Архитектура от А до Я

      Антонина распахнула занавески и открыла окно пошире. Летний воздух нагнал в спальню стайку застенчивых солнечных пятен — закучковавшихся кто на коврике у окна, кто на подлокотнике кресла, кто на краешке незаправленной кровати.       Антонина села за туалетный столик, взяла лавандовый гребень и принялась медленно, тягуче расчёсывать волосы, скинув их на одно плечо. Гребень касается зубчиками лба и медленно скользит к затылку, отдаваясь шипящим эхом в голове и бороздя кожу сладостной рябью. Антонина разгибает руку полностью, чтобы достать гребнем до кончиков волос. Бретелька ночнушки сползла с плеча. Антонина её не поправляет. Она лишь неотрывно следит за своим отражением, словно оно сделает что-то по-своему, стоит только отвести взгляд.       Телефон прозвучал входящим сообщением.       «Здравствуйте! Ваш торт готов. Можете забрать его сегодня с 9:00 до 20:00».       Антонина кладёт гребень и привычным движением закалывает волосы в пучок, пристально глядя себе в глаза.       В кофейнике ещё тёплый кофе. Ровно то количество, что пьёт Антонина. Нет, чуть больше. На сушилке — помытая кофейная кружка — большая, со штурвалом на боку и теми канатами, которые у моряков как-то по-особому называются.       Антонина достаёт из холодильника сыр. На усеянной магнитиками дверце — ежемесячный планер, исписанный одним и тем же почерком одним и тем же цветом. Из ровного ряда клеток с размеренным узором одинаковой заполненности выбивался один лишь день — 14 июня.       Рядом с этой датой висел исписанный тем же почерком листок, придерживаемый заключёнными в стеклянную каплю красотами Карелии.       — мясная лавка (баранина)       — рынок (овощи для Машиного любимого салата)       — цветы (лилии для Маши)       — почта (посылка от мамы)       — книжный (бумажная гирлянда)       — кондитерская (торт)       Антонина берёт фломастер и ставит галочку около «рынка». Бросает взгляд на остальные пункты и на настенные часы. Неторопливо отходит с кофейником к столу и садится напротив окна. Делает глоток и наблюдает, как от ветра колышутся занавески: исходят волной, хлопают, трепещут, танцуют, будто живые, будто у них есть что ответить на её взгляд.       Солнце гнездилось на верхних ветках и лениво пушило отблески, путающиеся в листве. Жёлтый воздух плотно набился между зданиями, выколачивая из всех шероховатостей долгую сизую тень.       По соседней улице сонно подребезжал трамвай. На уже метёные тротуары потихоньку выливалась жизнь. Стучали торопливые набойки, подгоняемые стрёкотом чемоданных колёсиков, шуршали покрышки велосипеда, звенела погремушкой коляска.       Пахло нагретыми булыжниками и губковатой бежевой пеной, цепляющейся за пожухлый бетон обветренной набережной, что гранитно-песчаной тесьмой обегала залив.       Шнайдеры как всегда открылись раньше всех. Выкрасили фасад в этот бесподобный эвкалипт, от которого холодит и щиплет нос аж через перекрёсток. Так и хочется зайти. Даже если тебе не нужны новые шляпки.       У оптики резвая девчонка в круглых очках остервенело скрипела в рассветной тиши тряпкой по стеклу. Плескала её в ведре, водопадно скручивала в тугую змейку и с глухим шлепком бахала ею обратно в витрину. Она будто скоблила какое-то бельмо, слепоту, хотела заставить смотреть, видеть, не отводить глаза.       Антонина дёргано отвернулась как настороженная птица, осознав, что половину отмеренного светофором времени стоит на парапете и следит, как приклеенная, за елозящей по стеклу тряпкой. Она спешно засеменила по расчерченным для неё полоскам, подгоняемая догорающей на табло секундой.       — Вот этот? Самый большой? –  продавщица мясной лавки вздёрнула брови и любовно положила руку в одноразовой перчатке на кусок баранины, что выбрала Антонина.       Встретив кивок, она достала его и положила на весы.       — Наверное, особый повод. Юбилей?       — Дочь сегодня приезжает, — кратко улыбнулась Антонина. — Окончила университет. Гости придут.       — Дети… Дети, — понимающе отозвалась продавщица, расслабленно тыкая по клавишам весов.       Взяв термопакет для мяса, она вскинула взгляд на Антонину и ласково добавила: — Студенты.       