let me in your ocean

Банкеты Оленьего замка запомнились мне в меру шумными, по-своему веселыми и бесконечно, бесконечно долгими. Я не мог отрицать, что часть меня выдохнула с облегчением, когда выяснилось, что это так и осталось неизменным — мне ужасно не хватало того Оленьего замка, каким я его знал в детстве, и каждая крупица, что возвращала меня к дому, воспринималось мной с легким налетом тоски и доброй печали. Сейчас я едва ли мог назвать себя опечаленным, но облегчения не испытывал и подавно. Я завидовал слугам, свободно снующим по залу и то и дело исчезающим в нишах, и невольно проклинал свою роль телохранителя, вынуждающую меня стоять на месте битый час. Ноги неприятно пульсировали, но это было терпимо, или так я говорил себе, отказываясь признавать, что хоть в чем-то возраст берет свое. Неприятнее всего было давление внизу живота, отдаленно напоминающее нарастающую дрожь от первого касания возлюбленной. Сначала это ощущение слегка отвлекало, однако я умело игнорировал его, как часто поступал со многими вещами в своей жизни, с которыми не желал или не мог разобраться, но чем темнее сгущалась ночь, тем плотнее я чувствовал, что удерживать это внутри себя не в силах. В такие моменты я бросал редкие, но точные взгляды на профиль лица лорда Голдена. Шут всегда умело вливался в свои роли и хорошо устраивал маскарады: он болтал не умолкая с любым, кто готов был слушать и также активно участвовать в разговоре, он поднимал тосты один за другим, но больше проливал на скатерть, чем позволял затечь себе в рот, и, как и положено господину, он полностью пропускал мимо глаз мои немые попытки привлечь его внимание и предупредить, что мне нужно отлучиться. Хуже всего было то, что подвернутая лодыжка, которая, как я знал, была в полном порядке, препятствовала любым танцам, а значит я не мог сделать и шагу в сторону, пока не покинет застолье мой господин. В секунды отчаяния, когда нужда накатывала сильнее всего, я делал глубокий вдох, такой глубокий, что еще более ясно чувствовал, насколько полон мой мочевой пузырь, и бессильно злился из-за того, что ничего не мог с этим сделать. Я плотнее сжимал ноги, переносил вес с одной на другую, сжимал и разжимал кулаки и сверлил золотистую прядь, налипшую к скуле Шута. Отчего-то она раздражала меня не менее, чем вынужденность играть этот фарс, притворяться слугой и телохранителем и игнорировать естественные потребности своего тела в угоду правдоподобности заведомо провальной лжи. Я знал, что о нас говорили другие обитатели Оленьего замка, как слуги, так и аристократы. Казалось, мне и Шуту, вопреки его впечатляющему опыту постановки представлений и моей способности лгать, так и не удалось никого обмануть. Когда я впервые услышал о том, что нас считают более близкими друг другу, чем мы пытаемся казаться, меня охватил ужас — нас раскрыли, подумал я в тот головокружительный момент, ровно до того, как услышал продолжение разговора, в котором его участники, обычные стражники, собравшиеся за поздней кружкой пива, рассуждали о том, что и сами были бы не прочь «нагнуть» этого джамелийского аристократа. После все чаще и чаще мне попадались слухи о нашей «тайной связи», будто каждый так и норовил поставить меня в известность о том, что известно ему. Большинство я игнорировал: никто из этих людей не был близок ни мне, ни Шуту, чтобы распространяться о характере наших взаимоотношений или пытаться объяснить случайное недоразумение. Как оказалось, наше молчание также сочли за безоговорочное согласие, и порой я с ужасом улавливал, как кто-то намекал на отношения лорда Голдена со своим слугой прямо во время разговора с ним. Он никогда не поправлял их. Сначала это возмущало меня, вселяло немую беспомощность, которая заставляла злиться так сильно, что сводило челюсть, а глаза мои, как позже сообщал мне Шут, так и пылали яростным огнем. Сам он явно относился к этой идее как к своеобразной шутке, может, не слишком удачной, но заслуживающей право быть озвученной хотя бы раз. Жаль, что никто не позволял ей смолкнуть. Постепенно я привык к этому. Наверное, не один конкретный миг, а сочетание цепочки событий привело к тому, что я решил не отрекаться от этого, а позволить этому быть. Это могла быть та секунда, когда я придержал тонкую талию Шута в своих руках, помогая ему слезть с лошади, и почувствовал завистливый