Два Стрэнджа на Бейкер-стрит

Поместье Кэррингтон-холл располагалось в часе езды от Лондона, в глубине Суррея, среди тёмных, мокрых от дождя деревьев, которые расступались перед длинной гравийной аллеей так неохотно, словно сам лес предпочел бы, чтобы сюда никто не приезжал. Дом — огромный, георгианского стиля, с темными окнами, в которых отражались фары машины, — производил впечатление здания, которое давно перестало надеяться на гостей и теперь просто молча стояло, дожидаясь, когда его наконец оставят в покое навсегда. — Знаете, — заметил Джон, выбираясь из машины и поднимая воротник от усиливающегося дождя, — если бы я писал готический роман, я бы начал ровно с этого дома. — Если бы вы писали готический роман, доктор Ватсон, — отозвался Шерлок, уже шагая к крыльцу с тем характерным наклоном вперед, который появлялся у него всегда, когда он чуял добычу, — я бы посоветовал вам добавить деталь, которую вы пропустили: в окне на третьем этаже горит свет, хотя весь остальной дом погружен в темноту, и этот свет — синего оттенка. Не электрического. Не свечного. Синего, как... — Как магия, — закончил Стивен мрачно, остановившись на полпути к крыльцу и глядя на упомянутое окно. Действительно, в одном из верхних окон мерцал слабый, неровный синий свет — тот самый оттенок, который Стивен слишком хорошо знал по собственному опыту: оттенок нестабильной, плохо контролируемой магической энергии. — Кто-то там работает с печатью прямо сейчас. — Значит, — Шерлок ускорил шаг, — у нас меньше времени, чем я думал. Дверь открыл дворецкий — пожилой человек с прямой спиной и лицом, на котором за долгие годы службы выработалось идеальное, абсолютно непробиваемое выражение «я видел всё, и ничто меня больше не удивит». Это выражение продержалось ровно до момента, когда дворецкий перевёл взгляд с одного гостя на другого и обнаружил два одинаковых лица. — Добрый вечер, — невозмутимо произнёс Шерлок, доставая визитную карточку, которая, как Джон знал по опыту, в девяноста процентах случаев была фальшивой. — Шерлок Холмс, детектив-консультант. Это доктор Ватсон, мой коллега. А это, — он указал на Стивена с лёгким, почти театральным взмахом руки, — мой... дальний родственник, доктор Стрэндж, прибывший издалека по очень срочному и очень личному делу к леди Кэррингтон. Касательно её недавнего приобретения. Особого приобретения. Того самого, которое сейчас, насколько я могу судить, — он на секунду поднял взгляд к потолку, в сторону мерцающего синего света, — создает в доме некоторые... технические неудобства. Дворецкий долго молчал, разглядывая визитку, потом Шерлока, потом Стивена, потом снова визитку — с видом человека, пытающегося решить, какое из противоречий в полученной информации беспокоит его больше. Наконец он отступил в сторону, пропуская гостей внутрь. — Леди Кэррингтон, — сказал он медленно, — никого не принимает уже много лет. Но в последние несколько дней она... — он сделал паузу, подбирая слово с явным затруднением, — она ждёт. Кого-то. Возможно, она примет вас именно потому, что ждёт кого-то, кто сможет объяснить происходящее. Прошу, следуйте за мной. И, — добавил он, понижая голос почти до шепота, что для дворецкого было почти равносильно крику, — пожалуйста, постарайтесь не шуметь на третьем этаже. В последние дни там... неспокойно. Холл дома был обставлен с тем тяжеловесным, потемневшим от времени великолепием, которое бывает только в домах, где деньги были когда-то, очень давно, и с тех пор тщательно охранялись, но не приумножались. На стенах висели портреты — десятки портретов, лица сменяющихся поколений семьи Кэррингтон смотрели на гостей сверху вниз с одинаковым, наследственным выражением сдержанного превосходства. Но внимание Стивена