Антонина подошла к пешеходному переходу и нажала на кнопку. На другом конце дорожка из полос упиралась в женщину с мопсом на руках, которая тоже зачем-то нажала на кнопку. За женщиной, перекрикивая яростный солнечный свет и не попадая друг с другом в такт, нервозно подёргивались газовые вывески: «Кофе с собой» и «Туры в Грецию». Рядом с женщиной примостился велосипедист — в бликующих очках и ослепляющей фарой. Антонина прикрыла глаза.       Студенты.       — «Студентам – скидка 10%» — бойко, как со сцены любительского театра, прочла Яна на двери свадебного салона и шутливо многозначительно повернулась в Антонине.       — Я оставила студенческий дома, — по-арлекински скорчила досаду Антонина, комично вывернула карманы на джинсах и развела руками, смешно выпучив глаза.       Яна с преувеличенным разочарованием покачала головой, махнула рукой на эту недотёпу и отвернулась обратно к стеклянной двери поправить причёску. Она провела пальцами по волосам и убрала волнистую прядь за ухо — та строптивой пружиной вытряхнулась обратно. Яна прыснула и заметила в отражении, что Антонина не сводит с неё глаз. Яна обернулась и, всё ещё держа руку в волосах, улыбнулась, нежно дрогнув ресницами. Антонину окунуло в тёплый мёд: она оплавилась карамельным леденцом и замерла. Из двери вылетел молодой человек и, грубо толкнув Яну плечом, разъярённо зашагал по улице.       Загорелся зелёный. Антонина, прикрывшись рукой от велосипедной фары, перешла дорогу, завернула за угол и вошла в цветочный магазин.       — Вы такая красивая семья! — щебетала флористка, оборачивая букет хрусткой бумагой. — Мама умница, Машенька прелестница. И Фёдор… Ой, Фёдор… — она восторженно поводила головой, точно услышала любимую песню. — Какая же вы счастливая!       — Я за ним как за каменной стеной, — сдержанно кивнула Антонина. — Мама его очень любит.       Своему будущему зятю Любовь Сергеевна не думая ни секунды сказала «да». Хоть и видела его в ту встречу всего во второй раз. Высокий, осанистый, гладковыбритый, в погонах. Принёс сумасшедшую корзину цветов и сам заварил чай.       — Машеньке привет, — просияла флористка, вручая Антонине букет лилий.       Антонина одними глазами показала, что передаст.       Со скамейки у самой кромки парка летит беззаботный смех: девушка с книгой в руке и парень — лежит головой на её коленях. Она читает вслух и, запустив ему в волосы руку, перебирает пряди. Время от времени шепчет ему что-то на ухо, заложив палец меж страниц, а он заходится раскатистым хохотаньем, поджимая худощавые бёдра к груди. На их лицах, телах и руках россыпью золотых монет резвится и приплясывает солнце, — молодое, щедрое, благоволящее.       Проходя мимо них, все улыбались и радовались, словно это всеобщее личное счастье: дамы теснее брали под локоть своих кавалеров, а те прижимались плотнее и склонялись к спутницам. Кто-то даже умильно обернулся, замедлив ход в сентиментальном послевкусии.       Антонина тоже обернулась. Обогнав умильно замедлившихся, взяла термопакет в другую руку. Ту, что не напекало солнце.       Яна запускала руки в её волосы и делила их пальцами на струйки. Струйками стекала по её груди, животу и бёдрам. Горячим дождём уходила в землю, питая и наполняя заждавшуюся нежную почву, заставляя раскрываться яростными жизнелюбивыми бутонами, изливаться безудержной лучистой лавой, рдеть до вздувшихся на шее вен и счастливо падать в безвременье. Яна припадала к её красной наэлектризованной груди, будто хотела удержать выпрыгивающее сердце, и улыбалась тому, как громко и заведённо дышит Антонина.       Положив мясо в холодильник, Антонина поставила две галочки: напротив «цветов» и «мясной лавки».       Зазвонил телефон.       — Получили посылку? — с каким-то суетливым предвкушением раздалось в трубке. — Там подарок для Маши.       — Ещё нет, мама. Сейчас пойду.       — А торт?       — Оксана с Яриком будут ехать к нам и заберут по дороге.       — Федя вернулся из рейса? — вопрос почти утонул в шелесте разворачиваемой конфеты.       — Да. Но мы к тебе в августе. Маша в июле захотела на кемпинг.       Трубка издала вздох, шорох. Громко хлопнула деревянная дверца.       — Мама, мы обязательно приедем. Маше уже пообещали. Тем более были же у тебя недавно.       Деревянная дверца была у аптечки.       — Были. Были. — приглушённо послышалось из трубки вместе со звуком воды, наливающейся в стакан. — Васильевна что-то не заходит.       — Мама, мы приедем. В августе.       