вздох джентльмена на соседнем коне; или это случилось тогда, когда внезапно мне больше не потребовалось искать оправданий, чтобы остаться наедине с Шутом для приватного разговора, который имел мало общего с той бурной деятельностью, в которой подозревали нас; может, я принял это как данность в единое мгновение, в тот первый сладостный вдох перед поцелуем, когда Шут наклонился ко мне, имитируя нежную близость чтобы скрыть наше беззастенчивое подслушивание. Его губы тогда были так близко, и я поймал себя на мысли, что никогда не смотрел на них раньше, не так пристально, не уделяя должного внимания каждой трещине, тому, как красиво они блестели от влаги слюны. Я позволил всем слухам стать правдой, когда первым склонился к нему, прижал свое горячее дыхание к его и сделал единым целым. Шут издал легкий удивленный звук, будто вздох, потерявшийся на половине, а затем его рука обвилась вокруг задней стороны моей шеи так крепко, что я понял, что он не отпустит меня не потому что нас едва не поймали, а потому что его руки стали частью меня, такой же неотъемлемой и необходимой, как его рот под моим или его бедро у моего собственного, беззастенчиво приподнятое чтобы обхватить мою ногу. Шут показал мне удовольствие, которое я не мог и представить, и научил меня удовлетворять и его. Это было не так сложно, как мне изначально показалось, смущенному из-за всех его умений и знаний; где бы он их ни подчерпнул, это не сделало его менее чувствительным под моими руками. Он таял и забывался румянцем в ту секунду, в которую я отвечал ему взаимностью, и я обожал тот слегка влажный блеск в его глазах, который говорил, что я могу взять все. При этом я все еще не слишком любил лорда Голдена. Любовные утехи Шута были нежными, теплыми и такими знакомыми, будто мы занимались этим долгие годы, возможно, еще до того, как встретили друг друга, еще до того, как появились на свет. Лорд Голден же… его характер был непредсказуемым, почти капризным и извращенным в том смысле, который заставлял низ моего живота тянуть до боли. Равно как и сейчас. Порог, когда мои мучения еще можно было отнести к категории будоражащих кровь и доставляющих слабое возбуждение давно прошел, и теперь осталась лишь сплошная мука, тупая боль в паху и нестерпимое ожидание. В какой-то момент я начал нервно покачиваться с пятки на носок ботинка, и остановился, поймав себя на этом. Висок неприятно обожгло, и я обернулся, заметив, что с другого конца зала на меня внимательно смотрит Чейд. Казалось, он понял, что что-то меня беспокоит, но я лишь отмахнулся; не стал бы я жаловаться своему старому наставнику на столь обыденные потуги, что это было попросту стыдно. Чейд отвернулся не сразу, и еще некоторое время я тщательно сохранял неподвижность под его пристальным взглядом, но вскоре он, опасаясь выдать интерес к обычному слуге, все же оставил меня в покое, и я подавил облегченный вздох и опустил взгляд на затылок лорда Голдена снова. Он обменивался шутками с дамой, занявшей место подле него, и широко улыбался, пока я стискивал зубы и отсчитывал от десяти до одного на калсидийском в слабой попытке успокоить свой дух. Постепенно песни становились тише и более протяжными, усталые пальцы музыкантов лениво скользили по трубкам и натянутым струнам, менестрели звучали ниже, а гостей становилось все меньше, даже королева Кетриккен и ее сын Дьютифул исчезли из-за стола. Это не остановило самых ярых выпивал и танцовщиц — до сих пор находились те, кто без устали кружили по каменному полу или поднимали сотую кружку подряд с все той же подпитанной хмелем широкой улыбкой. Я воззвал беззвучную молитву, чтобы лорд Голден не стал одним из них, и впервые за этот бесконечно долгий вечер оказался услышан, когда он показательно прижал ладонь ко лбу и тяжело вздохнул. Его собеседники тут же выразили сочувствие, и еще несколько минут, ощущавшихся едва ли не так же остро, как в подземельях Регала, я вынужден был стоять на месте, пока лорд Голден прощался со своими дорогими друзьями, большинство из которых не имели права претендовать на его дружбу вовсе. Я подхватил его под локоть, когда он, наконец, отсалютовал последнее прощание и, выразительно хмурясь, поднялся с места, опираясь на стол, чтобы не нагружать «больную» ногу. — Позвольте мне, милорд, — пробормотал я, перенося часть его веса на себя. Лорд Голден, как