привлекли не портреты. — Здесь повсюду остаточная магия, — пробормотал он, медленно поворачиваясь на месте, и его глаза на мгновение вспыхнули тем же оранжевым светом, что и в хранилище музея. — Старая. Очень старая. Этот дом... — он замолчал, нахмурившись. — Этот дом был построен на месте, которое уже было... особенным. Задолго до самого дома. — Семейная легенда, — неожиданно произнёс дворецкий, не оборачиваясь, продолжая вести их вверх по широкой лестнице, — гласит, что первый лорд Кэррингтон купил эту землю у местного отшельника за бесценок, потому что все остальные считали место проклятым. Это было триста лет назад. С тех пор Кэррингтоны... интересовались подобными вещами. Профессионально, я бы сказал. — Он на секунду остановился перед массивной дверью на третьем этаже, из-под которой пробивался тот самый синий свет, теперь ставший заметно ярче и — Джон не мог отделаться от этого ощущения — будто бы пульсирующий, как сердцебиение. — Леди Кэррингтон, — произнёс дворецкий, тихо стучась, — к вам гости. Они... касательно кольца, миледи. За дверью что-то с грохотом упало. Затем послышались торопливые шаги, скрип отодвигаемой мебели, и наконец дверь распахнулась. На пороге стояла женщина — пожилая, но не дряхлая, с прямой осанкой и совершенно седыми, растрепанными волосами, которые явно не видели расчёски уже несколько дней. Её глаза — яркие, лихорадочно блестящие — метнулись по лицам гостей, и когда они остановились на Стивене, в них мелькнуло что-то, что Джон не сразу смог идентифицировать. Не страх. Не вина. Надежда. — Вы пришли, — прошептала леди Кэррингтон, делая шаг вперед и хватая Стивена за рукав мантии с неожиданной для её возраста силой. — Вы из них, да? Вы пришли помочь? Кольцо сказало мне, что кто-то придёт, оно показало мне ваше лицо во сне три ночи назад, я думала, что схожу с ума, но вот вы здесь, вы действительно здесь, вы можете... вы можете его вернуть? Пожалуйста, скажите, что можете его вернуть. Стивен медленно высвободил руку, стараясь не делать резких движений — он узнавал это состояние, видел его десятки раз у людей, прикоснувшихся к силам, которые им не принадлежали и которые они не понимали. Отчаяние, смешанное с одержимостью. Опасная, нестабильная смесь. — Леди Кэррингтон, — сказал он мягко, тем самым голосом, которым когда-то, ещё будучи нейрохирургом, разговаривал с напуганными пациентами перед операцией, — я здесь, чтобы помочь. Но мне нужно понять, что именно произошло. Кого вы хотите вернуть? Леди Кэррингтон отступила на шаг, и из-за приоткрытой двери на них обрушился свет — яркий, синий, дрожащий, исходящий от небольшого алтаря в центре комнаты, на котором, в окружении свечей, мерцающих рун, начерченных мелом по полу, и разбросанных книг с пожелтевшими страницами, лежало то самое темное кольцо. Оно пульсировало — медленно, ровно, как бьющееся сердце, и с каждым пульсом по комнате прокатывалась едва заметная волна — Стивен почувствовал её кожей, как порыв ледяного ветра, хотя ни одно окно в комнате не было открыто. — Моего мужа, — сказала леди Кэррингтон тихо, и в её голосе, дрожащем и сорванном, прозвучала такая глубина горя, что даже Шерлок — Джон заметил это с некоторым удивлением — на секунду застыл, не находя слов. — Эдвард умер пятнадцать лет назад. Но кольцо... кольцо показало мне, что где-то — в одном из миров, которые оно соединяет — есть место, где он жив. Где он не садился в ту машину пятнадцать лет назад. Я просто хотела... — её голос сорвался совсем, — я просто хотела увидеть его ещё раз. Хоть на секунду. Я не знала, что это будет так... — она беспомощно махнула рукой в сторону окна, за которым в темноте над лесом, далеко на горизонте, расползалось едва заметное, но безошибочно