Кудрявый юноша из пивоварни на углу Синицинской и Беринга — Артём, кажется, — позёвывая, волок деревянный штендер. Установить в тени под вязом, что скованным по ногам медлительным великаном заглядывает в окна на пятом этаже. Наплывающая на его корни тротуарная плитка уже давно ему не по размеру. Кажется, вот-вот тряхнёт шершавыми ветвистыми ногами, с пыльным грохотом развалит бесполезные булыжники и отправится в страну великанов — дышать и шевелиться, заполнять зелёную великанскую грудь попутным ветром.       Надеюсь, посылка не очень большая. Далековато будет нести. Антонина кивнула пропускающему её водителю.       Активистка в яркой манишке и с пугающе одухотворённым лицом подбежала к Яне и всунула ей в ладонь металлический значок.       — Побольше деток вам, — с каким-то молитвенным напором произнесла она и попыталась взять Яну за кисть. Яна отвела руку от самого плеча и с окаменевшей решительностью уставилась на активистку. Вселюбие в лице сменилось проницательностью к греху, и активистка невидяще отстранилась от Яны как от чумной. Завидев другую проходящую мимо женщину, она хищно устремилась к ней, не сводя с неё острых сосредоточенных глаз.       Подошедшая с двумя рожками мороженого Антонина проводила взглядом активистку и посмотрела Яне через плечо. На значке — посчитали —десять схематичных, словно сошедших с дорожного знака, человечков. Двое побольше: синий базовый, очевидно, — папа, красно-розовый, одетый в трапецию, — мама. Остальные — россыпь детишек разного цвета. Сверху надпись шрифтом Calibri: «Семья – это много!».       Загорелся зелёный.       Большой сквер, через который можно прямиком выйти к зданию почты, опоясали профнастилом и перекладывали там плитку уже чёрт знает сколько месяцев.       В детстве, гуляя с мамой по этому скверу в один из тёплых, но ветреных дней, Антонина увидела яркую бабочку, сидящую на нижней ветке громадного, достающего до самых облаков, дерева. Казалось, ещё чуть-чуть и ветер сдует это живое и удивительное пятнышко, сотрёт его, словно его и не было. Антонина отпустила мамину руку и подошла ближе к дереву: боялась даже дышать. А бабочке всё было нипочём. Она цепко держалась под порывами, лишь подёргивая нежными крылышками на грубой бороздистой коре.        Антонина полезла на дерево, чтобы лучше её рассмотреть. Большие, тёмно-апельсиновые крылья с сине-жёлтыми, обведёнными жирным контуром пятнами, похожими на глаз какого-то животного или птицы. Антонина могла дотянуться до неё, но не смела даже шевелиться. Только смотрела, затаив дыхание и чувствуя под животом жёсткую древесную сухость.       Очередной порыв сорвал Антонину с дерева. Она упала, но тут же вскочила и принялась искать глазами бабочку. Яркое пятнышко сидело на месте.       — У тебя же в книжке такая есть! Вот там и любуйся! — негодовала подошедшая мама, глядя на содранные коленки и счастливое детское лицо.       Пятнышко в последний раз дрогнуло крылышками и улетело. Антонина провожала его восторженным взглядом и ещё долго смотрела в ту точку, где его давно уже не было.       Антонина шла вдоль гипнотизирующе одинаковых борозд профнастила, потеряв ощущение времени и пространства.       Яна каждый день плела ей косу-корону. Жалела, что волосы только до плеч. Целовала выбивающиеся пряди, которые от этого выбивались ещё сильнее. Чем сильнее они выбивались, тем больше она их целовала. Антонина смеялась и, закрыв глаза, подставляла раскрасневшееся лицо.       — Давай после пятого курса уедем на Корфу! — неустанно повторяла Яна, с пылкой бережностью заглядывая в светлые глаза Антонины и водя большим пальцем по её щеке. — Купим старый дом и сделаем его нашим.       Антонина замирала: спину холодило липким жаром, ресницы дрожали, мысли множились, путались, комкались — перемешивались и, разбиваясь на два больших русла, уходили в разные стороны. Одна река извилистая, буйная, шумящая — с водопадами, брызгами, порогами и зубастыми скалами. Вторая — сапфировое зеркало, спаянное с ровным, плавно качающимся горизонтом. И крохотную пташку, и мелкую былинку и мимолётное облачко — всё там увидишь. Сердце рвалось и болело.       В кармане завибрировал телефон.       — Мама, зачем ты столько людей позвала? Я же не олимпийское золото везу! — засмеялся в трубке звонкий жизнерадостный голос.       — Ты бы хотела. Вот и позвала, — негромко ответила Антонина, удивлённо вглядываясь в людей, словно заново училась видеть лица.       — Мамочка, ты чудо-расчудесное!       Антонина убрала телефон и, перейдя улицу, пошла по противоположной от забора стороне.       Обложка не желала надеваться на только что полученный студенческий билет. Антонина сломала ноготь и больно царапнула углом новенького студенческого основание большого пальца. Лежащая рядом на скамье стопка учебников угрожающе накренилась после нескольких случайных зуботычин от Антонининого локтя — бороться с обложкой приходилось всем телом. На первом этаже главного корпуса университета стоял баснословный шум. Большая часть этого шума исходила от группки архитекторов-первокурсников, подпирающих стену у Антонины за спиной. Основание пальца непрерывно саднило, отчего шум бесил ещё больше.       Убрав студенческий и обложку в разные карманы рюкзака, Антонина села ровно и попыталась прийти в состояние покоя. Предстояла какая-то встреча в деканате, не хотелось идти туда взвинченной. Шум усилился. К нему добавилось блеянье, хохот и какие-то дурацкие хлопки.       Антонина в гневе обернулась. Две девицы корчили рожи, а их сокурсник делал рога. Остальные бесновались от смеха и, похоже, не думали затихать. Вскочив со скамьи, Антонина схватила стопку учебников, жалея, что у неё нет третьей руки, чтобы покрутить пальцем у виска, — и встретилась взглядом с одной из девиц.       Озорные смелые глаза. Ямочки на щеках. Лежащие как попало тёмно-русые волосы, которые она постоянно поправляла руками, испачканными в краске. И ямочки на щеках.       Антонина села обратно и положила учебники. Кажется, что-то ещё было нужно в этом корпусе. Забыла. Сейчас вспомню.       Шум от их веселья не отпускал её до самого вечера. Будоражил, занимал воображение, подогревал кровь и туманил то, что до этого казалось ясным. Ей нестерпимо захотелось сделать что-то, чего она раньше никогда не делала. Например, покрасить волосы в яркий цвет. Антонина позвонила маме и рассказала об этом.       — Как помру — делай, что хочешь, — отрезала мама.       Посылка оказалась лёгкой. Перед Антониной шла пожилая супружеская пара с таким же пожилым бассет-хаундом на поводке. Поводок держали вместе — сплетёнными старческими руками. Второй свободной рукой мужчина галантно приподнимал шляпу, приветствуя то и дело попадающихся по дороге знакомцев и их спутников. Супруга утончённо кивала едва заметным движением головы. В другой руке она держала воздушный шарик. Они мало говорили вслух, но непрестанно смотрели друг на друга, точно беседовали без слов. В какой-то момент шарик выскальзывает из руки женщины и начинает пятиться куда-то назад. Она негромко ахает и оборачивается на него, легонько приложив к губам сухую руку. Мужчина со всей возможной для него прытью, запыхаясь, переставляя неслушающиеся старческие ноги и шаркая утоптанными сандалиями, догоняет шарик и возвращает жене. Они продолжили свой путь, но уже посмеиваясь и мотая головой от пережитого.       Антонина положила посылку на подоконник и чиркнула галочку рядом с «почтой»: осталась гирлянда.       Осушила стакан воды и поставила его на стол. Затем снова взяла стакан и наполнила его водой.       Яна жарко целовала её в ямочки на пояснице. Лежала горячей голой грудью на её ногах и водила кончиками пальцев по спине, вычерчивая неведанные узоры, от которых у Антонины закатывались глаза и пушилась кожа. Антонина, лёжа на животе, листала большой лавандовый блокнот, в котором Яна рисовала её по нескольку раз в день.       — Ты меня приукрашиваешь, — смущённо говорила она, краснея. Переворачивала страницы и гасла в сладкой обездвиженности, узнавая Янину руку.       Яна отрывалась от поцелуев, придвигалась на локте к её лицу и падая затылком на страницы блокнота, говорила, опьянело любуясь Антониной:       — Я тебя проживаю.       В книжном, как мальки в банке, туда-сюда сновала толпа ребятишек, показывающих друг другу то мыльные пузыри, то пачки воздушных шариков, то мелки для асфальта. Решали, на что попросить денег у мамы.       — Моя рука уже так хорошо знает тебя, что я могу тебя по памяти рисовать. Могу, но не хочу, — смеялась Яна и брала ладонями пылающее лицо Антонины — тянулась к ней, повалив на пол блокнот и карандаши.       