часто это бывало на людях, цокнул языком и поругал меня за нерасторопность, даже не подозревая, чего мне стоит в этот момент неторопливо вести его через зал, а не бросится со всех ног в поисках ближайшего горшка, оставив его и его ногу на попечение самим себе. — Жаль, что я подвернул лодыжку так не вовремя, — сетовал он, ковыляя вверх по лестнице. Я придерживал его талию, сжимая лишь немногим сильнее, чем позволил бы себе обычный слуга, и не мог удержаться оттого, чтобы время от времени опускать руку ниже, к изгибу его поясницы, широкому участку кожи, который, как я доподлинно знал, был просто восхитительным на вкус. — Самое веселье начинается только в этот час. Мысль о том, что мы могли бы задержаться там до утра, заставила спазмы внизу моего живота усилиться, и я промычал нечто нераздельное в ответ в надежде, что мы доберемся как можно быстрее до его покоев. — Ты так не думаешь, Том Баджерлок? — он оглянулся на меня через плечо и тут же покачнулся, а затем припал своей спиной к моей груди. Представление заставило меня фыркнуть, но я покорно устоял под его весом, не отводя взгляд. — Я не большой поклонник танцев, милорд. Я предпочитаю танцевать в уединение своего дома и с человеком, которого люблю, пока мой волк спит рядом, потому что уже слишком поздно, а мы оба выпили слишком много, так почему бы не поддаться веселью немного еще? Воспоминание кольнуло его также, как кольнуло меня — я видел это по тени, набежавшей на его острые черты, и невольно склонился ниже, утыкаясь лбом в его затылок. — Звучит прекрасно, — сдавленно выдавил он. — Да, — согласился я, втягивая запах его волос или тех средств и масел, которыми он создавал запах, ведь я знал, что сам он никак не пах. — Я скучаю по этому. Что-то в наклоне головы лорда Голдена напомнило мне о Шуте. Его одетая в перчатку рука легла на мою на его талии и коротко сжала. — Теперь он с тобой в каждом танце, что ты захочешь вести, — неожиданно сказал лорд Голден, и сначала я подумал, что он говорит о себе, но вскоре догадался, что речь шла о моем волке. Грустная улыбка тронула мои губы, и я оставил легкий поцелуй на той самой пряди, выбившейся из цельного золотистого водопада волос и отвлекавшей меня весь вечер. — И человек, которого я люблю, тоже, ведь я не желаю больше танцевать ни с кем другим. Лорд Голден тихо вздохнул. — О, Том, — пробормотал он, а затем обернулся и, позабыв о спектакле с ногой, утянул меня с неожиданной силой в сторону закутка у лестницы. — О, Фитц. Собственное имя заставило меня беспомощно застонать в его рот, когда он накрыл мои губы своими. Служанки сновали по лестнице в любое время дня и ночи, следуя прихоти своих господ, и нельзя было забывать о стражниках и аристократах, также как и мы решивших закончить вечер на сегодня, но было так сложно удерживать в голове причины держаться подальше, и так естественно было провести языком по его нижней губе и безмолвно попросить еще. И он дал мне, как давал всегда, вот только раньше я был слишком напуган, чтобы у него попросить. Его вторая рука, свободная от хватки на моей шее, скользнула вниз, по моей груди, облаченной в очередную слишком яркую и тесную рубашку, пуговицы поскрипывали под его пальцами, но он не расстегнул их. Огонь следовал прямиком за его холодными касаниями, и когда он достиг ремня моих брюк, выбранных его же рукой, я невольно вырвался из поцелуя и выругался — его ладонь властно и жестко прижалась к самому низу моего живота, там, где меня переполняла нужда, и неожиданное давление заставило меня вспомнить о ней. Я выдохнул нечто среднее между проклятием и молитвой и заколебался, не зная, прижаться ли к его руке или помиловать себя и сделать шаг в сторону, но Шут уже решил — удерживая ладонь на месте, он отпрянул и заглянул мне в глаза. — Мой слуга так верен мне, что не улучит и секунды, чтобы отлучиться по своим делам, — похвала была скрытой, напоминающей легкое довольное бормотание кота, и мне хватило этого, чтобы забыться новой волной дрожи и желания. Я стиснул зубы. — Разве это не достойно награды? Лорд Голден капризен, но он ценит по-настоящему усердных слуг. Тот краткий миг, в который его рука легким перышком скользнула ниже и прошлась по очертаниям моего выпирающего члена, заставил меня содрогнуться, выдыхая стон в пространство между нами. Он поймал его целомудренным поцелуем своих губ, а