послеоперационные заметки: Жизненные показатели стабилизировались в течение 4 часов. Показатели печёночных ферментов снижаются согласно результатам 12-часового анализа. Неврологические функции вернулись к норме. Пациент полностью пришел в сознание и сориентировался в пространстве к утру. Рекомендации: Обязательный покой в течение 72 часов. Исключить алкоголь на 4 недели. Открытые бутылки — это НЕ «жесты доверия». Не верится, что мне приходится писать это в карте. Проявляйте базовую бдительность на дипломатических мероприятиях. Пациент попросил воссоздать данный яд. Снова. Запрос удовлетворён. Передано 25-му. Исследователь: 35-й При ассистировании: 18-го, 25-го, 8-го.