узнаваемое сияние — рваное, мерцающее, неправильное, как трещина в стекле, подсвеченная сзади. Стивен медленно подошёл к окну и долго смотрел на это сияние, и выражение его лица — Джон, наблюдавший за ним, мог в этом поклясться — было выражением человека, который видел нечто подобное раньше, и ничем хорошим это «раньше» не закончилось. — Это трещина, — сказал он тихо. — Настоящая трещина между мирами. Не портал — портал контролируется, открывается и закрывается. Это... разрыв. И он растёт. — Сколько у нас времени? — спросил Шерлок резко, и весь прежний театральный азарт в его голосе сменился чем-то значительно более жёстким, деловым — тем тоном, который появлялся у него только тогда, когда ставки становились по-настоящему высокими. Стивен не сразу ответил. Он смотрел на разрастающееся сияние над лесом, на пульсирующее кольцо на алтаре, на лицо несчастной, отчаявшейся пожилой женщины, которая просто хотела попрощаться с любимым человеком и вместо этого, сама не понимая того, начала разбирать стену между реальностями голыми руками. — Часы, — сказал он наконец. — Может быть, меньше. И если эта трещина дойдёт до критической точки... — он повернулся к остальным, и в его взгляде была абсолютная, спокойная серьезность человека, привыкшего сообщать плохие новости и при этом не терять головы, — она не остановится на этом доме. Она не остановится на Лондоне. Она будет расширяться, пока не поглотит всё — пока границы между этим миром и буквально всеми остальными не перестанут существовать вовсе. И тогда, — он сделал паузу, — тогда уже не будет иметь значения, чей это мир. Они просто... смешаются. Все. Одновременно. Навсегда. В комнате, освещенной пульсирующим синим светом, на мгновение стало абсолютно тихо — настолько тихо, что было слышно потрескивание свечей и далёкий, едва различимый гул, доносившийся из окна, гул, который, Джон только сейчас понял, не был ни ветром, ни дождём, а чем-то совершенно иным: звуком, с которым где-то очень далеко рвалась сама ткань реальности. — Что ж, — произнес наконец Шерлок, и в его голосе, несмотря на серьезность момента, прозвучала та особая, неубиваемая нотка — нотка человека, который перед лицом конца света первым делом думает: «как интересно», а уже потом — «как это остановить», — кажется, доктор Стрэндж, у нас появился крайний срок. И, — он повернулся к леди Кэррингтон, и его взгляд внезапно смягчился, превратившись в нечто, что Джон видел крайне редко — настоящее, не показное сочувствие, — и кажется, миледи, нам всем нужно поговорить о том, как закрыть эту дверь так, чтобы при этом никому не было причинено... дополнительной боли. Включая вас. Леди Кэррингтон медленно опустилась в кресло у алтаря, и впервые с момента их прибытия её плечи поникли — не от усталости, а от того особого, тяжелого облегчения, которое чувствует человек, наконец признавшийся себе в том, что зашёл слишком далеко, и теперь, хотя бы, рядом есть кто-то, кто, возможно, поможет всё исправить. — Я не хотела, — прошептала она. — Я просто хотела увидеть его. Один раз. — Я знаю, — сказал Стивен тихо, опускаясь на колени рядом с её креслом, чтобы оказаться на одном уровне, и в этом жесте было что-то такое, что заставило Джона — закалённого военного врача, повидавшего слишком много, чтобы легко растрогаться, — почувствовать неожиданный комок в горле. — Я знаю, каково это — хотеть вернуть кого-то. Поверьте мне. Я знаю это лучше, чем кто-либо. И в этот момент, словно в ответ на его слова, кольцо на алтаре вспыхнуло особенно ярко — и где-то в темноте за окном, над лесом, раздался звук, который Джон не забудет до конца жизни: глубокий, низкий гул, похожий на стон, с которым сама ночь как будто на секунду треснула пополам. Часы пошли.