затем отстранился и выпустил меня из муки своих рук, обернувшись через плечо с обещающей наслаждение улыбкой. — Ну? Ты идешь? Или я и моя поврежденная ноги должны добраться до покоев самостоятельно, Том Баджерлок? Возможно, я поспешил, так беспечно раздавая и похвалы, и награды, и мне стоило… Я заткнул его тем, что без видимых усилий сжал талию с обеих сторон и практически донес на себе вплоть до его покоев. Лорд Голден не издал ни звука, пока я удерживал его, и если особенно заметный румянец на золотистых щеках мог свидетельствовать о чем-то, так только о том, что ему это понравилось. Я возгордился собой, хоть и понимал, что отчаяние подтолкнуло меня к столь нелепой показухе, достойной юнца вроде Дьютифула или Сивила, но никак не статного мужчины вроде меня. Нелестные мысли были забыты, стоило нам переступить порог. Я невольно двинулся вперед, притянутый изящным изгибом бедер лорда Голдена, но он ловко уклонился, уходя от моих рук. Я подавил вздох и замер посреди комнаты, чувствуя себя большим шкафом или перевернутой кушеткой, занимающей пространство и не обладающей никакой значимостью вовсе. Это было неприятное различие с тем, что происходило в закутке на лестнице, или неприятно мне было только поначалу, пока я не осознал, что это очередная игра или продолжение той, что началась с нашего первого поцелуя, или с того дня, когда первое желание поцеловать друг друга появилось. И еще до того, как понял это, я поддался игре, согласился соблюдать правила и замер, ожидая, что же приготовил на этот раз Шут. Вскоре он поставил меня в известность, высокомерно щелкнув пальцами: — Расстелить постель, зажечь камин. Должен ли я каждый раз напоминать тебе о твоих обязанностях, или однажды настанет тот прекрасный милосердный день, когда ты их все же запомнишь? — он развернулся на месте и мягко приземлился в стул с высокой спинкой у стола, выставив перевязанную ногу вперед, будто она действительно болела, и выразительно потирая виски. Я опустил голову. — Конечно, милорд, я сейчас исправлюсь, — я поспешил выполнить его поручения, не столько боясь быть обруганным лордом Голденом, сколько остро осознавая, что еще немного и я не сдержусь. Почему-то до этого момента мне и в голову не приходило, что такое возможно, и что в этом может быть и заключен весь смысл сегодняшней игры — меня смутили мои же собственные предположения, и я отмахнулся от них, как отмахивался от режущей боли в животе, все более неприятной с каждой секундой. Больше всего времени заняла растопка дров, а от того, что пришлось наклониться, мое самообладание едва не треснуло, и я поспешно осел коленями на пол, решив, что это будет менее унизительно, чем обмочить самого себя сейчас. Лорд Голден не наблюдал за мной: он скучающе крутил в длинных пальцах кубок с водой, налитый собственной рукой, без помощи слуги, и наверняка сетовал на это, как и на мою нерасторопность. Он выглядел вполне комфортно и даже строго в блеклом свете огня, в то время как я отчаянно покраснел от жара пламени и сжимал ноги вместе так сильно, что это причиняло боль. Покончив с камином, я оперся на пол, чтобы встать, но был остановлен ленивым приказом. — Нет, — я вскинул голову, и лорд Голден неторопливо одарил меня своим вниманием. Я замер под его взглядом, затаился в ожидании нового приказа, продолжения начатой игры. — Можешь не вставать. Видишь ли, лекарь, этот еще более безмозглый недоумок, чем ты, перевязал мою ногу слишком плотно, да так, что я едва ее чувствую. Не развяжешь ее для меня? Несмотря на вежливый тон и вопросительную интонацию, это было приказом, и я охотно ринулся его выполнять. Колени неприятно засвербило от трения о жесткий пол, но я обратил на это столько же внимания, сколько конь обращает на лягушку, и вскоре оказался подле ног лорда Голдена. Я поставил его перевязанную лодыжку на свое колено и аккуратно принялся снимать повязку. Хотя я знал, что с его ногой все в порядке, это не остановило меня от того, чтобы замедлить свои движения — каждый раз, когда Шут доверял мне крошечную часть себя, я желал быть с ней настолько деликатным, насколько был небрежен в прошлом. Я подавил вздох, когда его ладонь нашла мои волосы и задумчиво, будто невзначай поигралась с прядями; те были стянуты в воинский хвост, но Шут сумел пробиться ближе к коже головы и давил пальцами как раз так, чтобы заставить меня