Антонина выбрала гирлянду. Проверила, чтобы все флажки были тех цветов, что нравятся Маше. Избыток детей на кассе возвещал о том, что мама дала им денег. Придётся постоять. Антонина скользнула глазами по стеллажу напротив кассы. Атласы, контурные карты, прописи, раскраски.       «От А до Я. Рабочая тетрадь для детей 5-6 лет».       Антонина отделяется от очереди, кладёт гирлянду обратно на витрину и быстро выходит из магазина.       На улице будто стало жарче — даже в тени. Тротуары стали уже и до краёв наполнились людьми. Люди зажимали Антонину, словно в переполненном лифте, который никуда не двигался. Она свернула в переулок. Дома нависали над ней туннелем, а тротуарная плитка ощущалась льдинами во время ледохода.       Антонина пронеслась через два квартала. Ей казалось, она не знает, куда идёт. Пройдя вдоль пышных витрин с цветочными кадками, заманчивыми навесами и гостеприимными запахами, она оказалась у свадебного салона с надписью на двери: «Студентам — скидка 30%». Антонина подходит вплотную к двери и надолго застывает перед ней, словно пытаясь там что-то увидеть.         — «Архитектура от А до Я» — прочитали смеющиеся глаза и сели напротив. — Как вас сюда занесло? Вы же с экономики?       — Хочу научиться строить глазки, – Антонина выпалила первое, что пришло в голову, и стыдливо убрала книгу на колени. — Пригодится на экзамене.       — Не уверена, что экономика сложнее архитектуры, — на щеках появились ямочки. Антонина посмотрела на них так, будто за ними и пришла в читальный зал.       — Я Яна.       Антонина приподняла руку, державшую книгу на коленях, коснулась своего охваченного огнём лица и пожала протянутую кисть — гладкую, пластичную, с пятнышком недосмытой краски на тыльной стороне.       — Даже на твой полтос и то поскромнее был, — Оксана со всех сторон обошла торт и покачала головой, — мы еле довезли.       Она хотела что-то ещё сказать Антонине, но её перебил один из гостей.       — Антонина, я эту баранину никогда не забуду — просто превосходно!       — Благодарю, Виталий, — Антонина любезно кивнула и легонько коснулась пучка волос.       — Предлагаю тост за прекрасную хозяйку! — послышалось откуда-то с балкона.       Антонина смущённо замотала головой. Однако, все её попытки уверить гостей, что это не её вечер, они встречали криком: «Тост! Тост за хозяйку!».       — Мама, ты заслужила, — весело поддакнула Маша.       — Вы её сейчас в краску вгоните, — попыталась заступиться за подругу Оксана, но всё же протянула Антонине бокал шампанского.       — Она никогда не краснеет, — засмеялся Виталий и пригубил игристое. — Держит лицо настоящей леди.       Он обходительно поцеловал костяшки пальцев Антонины и направился с бокалом в сторону балкона, хлопая себя по карманам в поисках пачки сигарет.       Маша разговаривает с бабушкой по телефону. Кто-то курит на балконе и восклицает Оксаниным голосом, кто-то задушевно шушукается и хихикает. Фёдор о чём-то по-дружески спорит с Ярославом, тыча в какой-то старый журнал.       Антонина прокрадывается в коридор и бесшумно затворяет за собой входную дверь.       Чуть запыхавшись от небольшого подъёма, Антонина подошла к скамейке, с которой открывался вид на город, подчерченный последними лучами заходящего солнца.       Антонина ощутила кожей тепло деревянной спинки и с силой прижалась к ней, словно кто-то пытался оттащить её за ноги. Закинув голову и распахнув глаза навстречу закатному небу, она сидела как статуя: не моргая и почти не дыша.       Отстранившись от спинки, Антонина повернулась и взглянула на место, к которому прижималась. На верхней доске была застарелая и потускневшая от времени надпись: «А-Я». Яна нацарапала её согнутым пополам металлическим значком «Семья – это много!» и выкинула его сразу же куда-то в лесную густоту ржаветь и выцветать. Сейчас он уже, должно быть, весь истлел и стал частью почвы.       Антонина распустила волосы и подала их воздушному порыву. Пусть наиграется с ними, насытится — и полетит дальше. Вольный, дикий, неприрученный. Поструится среди крон, вберёт в себя морские брызги, пригладит золотой песок, напитается счастливым детским смехом, коснётся крыльев бабочки и взобъёт стайку одуванчиковых пушинок. Ворвётся в старый дом на Корфу и всколыхнёт занавески. Они будут исходить волной, трепетать и танцевать как живые.