потерять разум. Я невольно расслабился и спохватился только тогда, когда почувствовал неясное тепло и с ужасом понял, что также ощущаю влагу. Я свел ноги вместе и силой подавил то, что пыталось выбраться наружу. Мои щеки вспыхнули от нахлынувшего позора, а перед брюк потемнел там, где через слои ткани к нему был прижат кончик моего члена. Пятно был безобразным и так ярко выделялось на фоне светлых штанов, что я ничуть не удивился, когда лорд Голден мгновенно осознал, что произошло. — Надо же, — промурлыкал он, не отнимая руку от моих волос, наоборот, казалось, прижимая ее к ним сильнее, надавливая ногтями до тупой боли, заставившей меня едва ли не заскулить. Он сдвинул свою ногу, которую я уже освободил от повязки, и поднял вверх, по моему бедру вплоть до того сокровенного места между ног, где я беззастенчиво намок. Его бледная ступня на пробу прижалась к моей ширинке, и я уперся рукой в пол, проглатывая стон. — Твоя само выдержка, которой я так восхищался, наконец сдала бой? Он продолжал двигать ногой, но так лениво и неспешно, что это больше подходило на пытку, а не на ласку, и я вскинул голову, беспомощно глядя лорду Голдену в глаза. Он уже смотрел мне в лицо, смотрел так пристально, что это заставило меня открыть рот в поисках оправдания, извинения, но не вырвалось ни звука. — Я понимаю, — продолжил он. — Я обещал тебе награду за твое терпение, но так ее и не дал. Разве я не жесток? — Нет, — тут же возразил я, и увидел, как лорд Голден улыбнулся. Его ступня надавила на мое желание посильнее, и я выдохнул неясный звук, свидетельствующий лишь о сотой доли той бури, что я на самом деле испытывал. — Я очень добр, не так ли? — проворковал он, и я согласно кивнул так яростно, что шея заболела. Он глухо усмехнулся моему энтузиазму. — Но я также немного эгоистичен, видишь ли. Прежде, чем я дам тебе то, чего ты хочешь, ты должен отдать что-то мне взамен. — Все, что угодно, — не задумываясь, выпалил я, и не пожалел об этих словах ни на секунду. Лорд Голден выглядел так, будто сомневался в правдивости моих слов, и я наклонился, оставляя поцелуй на его колене, дерзость, за которую обычного слугу могли бы выпороть. — Я дам тебе все, что ты хочешь. — И мне даже не придется просить? Я покачал головой. — Все, что принадлежит мне, уже разделено с тобой, — это заставило его смолкнуть и прикусить щеку изнутри. Я не сдержался и оставил еще один поцелуй на его колене, а затем, осмелев, положил свой подбородок туда же, покорно взглянув на него снизу вверх. — Мое тело и мой разум. Моя жизнь. Я поднял руку и нашел его ладонь, лежавшую на на столе, прошелся по скрытым тканью пальцам, посеребренным связью между нами, а затем потянул их к своему лицу и уперся щекой в его ладонь. — Ты мой, — внезапно коротко и просто сказал лорд Голден, и вопреки броскости этого заявления я почувствовал его уязвимость, скрытую неуверенность, немой страх быть отвергнутым даже сейчас, даже теперь. Я беспомощно посмотрел на него со своего места на полу. Это, казалось, ответило ему больше, чем смогли бы любые слова, и лорд Голден коротко дрожаще выдохнул, будто наконец получил то, чего ждал годами, и теперь был не намерен выжидать хоть секунду. Он нетерпеливо продвинулся ближе к краю своего стула, ближе ко мне, и едва заметно наклонился. Его ладонь осталась неподвижной под моей щекой, и я застонал в нее, когда услышал новый приказ. — Тогда дай мне себя. Дай мне это. Отпусти, Любимый. Я сомневался, но совсем недолго. Доселе незнакомое чувство поселилось в глубине моего желудка, и что-то ослабло в моих плечах от возможности переложить ответственность за всё происходящее на него, позволить себе лишь чувствовать, а не отдавать отчет о происходящем. Тогда я закрыл глаза и отпустил. Это было непривычно и странно, и очень, очень больно — мое тело расслабилось неохотно, ведя невидимую борьбу с самим собой даже в момент столь ярого отчаяния, как сейчас, но когда это все же произошло, я забылся во всплеске удовольствия и спрятал свое лицо в его ладони. Долгие часы на банкете, поддразнивания на лестнице и продолжение игры в покоях вышли из меня с тихим шелестом, ткань штанов прилипла к бедрам, когда влажное пятно разрослось, становясь темнее, и ручьями побежало вдоль широко разведенных колен. Нога лорда Голдена осталась неподвижной напротив моего желания, и я чувствовал, как она намокла тоже, как стала непривычно теплой от моей собственной мочи. Мысль об этом заставила меня зардеться и беспомощно дернуть бедрами навстречу к нему, за что я тут же поплатился предупреждающим давлением его ногтей на мой затылок и послушно отодвинулся, но задрожал от желания большего, полноценного контакта, того, что проходил через нас обоих древней магией моей семьи. — Такой беспорядок, — мягко выдохнул лорд Голден, и я открыл глаза, чтобы понять, о чем он, и сразу же это выяснил: подо мной растекалась лужа, голый каменный пол не мог сделать ничего, чтобы ее сдержать, и вид того, как я отдаюсь освобождению настолько всецело, заставил меня задрожать и обхватить себя рукой у основания, там, куда не дотягивалась нога лорда Голдена из-за неудобного угла. Он несколько недовольно цыкнул, и я тут же отнял ладонь, но мой член дернулся, преследуя прикосновение, и я знал, что он почувствовал движение под своей стопой. Вскоре поток замедлился, а затем и вовсе приостановился: со своего места я видел, как лужа становилась больше, растекаясь по краям, и малой частью своего сознания беспокоился за лежащий рядом ковер и то, что именно мне придется убирать это, но тревоги эти были столь далеки от нынешнего наслаждения, что я не мог сосредоточиться на них. Мое дыхание вырывалось толчками, неровными и шумными, и даже тепло пламени не спасло меня от дрожи, когда влажная ткань штанов стала постепенно остывать и становится неприятно мокрой, липкой. Свободная нога лорда Голдена выдвинулась вперед, и каблук его ботинка с тихим шлепком лег на влажный пол рядом с моим бедром. Его большой палец прошелся по моей скуле. — Как тебе это понравилось, Любимый? Его собственное имя, обращенное ко мне, отозвалось дрожью во всем теле, глухим желанием, жгучим до боли. Я не нашел в себе слов, и он вдруг не стал их требовать — вместо этого он сам ответил на свой вопрос, потирая кожу моего лица. — Мне очень понравилось. Ты казался таким напряженным весь вечер, и я рад, что ты наконец смог расслабиться. Разве тебе теперь не хорошо? Разве ты не чувствуешь себя лучше? — Любимый, — беспомощно выдавил я, но в этот раз мне не позволили улизнуть от ответа. Его тонкие пальцы скользнули ниже, и он схватил меня за подбородок так резко, что мои бедра вновь дернулись, преследуя ту короткую вспышку наслаждения, но столкнулись лишь с его вновь прохладной ступеней. Я вздохнул и скомканно ответил. — Нет. Я не чувствую себя лучше. Я все еще напряжен. Любимый. Пожалуйста. Пожалуйста. Ты говорил о награде. Я знал, что звучу неподобающе, умоляюще, так, как постыдился бы любой мужчина моего возраста, однако ничего не мог поделать с этим и, что удивило меня, ничего и не хотел в этом менять — легкая довольная улыбка на лице лорда Голдена не сменилась насмешливой от моего жалостливого тона, и он казался более чем довольным моей мольбой. Это избавило от стыда и меня тоже, и я издал тихий звук, похожий на скулеж раненого волка, и наклонил голову в сторону, обнажая шею. Глаза лорда Голдена жадно потемнели. — Вставай, — коротко приказал он, и я пошатнулся от того энтузиазма, с которым взялся за это дело. Лорд Голден мягко рассмеялся и подхватил меня под локоть, помогая выпрямиться. Мои колени протестующе заскрипели, и запоздалая боль и онемение нагнали меня, когда я прислонился бедрами к столу. Стиснув зубы, я проигнорировал эти ощущения, отложил их в сторону, все еще болезненно возбужденный. — Такой послушный. Его воркование заставило меня вцепиться пальцами в край стола, смять случайный лист бумаги. Мысль о том, что на нем мог остаться след испачканных мной же пальцев, пронеслась по моему телу желанием, и я развел ноги в стороны, когда лорд Голден придвинул стул ближе и расположился между них, будто готовясь к долгожданному обеду. Он облизнул свои тонкие губы, и я пропал в мелькании его языка, такого юркого и ловкого не только в постели, но и за пределами ее. — Ты был таким хорошим для меня, — лорд Голден стянул перчатку с руки, свободной от серебра, и тут же приложил ее к моим мокрым штанам, к самой ширинке, все также выпирающей в надежде получить желанное облегчение. Похвала, как это часто случалось со мной, чаще, чем я готов был признать, вынудила меня подавиться тихим выдохом, и я знал, что не сумел скрыть от него свою реакцию. — Так долго терпел. Больно? Он вдавил ладонь в очертания моего члена, так плотно, что мне почти казалось, что он обхватил его без преград между нами, и я выругался, а затем вспомнил его вопрос и кивнул. — Да, — сумел выдавить из себя я, и прикрыл глаза от облегчения, когда лорд Голден, довольный моим ответом и, вероятно, тем, что сумел довести меня до столь явной грани отчаяния, принялся избавлять меня от брюк. Ремень упал на пол с тихим звоном, сопровождавшимся едва ощутимым всплеском. Я поморщился, но не стал возражать, отвлеченный скольжением влажной ткани по моей кожи, явно натужным. Кое-как я оторвал свои руки от стола, будто страдающий жаждой человек от чашки, но только получил по пальцам, когда попытался помочь. Мне ничего не оставалось, кроме как откинуться и позволить лорду Голдену делать всю работу, впервые не взыскивая со своего нерадивого слуги. Он не стал избавлять меня от штанов полностью, вместо этого спустив их только для того, чтобы высвободить член. Он выскочил из-под пояса почти постыдно быстро, малиновый на кончике и такой твердый, что ударился о низ моего живота, оставляя влажный след. Лорд Голден посмотрел на меня снизу вверх, слегка приподняв брови — будто обвиняя в том, как сильно я его желал, и я встретил его взгляд также прямо, обвиняя в том же — посмотри, до чего ты меня довел, посмотри, как я изнываю для тебя, как невозможно хочу. Не знаю, уловил ли он то, что я пытался показать лишь своими глазами, но он едва заметно залился румянцем и сглотнул, а затем, все также одаривая мое лицо пристальным вниманием, наклонился и взял кончик в рот словно желаемое лакомство. Эту битву я проиграл. Хотя это был не первый раз, когда он вытворял подобное со мной, сегодня это ощущалось иначе, острее, и первая же полоса, что он вывел своим языком от основания и до конца, заставила меня выругаться громче, чем я планировал. — Язык, — предупредил меня он, отстранившись и показательно нахмурившись. Я не мог поверить, что он отчитывает меня за мой словарный запас прямо сейчас, и лишь слабо и обвинительно повторил за ним: — Язык. Лорд Голден улыбнулся и вернулся к работе. Я проклинал и возносил его мастерство, ненавидел и обожал каждую секунду сладострастной муки и не знал, чего желал больше: чтобы это закончилось как можно скорее или продолжалось вечность. Светлые волосы лезли ему в лицо и я убирал их ему за спину дрожащими руками, оборачивал пряди вокруг своего кулака и натягивал в слабой попытке восстановления контроля, такой слабой, что она не была убедительной ни для меня, ни для него, ведь мы оба знали, что мое удовольствие, моя жизнь и моя судьба лежали в его руках. Его скулы прорезались сильнее в бледном свете пламени, когда он проглатывал меня особенно глубоко и делал что-то невообразимое своим языком, что заставляло меня ронять слепые молитвы и видеть звезды, почти чувствовать их у себя на губах и в сердце. — Шут, — позвал его я, когда не смог больше вспомнить того, как должен был его звать. — Любимый. Любимый. Любимый шут. Все смешалось в моей голове, закружилось вихрем и осело метелью, а он лишь издал вопросительный звук, такой невинный и такой головокружительно прекрасный, что я сумел лишь сжать руку крепче в его волосах. — Я-я… Любимый. — Я знаю, — его шутка была неуместной и мне было несмешно, когда он отстранился, оставляя меня глотающим воздух. Мой член блестел от его слюны и был еще более алым, чем до того, как познал блаженство его рта, и я знал, что скоро этому придет конец, что я разольюсь новой волной удовольствия, и желал лишь того, чтобы он разделил со мной этот миг, не выпускал меня из своих рук в такую важную и в то же время обыденную секунду. — Ты близко, не так ли? Я отчаянно закивал, и он оставил нежный поцелуй на кончике моего члена, скорее дразнящий, чем успокаивающий, и я дал ему об этом знать, бросив на него раздраженный взгляд. Это нисколько не смутило Шута, наоборот, подстегнуло его еще больше, и он обвел расщелину языком, медленно и неторопливо, будто у нас было всё время в мире, и когда он смотрел на меня вот так, я почти верил, что это правда. — Прекрати, — попросил его я, имея в виду, что хочу, чтобы он продолжил, чтобы закончил то, что начал и дал мне то, что обещал. Шут склонил голову набок, а затем слегка отодвинулся. На секунду я испугался, что он не уловил того, что я имел в виду на самом деле, что он не понял, что я не хочу, чтобы он прекращал, а затем он открыл рот и поднял руку, сжимая мои пальцы в его волосах сильнее, и все встало на свои места. Я начал неспешно. Вопреки уверенности, блестевшей в его глазах, я не хотел торопиться и сделать ему больно, и в то же время едва ли мог терпеть. Первые два толчка были пробными, третий — более резким, но все еще аккуратным, а дальше я потерял себя в его губах. Те влажные звуки, что издавало его горло, или то, как упала тень от ресниц на его щеки, когда он закрыл глаза, или то, как незаметно его ладонь испарилась с моего бедра и нашла себе место на его собственном, нет, ровно посередине между его бедер, там, где его желание было скрыто брюками. Я почувствовал новую волну воодушевления, когда осознал, что он собирается сделать это вместе со мной, разделить удовольствие, пройти и по этому мосту рука об руку, всегда и во всем вместе, равно как и сейчас. — Шут. Ты так прекрасен, Шут, — шептал я, и он задыхался моим членом, но не отстранялся. — Шут. Мой тон изменился, и он почувствовал это, не мог не почувствовать, и вновь открыл глаза. Они были ленивыми, как у сонной кошки, но я ни с чем бы не спутал искру желания в его глазах или те звуки, что наполняли комнату от соприкосновения его руки с собственной кожей. Я знал, что моя хватка на его волосах не может быть безболезненной, но понятия не имел, как отпустить, так что мне оставалось только сжимать крепче и прижимать его к себе. Удовольствие отдало в кости внезапно, как иногда падает с неба звезда, удивив тебя и заставив пожалеть, что ты не предугадал этот момент раньше, не успел тщательнее обдумать желание, не сумел запомнить ту секунду, в которую она упала. Я успел лишь пробормотать что-то среднее между предупреждением и мольбой, а после вздрогнул так сильно, что кубок опрокинулся и упал со стола со звоном. Низ моего живота свело так сильно, что бедра выдвинулись вперед, заталкивая мое удовольствие глубже в горло Шута, туда, где он никогда бы не смог от него отмыться или избавиться. Я выпустил его в ту же секунду, в которую пришел в себя достаточно, чтобы вспомнить, что мог нечаянно его ранить, однако на его лице не было недовольства, и еще меньше там было боли. Наоборот, он выглядел довольным, словно сытый кот, и меня прошибло дрожью в последний раз, когда он высунул язык и гордо продемонстрировал мне то, что сумел им словить. Поцелуй был грязным, почти животным, и никогда раньше я не был так рад быть ближе к волку, чем сейчас. Я истязал его рот нещадно второй раз за вечер, в этот раз своим собственным, слизывая свое семя, покусывая край его губ, выводя языком нежные узоры. Шут застонал мне в рот, и я вспомнил, что он все еще был не удовлетворен, все еще преследовал свою собственную вершину. Я положил руку на его бедро, вопрос, а не принуждение. — Да, да, — выдохнул он, и мои пальцы юркнули под ткань его брюк. Там было тесно и влажно, и я быстро накрыл его руку своей, а затем сдвинул в сторону за ненадобностью — все те разы, что мы разделяли желание и страсть вместе, научили меня тому, что безотказно заставляло Шута видеть звезды. Он уткнулся мне в плечо, дрожа и сжимая бедра, когда кончил, и я держал его в своих руках до тех пор, пока дрожь не смолкла, пока он не смог говорить вновь. — Неплохо, — скупо сказал он, и я, не выдержав, рассмеялся, и он последовал моему примеру. — Немного практики, Том, не помешает. Поражаюсь, кому ты служил до меня, если так халатно выполняешь все свои обязанности. — У вас просто высокие стандарты, — с фальшивой нотой обиды отозвался я и поспешно добавил. — Милорд. Он молчаливо погрозил мне пальцем, но в этом было столько же угрозы, сколько в пушистой лапке кота. Некоторые время мы так и сидели на полу в неясном полуобъятии, я — со спущенными брюками и он с рукой, потерянной в его собственных штанах. Шут поерзал. — Холодно, — пожаловался он, опуская взгляд к каменному полу под своими коленями, все еще влажному от моего освобождения. — И мокро. — Да, — я вздохнул, и не мог не обвинить его в ответ. — Это была твоя идея. — Которую ты совершенно не оценил. Абсолютно тебе не понравилось. Наверное, ты сейчас в ужасе. Я рассмеялся вновь и склонился к его лбу, оставив поцелуй слишком фамильярный для слуги, слишком нежный для случайного любовника и слишком заурядный для настоящего возлюбленного. — Так и есть, — сказал я. — Так и есть.